Прачечная потусторонних услуг

Глава №5. Кровь на руках

С ней такое иногда случалось: стоило погрузиться в воспоминания, как из прошлого всплывало столько деталей, столько упущенных нюансов, что Арина проваливалась в нежданный сон и продолжала копаться в них уже за гранью реального. Вот и сейчас — уснула прямо в кресле.

Её разбудило лёгкое щекотание в голове. Где она? Ах, да — база, срочный вызов, но где же все? Справа на стойке для посетителей сидел Мирон — смотрел влюблёнными глазами кота с помойки. С тех пор как он поселился на базе, они немного сдружились. Точнее всех остальных Домовой люто ненавидел, а её просто терпел, иногда перекидываясь парой ничего не значащих фраз. Мирон оказался крепким орешком — ничего не рассказал о Ганталиане. Прад испробовал всё: заговоры, откровенная лесть, подкуп — в пустую. Домовой молчал как рыба, а если давили, принимался угрожать самоубийством, картинно закатывал глаза, падал в обмороки.

«Не Домовой, а актер Михаил Ефремов, ещё и похож».

— Не думал, что скажу это, — скрипучий старческий голос Мирона окончательно её разбудил. — Но здесь — в логове отродья, ты самая симпатичная

— Спасибо… Ой, а что это? — Арина провела рукой по волосам и не узнала их.

Длинные, смоляные волосы были заплетены в причудливую, сложную конструкцию. Мелкие косички у висков и лба поддерживали основную массу, убранную назад, а несколько тонких прядей спускались к щекам. Она подошла к зеркалу — ничего подобного раньше не видела. С этой прической она напоминала статную княжну какого-нибудь гордого горного клана. Легкий, почти невидимый макияж делал глаза бездонными, а подчеркнутые скулы, которых в реальности и в помине не было, придавали лицу холодную, властную силу. Себя она почти не узнавала.

— Домовой, это ты сделал⁈

— Я, — он отвернулся, — руки помнят… в прошлом, в хлеву всегда молодым кобылкам гриву в косы заплетал…

Параллель не смутила. Наоборот.

— Ой, Мирон, спасибо огромное! Никогда у меня не было такой чудесной причёски!

— Я… Это… Нечасто, не подумай, что прямо уж каждой кобылке… Да и то, ну в общем, если мне только хозяин по нраву, а так… ни-ни!

Арина начала пританцовывать у зеркала, а потом подбежала к Домовому и от души поцеловала его в щёку, потрепав по загривку. Мирон ссутулился, забормотал что-то невнятное, похожее на проклятия, но без былой злобы.

Он сильно изменился за время жизни на базе. Капитан как-то пояснил: внешность домового — прямое отражение его жилища. Если дом — брошенная лачуга, то и хозяин смахивает на бомжа, а если цивильное жильё… Уже на следующий день, после заселения, когда Домовой бесновался, выражая протест против нового места: разрушая технику и мебель, при этом матерясь на чем свет стоит. Все заметили — его шерсть начала лосниться, перестала напоминать свалявшуюся паклю, как у блохастой собаки. С каждым днём Мирон менялся. В конце концов, он успокоился, заплёл бороду в косы, почистился, где-то раздобыл новую одежду. Оставаясь наедине, коллеги шутили, что заполучили образцово-показательного Домового хоть и жутко вредного.

— Мирон, хочешь чаю? — как бы невзначай поинтересовалась Арина. Она его раскусила. Если к Домовому обращаться напрямую, он всегда огрызается — видимо, чует попытку влияния. Но если бросить фразу вскользь, между делом, есть шанс на адекватный ответ.

— С мёдом, еслив только, — буркнул спиной Мирон, — без меда ни-ни, собака я что ли на пдворье?

— Угу, я как раз из дома принесла липовый.

— Буду.

Арина еле сдержала улыбку, понимая, скольких сил стоил Домовому этот сдержанный ответ — сладости были его слабостью, как и у нее.

— Слушай, а ты не знаешь, где все?

— Не знаю и знать не хочу. Ненавижу вас! Ну, в смысле тебя чуть-чуть, а всех остальных сильно ненавижу! Взяли бедного Мирона, вырвали из родного гнезда…

Она вежливо перебила, потому что слышала эту песню сто раз.

— То есть никто не приезжал? Не звонил?

— Нет.

— Ну и ладно. Угощайся!

Арина разложила на столе имбирные пряники и чудесные шоколадные пирожные, тающие во рту. У Мирона загорелись глаза. Теперь уже он не смог сдержаться: подскочил к столу, отхлебнул чаю, потянулся к лакомствам — пальцы подрагивали — Домового мучила проблема выбора.

