Прачечная потусторонних услуг

Глава №4. Туда и обратно

Хоронили в закрытом гробу. Далеко — на Алтуфьевском кладбище. Шел дождь. Мужчины матерились одними губами, закапывая яму.

Глина липла к лопатам.

Отец вернулся из командировки позже, хотя, наверное, мог бы успеть попрощаться, но да какая теперь разница? Они не разговаривали. Та их беседа в больнице превратила давнюю трещину в отношениях в пропасть. Она — Вадим решил больше не произносить слово «мама» — была неотъемлемым звеном их семьи, объединяющим двух мужчин. Теперь звено покоилось под старым вязом в полутора метрах под землёй.

На десятый день после похорон отец зашёл в его комнату.

— Знаешь, остались кое-какие сбережения… Давай разменяем квартиру? Чтобы тебе и мне. Ты уже взрослый.

— Давай.

Чтобы пережить эти чёрные дни и не сойти с ума, Вадим глотал таблетки горстями. Таблетки помогали.

Устроился на работу. Без образования его никуда не брали, и вдруг взяли на склад в торговый центр. Там работали такие же пацаны, но Вадим, пропустивший пять лет, выпал из коллектива тоже. По сути, так и остался двенадцатилетним подростком. Не понимал шуток, не разделял интересов. К нему сначала присматривались, а потом записали в лузеры. И дома, и на работе он остался совершенно один.

Шло время.

Квартиру разменяли. Ему досталась старенькая хрущёвка в Черёмушках. Дом сильно нуждался в ремонте, но сердобольные пенсионеры держали его в образцово-показательном состоянии — хотя бы внешне. Впрочем, возвращаться сюда он предпочитал только на ночь. Днём от мрачных мыслей спасала работа, вечером — долгие, утомительные прогулки. Он наблюдал за чужими жизнями, заглядывая в освещённые окна первых этажей, представляя чужие, счастливые миры за цветными занавесками. Всё что угодно, лишь бы не оставаться наедине с собой. Намотав километров десять, валился без сил и засыпал мёртвым сном. Утро — и всё по новой.

Выходные превратились в пытку. Без друзей, без родных, без целей — он не знал, куда себя деть, и начал прикладываться к бутылке. Интересным образом с алкоголем сочетались таблетки — они притупляли остроту восприятия, задвигая боль подальше в подсознание. Но настал день, когда пузатый пузырёк опустел на две трети. Идти в больницу за новым рецептом не хотелось. Да и привыкание к пилюлям настораживало. Вадим стал самовольно снижать дозу. Вместо четырёх пилюль — две, потом одну, и только перед сном.

Вскоре была выпита последняя.

Следующим утром Вадима разбудил умопомрачительный запах яичницы. На кухне бормотал телевизор. Сквозь сон он уловил привычный стук тарелок — мама старалась не будить домашних, дать им поваляться лишние пять минут. Он улыбнулся, не открывая глаз. Потом потянулся на запах. Захотелось обнять мамочку, как в детстве, когда руки доставали только до её талии, прильнуть и ходить за ней хвостиком, не отпуская.

Не вполне проснувшись, распахнул кухонную дверь:

— Мама?

— С добрым утром, сынок!

Его с такой силой отшвырнуло к стене, что та гулко содрогнулась. Сон как рукой сняло. На кухне стояла миловидная старушка в светлом переднике: тоненькие иссохшие руки, глубокие морщины и модная у бабушек химическая завивка на фиолетовых волосах. Про таких ещё говорят — божий одуванчик.

Всё бы ничего, если бы она не была призраком.

Отступая, слышал, как зубы во рту выстукивают.

Старушка застыла, забыв поставить на плиту призрачную сковородку.

— Сынок?

Её добрый голос вступал в чудовищное противоречие с сущностью. Вадим шумно выдохнул, отмахиваясь от видения. Сердце заколотилось, отдаваясь в горле. Снова галлюцинации? Выходит, с головой и впрямь не всё в порядке. От старушки веяло могильным холодом, а один взгляд на её дымчатое тело вызвал тошноту — мерзкая противоестественность. Всем своим существованием она противоречила законам бытия — шла с ними в разрез. Недопустимый, отвратительный, богомерзкий феномен.

Призрак поставил сковороду, вытер руки о фартук.

— А ну быстро умывайся, а не то всё остынет!

Вадиму не нужно было повторять дважды, он и сам просчитал, ванную — надёжным укрытием, тем более там с вечера осталась одежда. Громко, щёлкнув защёлкой, он немного успокоился, хотя фанерная дверь — стукни — развалиться, вряд ли могла стать препятствием для духа, победившего смерть. Трясет. Он костерил свою неуклюжесть, не попадая ногой в штанину, а футболку натянув задом наперёд. С кухни доносились мирные звуки, но кто знает, что творится в головах у привидений? Волны мурашек от макушки к пяткам.

Защёлка издала громкий «Клац!». Только бы призрак не услышал! Юркнув в коридор, он схватил кроссовки, запутался в цепочке, взмок от страха, чуть не задохнулся, и, перепрыгивая три ступеньки за раз, сбежал-таки из проклятой квартиры.

Вывалившись во двор, он дышал, как рыбка, вывалившаяся из аквариума — часто, испуганно, бессмысленно. Рухнул на гнилую лавку. В глазах темно, в висках стучит.

Что это было? Почему видения вернулись? Что-то не так. Неужели Эд и другие призраки в больнице были настоящими? Нет. Бред, конечно. Голова шалит… Вадим безучастно изучал потрескавшийся асфальт под ногами. Как же хочется курить, но сигареты дома. Сможет ли он когда-нибудь вернуться в квартиру?

— Молодой человек, разрешите присесть? — спросил пожилой интеллигентный мужчина.

— Да… Конечно…

— Премного благодарен.

Вадим взглянул на него — и новая волна паники накатила теперь от копчика к макушке. Не думая, он вскочил, попятился, споткнулся, упал, расцарапав ладони, но не чувствуя боли, рванул прочь. «Господи, спаси и сохрани…» — шептали онемевшие губы. Перед глазами стояли белёсые, пустые глаза призрака, прятавшего улыбку в пышных казачьих усах.

«А я всегда считал призраков — ночными созданиями!»

Всё перепуталось. Снова. Мир, каким он знал его все эти двенадцать, а вернее почти восемнадцать лет исчезал. Просачивался песком сквозь пальцы — не удержишь. В том знакомом мире не было привидений, там жила мама, а он сам ехал на лето в пионерский лагерь полный беззаботного счастья.

Бежал долго, скачками преодолевая лужи, оставленные ночным дождем. Когда силы иссякли, а голова начала кое-как соображать, Вадим остановился. Парк, сквер, старый двор — где он? Вокруг взрослые яблони, пушистая трава с проблесками одуванчиков приглашает присесть. Слепящее солнце еле пробивается сквозь тёмно-зелёную умытую листву, краски сада насыщенные не выжженные, как на рисунке маслом. Он наклонился, упёршись руками в колени, и просто дышал.

Если призраки реальны, почему они не появлялись все эти недели? Может, они понимали, что ему и так хреново, и не хотели тревожить? Чушь. Тогда что? Болезнь? Но разве может болезнь отступить на месяц, чтобы потом вернуться? Или может? Таблетки. Вот в чём дело! Пока глотал таблетки — призраков не было. Не было и болезни!

— Дяденька, вы чего? — писклявый детский голосок из-за спины.

— А-а-а! — Вадим вскрикнул от неожиданности, увидев худющую девочку-привидение в коротком платьице.

— Дядь? — удивилась маленькая нежить.

— Изыди! Прочь! Прочь!