Богатый на сладости «завтрак» был подан недаром. Недавние воспоминания натолкнули Арину на любопытный эксперимент. Ещё раз, продумав беседу, она «случайно» обронила кусочек пряника на пол:

— Ой, какая я неловкая! Блин, как жалко… Такой вкусный был пряник и больше не осталось…

— Чё паришься? Доешь! — с набитым ртом пробормотал Мирон.

— Я бы с радостью, но мне нельзя…

— Чё эт нельзя? Земля нам мать, можно подобрать…

— Это вам можно. Ты ведь знаешь, я из Армении, наш народ живёт иначе, нам правила не позволяют, есть с пола, — реакции, которую ожидала Арина, не последовало, может Домовой не слышал? Она сделалась совсем печальной, — ах, как жаль… весь день испорчен! Терпеть не могу эти правила! Куда не плюнь — то нельзя, это запрещено — никакой жизни! Не спорь с отцом — отец всегда прав. Не влюбляйся — мужа тебе подберёт семья. Не гуляй позже девяти вечера… Правила, правила, правила!

Мирон равнодушно жевал.

Арина по-настоящему расстроилась — план не работал, оставался последний шанс. Она воровато огляделась.

— Ладно, здесь ведь никого кроме нас нет… Чёрт с ними — с правилами! — осторожно взяла упавший кусок пряника, медленно поднесла ко рту.

Длинная рука Домового с силой шлепнула её по ладони. Пряник отлетел в сторону, ударился о ближайшую стену, рассыпался на крошки.

— Правила нарушать нельзя. — заявил Мирон. Серьёзно посмотрел на неё. Потянулся за чаем. — Никогда не нарушай правила!

— Да я тебя умоляю! Что бы такого страшного случилось?

— Правила нарушать нельзя! Так завещали пращуры, так жили деды, так будут жить наши внуки. Правила нарушать нельзя! У каждого свои правила — чти их.

Настолько продолжительной беседы у них ещё не случалось. Арина сделала вывод, что Домовой добреет или глупеет от сахара. Решила продолжить игру.

Тяжело вздохнула.

— Ох, конечно, Мирон, тебе легко говорить: ты Домовой — для вас человеческие правила не писаны, я вообще сомневаюсь, что у вас есть какие-то правила… А я? После тридцати замуж уже нельзя — старая дева, красную помаду нельзя — сочтут шлюхой, высокий каблук нельзя — женщина не должна быть выше мужчины, брат у меня идиот, а прекословить ему нельзя — потому что мужчина! Всюду: нельзя, нельзя, нельзя! Сил моих нет жить по этим дурацким правилам!

Она печально уронила голову на ладони, успела заметить в глазах Домового намёк на подозрительность, поспешно достала из сумки зефир:

— Вот совсем забыла — кушай на здоровье!

Мирон чуть не подавился слюной, ухватил упаковку.

— Не грусти. Я-то кумекал у вашего народа впрямь какие-то лютые правила, а как послушал — бабьи сказки! И чего ж ты убиваешься? Вот у монголо-татар бабы вовсе ничегошеньки не решали: повернул зубами к стенке и пусть себе сопит, — Домовой заржал, так что липкие куски зефира полетели на стол. Поперхнулся, долго кашлял, в конце концов, продолжил, — или у вас же на Руси: уродится в семье немая припадочная девка, так её в полымя как ведьму, а звали только «бесноватой»…

— Мда, родился девочкой терпи… Не то что тебе… Никаких тебе правил! — с завистью покосилась Арина.

Домовой снова заржал.

— Не правда! Я бы с радостью превеликой с тобой местом махнулся! Вы люди — не знаете всего, что вам дадено! Не цените! У нас-то как раз правил целый воз и все нерушимые, все табу. — Он распрямился, словно давал присягу и затараторил.

— Хозяина уважай,

о бедах предупреждай,

подворье береги,

от волка стереги.

Хозяйке помогай,

в сметану молоко взбивай,

тесто поднимай,

печку разжигай.

Путь врагу в дом закрой,

детям на ночь песню спой.

Никому недолжным будь,

а коль должен — не забудь…

Это был триумф! Сахарный наркоз сработал! Вот оно то, чего не доставало! Домовой проболтался, выдав свои «правила мироздания», которые нельзя нарушить. Теперь главное — не спугнуть удачу и хорошенько обдумать. Мирон запоздало смекнул, что наболтал лишнего.

— Чёт я засиделся совсем, а ведь дел невпроворот, — засунул в рот остатки зефира, недоверчиво посмотрел на Арину, которая изобразила на лице выражение величайшей глупости, убежал в сторону стиральных машин.

«Никому не должным будь, а коль должен — не забудь» — повторила она про себя. Эта фраза наверняка значила намного больше, чем казалось, оставалось понять, как её использовать.