Он снова шлёпнулся на землю, отползая задом, проваливаясь пальцами в грунт. Кое-как поднялся и бросился бежать, услышав в след:

— Дурак какой-то…

Сколько их, чёрт возьми? Почему так много? Слишком много! Каждая новая встреча с покойником вгоняла его всё глубже в пропасть кошмарного помешательства. Чувствовал себя посреди огромного озера: берегов не видно, тонешь, зовёшь на помощь, но помощи нет и не будет, сам виноват — заплыл слишком далеко.

Между деревьями мерещились туманные тела мертвых. Некоторые плотные, почти живые, другие напротив — полупрозрачные, неуверенные, как детские воспоминания. Среди дымных образов маячили дети, старики, девушки, парни, даже несколько собак. Вадим ловил их удивлённые взгляды и жалел, что не может бежать быстрее. В конце концов, он просто опустил глаза, сосредоточившись на дороге, лишь бы не видеть их.

Воронцовский парк закончился, начались спальные районы. Он помнил эти места — минут десять до метро «Новые Черёмушки». Вадим не размышлял — решение пришло само, будто лежало на поверхности: ехать в больницу. Да, ему совсем не хотелось туда возвращаться, но там Борис Сергеевич и этот «медведь в халате» обязательно, поможет. Выпишет лекарства. Вылечит. Не может же случай Вадима быть уникальным? Наверняка такое уже случалось раньше. Решение есть. Лечение есть. Да и некуда больше бежать.

В метро тоже расхаживали призраки, но иные. Некоторые совсем не походили на людей. В их взглядах не осталось ничего человеческого. Они бесцельно брели по платформе, утратив всякую связь с реальностью. Их конечности растворялись в воздухе, а сами они напоминали прозрачный целлофановый пакет, подхваченный ветром. Вадим во все глаза глядел на них, как кролик на удава. Все мысли отошли на задний план. Остался только холодный озноб души.

На эскалаторе, в трёх метрах от него, спускалось привидение молодой девушки. Она почувствовала живой взгляд и обернулась. Вадим застонал, оседая на ступеньки: правая сторона её тела была изуродована — кожа содрана, раздробленные кости торчат. Девушка погрустнела, отвернулась, замерцала. В вагоне призраки ехали рядом с живыми. Вадим должно быть побледнел настолько, что кто-то из плоти и крови уступил ему место. Не поблагодарив, он рухнул на сиденье, зажмурился, притворившись спящим. Самое подходящее время, чтобы обдумать происходящее, но он не мог думать, он мог только бояться.

Больница за несколько недель нисколько не изменилась, будто он вышел отсюда только вчера. Проигнорировав окошко регистратуры, сразу рванул на второй этаж, прошёл мимо окликавшей его медсестры с нелепым начёсом — её раньше тут не было, — подошёл к двери с табличкой «Главный врач» и постучал.

— Чем могу помочь? — перед ним стоял врач с орлиным профилем и холодным взглядом.

— Вадим Крымов, — представился, смутно припоминая доктора. — Я здесь лежал несколько недель назад. Позовите главврача, мне нужно с ним поговорить.

— Я и есть главврач. Проходите.

Вадим удивился, обдумывая сказанное на автопилоте вошёл в кабинет, сел в кресло.

— А где Борис Сергеевич?

— Молодой человек, вы разве газет не читаете?

— Не понял…

— Об этом… — врач задумался, подбирая нужное слово, — инциденте, уже почти месяц трубят в СМИ.

— А что случилось?

— Видите ли, расследование ещё идёт, подробности мне не известны, но Борис Сергеевич и все медсёстры его смены… скончались. При невыясненных обстоятельствах.

Вадим остолбенел.

— Что⁈

— Умерли почти месяц назад…

— Но как? Все вместе? Все умерли⁈

— Есть версия, что они стали жертвами неизвестного вируса. От первых симптомов до летального исхода прошло всего несколько суток…

— Господи, боже мой…

Он не знал, что и думать. Разве возможно, чтобы врачи, которым подвластны все болезни, у которых доступ к лекарствам от всего, вот так, ни с того ни с сего погибли? Вспомнил огромного добродушного врача, к которому проникся бесконечным уважением. Вспомнил лица сестёр. Теперь мертвых. Было в этом что-то иррациональное. Вадиму почудилось, что ему известен ответ на эту загадку, — простите, а когда они умерли?

— Двадцать восьмого августа.

— Вы уверены?

— Да, абсолютно точно. Кстати, я помню тебя, когда ты выписался?

— Двадцать шестого.

Вадим сам испугался сказанного. Они с врачом уставились друг на друга. Оба уловили какую-то взаимосвязь.

Врач первым отвёл взгляд.

— Мне хотелось бы с твоей помощью, кое-что прояснить. Ты же не будешь против? — не дожидаясь ответа, поднял трубку и набрал одну цифру. — Охрана?

Вадим всё понял — охрану вызывают для него. Вскочил и пулей вылетел из кабинета. Бежать через центральный холл — самоубийство. Он помнил, где пожарный выход. Длинный тёмный коридор, большое помещение, снова коридор… и злополучная оранжерея.

— Ва-а-адик, здра-а-авствуй! — растягивая слова, пробасил знакомый голос сзади. — Всё же заглянул? Навестил?

У Вадима отлегло от души, он остановился. Улыбнулся — и как он мог поверить наглому врачу, конечно, никто не умирал, вот он — Борис Сергеевич, сейчас всё пойдет, так как надо. Ему выпишут таблетки, галлюцинации прекратятся…

— Борис Сергеевич, как я рад вас вид…

За его спиной висело гигантское облако молочного дыма, настолько плотное, что, казалось, его можно потрогать. Призрак главврача. Вадим устал бояться. Просто обмяк, без сил отступил к стене, сполз по ней на пол и горько заплакал.

— Вадим, что же ты? — добродушно басил призрак. — Мужчины не плачут.

— Ой, девочки, да это же наш Вадик! — раздался знакомый голос медсестры. — Ну, тот из пятнадцатой палаты — коматозный!

— Точно!

— Валь, позови Зою, пусть бежит — у нас гость!

— Вадик, чаю хочешь?

Его обступили призраки. Вадим задыхался в их дымной белизне. Отгонял прочь руками, пытался отползти, но наткнулся на чью-то ногу. Воздуха не хватало, он судорожно хватал его ртом, да бестолку. Голова раскалывалась. По лицу текли слёзы и сопли.

— Уходите прочь! Вы все мертвы! Вас не существует! — орал Вадим в пустоту, которая была полна ими. В мире остался только он и миллионы бесплотных теней, говорящих невпопад. — Уходите! Я не могу больше! Умоляю, оставьте меня! Я не хочу вас видеть!

Он сжался у стены, зажимая ладонями глаза и уши.

— Мальчик мой, выглядишь ты неважно… — с заботой произнёс призрак главврача.

— Может, капельницу поставить? — подхватила медсестра.

— Или таблеточку дать?

— Бедный ребёнок!

— Говорят, у него мама умерла.

— Вот горе-то…

Голоса мёртвых просачивались сквозь пальцы, звучали прямо в голове. Они говорили, говорили, говорили. Пахли смертью и сырой землей. А голова взрывалась болью. Носом пошла кровь. Потусторонний гомон не умолкал. Вадим начал раскачиваться, ударяясь лбом о стену.

— Оставьте меня в покое. Вас нет. Идите прочь!

Удар — вспышка густой боли. Удар — ещё одна. Удар. Боль. Боль на секунду заглушала голоса. Всего на секунду — но это уже что-то. Блаженная, оглушительная тишина. Он бился снова и снова, словно колокол, призывающий к молчанию. По переносице защекотала струйка крови. Он ударил ещё раз — и снова тишина. Раньше он и не подозревал, что тишина может быть такой ценной.

Постепенно происходящее вокруг потеряло всякий смысл. Сквозь пелену беспамятства ему почудился лёгкий укол в плечо, и пелена поползла, поглотив всё. Призраки исчезли. Замолчали. Да здравствует тишина.