Прошло не меньше часа. Арина успела сделать уборку, дважды набрать номер Гиты, дважды услышать: «Абонент не абонент…», ещё раз выпить чаю уже холодного и устать. В половине одиннадцатого на лестнице послышались чьи-то быстрые шаги.

«Коллеги!» — хотелось крикнуть, но приветствие застряло в горле.

Дверь с грохотом распахнулась, сорвав китайский колокольчик. В помещение ворвались двое рослых мужчин в камуфляже, в чёрных маска с чёрными автоматами в руках. Принесли с собой черную злость.

— Кто вы⁈ — успела выдохнуть она, прежде чем первая пуля вылетела из дула.

Каким-то чудом, инстинктивно ей удалось скользнуть на пол, укрывшись за стойкой. Стена напротив, где ещё секунду назад отсвечивала её тень — покрылась дырами от пуль. Гипсокартон похрустывал, превращаясь в решето. Странно, но страха не было — только кристальная ясность в голове. Хорошо, что стойка литая — пули вязли в ней, отдаваясь в спину тупыми, ритмичными ударами. Тишина выветрилась. Прачечную наполнил адский оркестр: звон бьющегося стекла, грохот падающей техники, сухой, беспощадный стрекот автоматов. «Когда же у них кончатся патроны?» — промелькнула единственная связная мысль, пока она сжималась в комок.

— Чего ты ждёшь? Они ж нас прибьют! — перекрикивая шум, заорал в самое ухо Мирон, выскочивший из-за угла.

Со стойки свалилась прострелянная фарфоровая ваза.

— А что… Что я могу сделать⁈

Поднятые в воздух бумаги медленно падали им на головы.

— Так это ж, поубивай окаянных!

Слева от её лица шальная пуля почти пробила стойку. Острое стальное ядро хищно высунулось в сантиметре от уха.

— Я никого не убиваю! Я — девочка! Я не могу никого убить!

Новый грохот прокатился по прачечной, дрогнул пол — упала стиральная машина.

— А эти хлопчики могят и хочут! Прикончат, как пить дать!

Гасли лампочки на потолке, другие тревожно мигали.

Вдруг всё смолкло. Лязг металла о металл прозвучал оглушительно громко. Она с болезненной чёткостью представила, как эти двое сбрасывают пустые магазины и вставляют новые черные рожки.

— Думаешь, эта сучка ещё дышит? — спросил низкий прокуренный голос.

— Думаю, скоро перестанет, — ответил второй такой же равнодушный.

— Я приказываю вам замереть! Приказываю — не шевелитесь! — крикнула Арина, сильнее вжимаясь в холодный угол.

Звуки стихли. Выждав с полминуты, она осторожно выглянула сбоку. Тут же туда обрушился шкал выстрелов. Не может быть! Она ведь приказала! Раньше приказы всегда работали. Впрочем, на людях она экспериментировала мало.

— Я же говорил! Пришиби супостатов! — Домовой вплотную прижался к ней. Его мелко трясло. — Хиленький у тебя приказ, больно слаб! Чую у них кака-то защита, мож медальон, мож оберёг…

— Мирон, но ведь это люди. Я… Я не могу!

Мирон обернулся глянул огромными глазами — сплошные зрачки, неужели и у нее так же?

— Решайся сама, но помяни мое слово — зашибут тебя, а я к тебе пошто-то привязался, — его голос дрогнул. — Давненько не бывало у меня гожей хозяйки…

Арина прижалась к нему. Стенка за спиной приняла ещё несколько пуль, издала новый звук — хруст, по ней побежали трещины — времени размышлять нет. Арина зажмурилась.

«Господи, неужели я правда делаю это⁈» — чувствуя, как из самой глубины её существа, из вне по кончикам ледяных пальцев поднимается, пугающая волна силы. Она глубоко вдохнула, и голос её прозвучал низко, властно, как колокол:

— Я, Арпеник Ослонян приказываю вам — нападающие, раз и навсегда — УМРИТЕ!

Пол, стены и потолок содрогнулись, словно неподалеку что-то взорвалось. На пару вздохов её сознание помутнело, потом нечто огромное и неумолимое вышло из тела, выплеснулось в мир, забирая с собой все силы. В ушах зазвенело опустошение. В наступившей оглушительной тишине громко, очень громко, упали два тела. Как будто кто-то невидимый просто выключил их. Этот же кто-то увеличил силу тяготения? Ей никак не удавалось пошевелиться — руки, ноги налились тяжестью. Подскочил Мирон, прижался, поправил её волосы.

— Сестрица, ай молодец! Я сбегал, глянул — они мертвее мертвеньких, а мы живые! Мертвы… Живы! Смекаешь?