Вадим пришёл в себя от того, что стало фантастически хорошо. Неоднозначное ощущение. С одной стороны — вроде никакого удовольствия, но с другой ему так хорошо. Он приоткрыл глаза, не понимая, где находится. Кто-то в белом халате заглянул в лицо, погладил по щеке. Силы реагировать нет. Вадима расплющила невидимая стотонная плита. Руки и ноги онемели, наполнившись тысячами крошечных иголок. Прикрыв глаза, он начал падать.

Бесконечное падение поначалу пугало, но вскоре он растворился в удовольствии. Всё исчезло — кровать, белые стены, оковы тела. Свободное сознание парило в нереальном мире без людей, проблем и силы тяготения. Россыпи звёзд проносились мимо настолько быстро, что превращались в золотые, серебряные нити. Позади бесконечная пустота и впереди тоже, вот бы падать так целую жизнь.

Вероятно, он снова заснул или душа ненадолго отлетела от измученного тела, потому что, очнувшись, увидел за окном ночь. Вадима мучила жажда, но сил пошевелиться не было. Парализован? Палец на руке дрогнул — на это ушёл последний остаток воли. Язык прилип к нёбу. Пить. Пить! Он начал мечтать о ночном обходе, чтобы подошла медсестра поднесла стакан с водой— ледяной или тёплой, неважно.

Жажда.

В палату вошла медсестра с фонариком. Долго проверяла других пациентов. Господи, ну, когда же придёт его черед? Ура! Тусклый луч света наконец упал на его лицо. Но как ей сказать? Он попробовал прошептать: «Пить…» — но из горла вырвалось лишь бульканье. Медсестра не поняла. Стакан с водой стоял на расстоянии вытянутой руки на тумбочке — манящий, недосягаемый. Она наклонилась, вытерла платком его пересохшие губы — ну догадайся же! — нет. Погладила по щеке.

— Спокойной ночи, поправляйся, — прошептала она. — Я о тебе позабочусь.

Луч фонарика метнулся по комнате — обход окончен.

У Вадима началась беззвучная истерика. Тело не слушалось. Состояние напоминало то, другое — когда он очнулся от пятилетней комы. Нет — в прошлый раз было, пожалуй, лучше. Он снова закрыл глаза, и началось падение сквозь звёздную пустоту, но жажда не давала насладиться им.

Спустя несколько часов выжигающей сухости палату заполнил предрассветный серый свет. Вадим снова попытался дотянуться до стакана. Рука на этот раз медленно, нехотя подчинилась. С жадностью глотал воду. О, какой же она была вкусной — сладкой, прохладной. Лучшей в жизни.

Усталость накрыла с головой. Мысли — тяжёлые облака, медленно вплывали в сознании и так же медленно выплывали. Веки налились свинцом.

Ровный сон, без сновидений. Даже не сон — выключение мозга.

— Таня, этот сегодня уезжает. Мы ему ничем не поможем — клинический случай. Массовая гибель клеток мозга. Прогрессирующая шизофрения с суицидальными наклонностями — таких лечат в спецклиниках…

— Виктор Иванович, но он казался вполне вменяемым…

— Таня, вы же ещё не окончили институт?

— Нет…

— Вот именно. Откуда вам знать, как лечить таких, как он? Подготовьте приказ о переводе…

«Интересно, о ком они говорят?» — с трудом подумал Вадим. Приоткрыл глаза. Новый главврач смотрел на него с брезгливым презрением, ноздри орлиного носа подрагивали, словно учуял нестерпимую вонь. Доктор подкрутил регулятор на капельнице. Желание возразить, сказать, что с ним всё в порядке, и ему просто нужны таблетки, мгновенно испарилось. Снова навалилась знакомая стопудовая плита, выжимая последние силы. Вадим блаженно улыбнулся. Кайф. Мышцы расслабились. По ногам разлилось тепло, стало уютно и хорошо.

— Ой, Виктор Иванович, кажется, он обмочился…

— Таня, привыкайте иметь дело с клиническими девиантами. Они уже не люди. Я же говорил вам надеть на него подгузник…