— Почему-то легче от этого не становится, — еле выговорила она, чувствуя тошноту. — Я как… как подстреленная.

— Пройдёт, обязательно пройдет!

— Не очень-то уверенно ты это говоришь…

Вдруг зазвонил стационарный телефон, радио-трубка валялась рядом, в неё тоже попала пуля — пластик растрескался, обнажив микросхемы. И как работает только?

— Алло, — прошептала Арина, прижимая трубку к уху липкой от пота рукой.

— Ара, дорогая, как ты? — взволнованный Прад, говорил быстро. — Тут такое дело, тебе нужно срочно бежать! Я пока не знаю, кто именно, но какие-то силы нам угрожают. Вадима ранили дома, Гита пропала, на меня навалился целый отряд спецназа… Неужели власти? Вряд ли. Невозможно! Короче говоря, поспеши, скоро они будут и у вас…

— Прад, — перебила она его, глядя на разруху вокруг, — они уже… были.

— ЧТО? — на том конце линии раздались хлопки. Прад часто дышал. — Чёрт, конечно, база — первое место, куда придут! Что произошло? Военные?

— Я не уверена…

— Угрожали? Тебя били? — его голос стал резким.

— Нет, — она с горькой иронией окинула взглядом простреленную стойку и усыпанный осколками пол. — Меня всего лишь расстреляли из автоматов.

— Чёрт, я не мог раньше позвонить. Быстрее говори, ты ранена?

— Нет, отделалась лёгким испугом, — она с трудом сглотнула ком в горле. — А вот прачечной потребуется капитальный ремонт.

— Плевать на прачечную, как всё было, где нападавшие?

Следующая фраза далась Арине с огромным трудом. Мысль о том, что она кого-то убила, не укладывалась в голове, но хуже всего было внезапно осознать, что почти не сожалеет об этом.

— Они мертвы.

Короткая пауза на том конце провода показалась вечной.

— Хм, — наконец произнёс Прад, и его голос смягчился. — Бедняжечка моя сахарная, прости, я не знал… Ладно, всё при встрече. Сейчас тебе нужно как можно быстрее выбраться оттуда. Я в…

В трубке раздались короткие, противные гудки.

— Прад? Прад? Алло! — Арина трясла трубку, словно это могло помочь. — Чёрт, и куда теперь бежать?

Подвижные брови Домового жили своей жизнью — он скакал по пыльному полу

— Может к тебе?

— Это глупо, Вадима ведь нашли в его квартире, значит, и ко мне придут…

— Твоя правда, — Мирон почесал затылок. — Тогда бежим в мой прежний дом, там куча потаённых уголков — схоронимся!

— Э-э-э, знаешь, мы тебе не говорили, но твой старый дом сгорел. Извини…

— А-а-а, ну и ладушки, — Домовой махнул рукой. — Тогда давай…

— Стоп. Не поняла, — силы медленно возвращались, она присела и крепко взяла Домового за плечи, — как это «а-а-а ну и ладушки»? Разве ты не должен бесноваться, впадать в ярость, материться почем зря, бить посуду… если она уцелела?

Домовой потупился, повёл ногой, расчищая мусор.

— Некогда…

— Как это «некогда»?

— Ну, как сказать… Короче, мне равно-поровну… Вы ведь меня с корнями выдернули, пересадили, хоть и не по доброй воле, но с тех пор для меня прошлый дом просто стены и кров — я к нему не привязан более, моё место туточки.

— Пипец, не мог раньше сказать? И какого чёрта, ты тогда нам устраивал истерики?

— Характер, — пожал плечами Мирон.

Арина закатила глаза. Кое-как поднялась, сморгнув темную пелену с глаз. Прачечная была полностью уничтожена. Светильники торчали из потолка на проводах. Мигающий свет раздражал, голова болела. Она быстрым шагом прошла в подсобку, схватила сумку и направилась к выходу.

— Постой! — остановил её Домовой, вцепившись в подол. — Нам потребуются магические штуки-дрюки!

— Какие ещё штуки? У Капитана наверняка всё с собой, идём!

В этот момент в сумке завибрировал мобильный. Сообщение от Прада: «Ара, возьми из моего кабинета пару безделушек — могут пригодиться. Резной жезл, коричневую мантию и две склянки из моего стола. О месте встречи сообщу позже».

Арина нахмурилась. Прад не сказал, как проникнуть в его кабинет за бронированной, хорошо защищённой дверью. Неужели догадался? Арина с детства обладала гипертрофированной внимательностью. Уже на третий день работы она знала коды от шкафчиков всех сотрудников — подсмотрела, чего уж. А накануне заметила в кабинке Гиты позолоченный ключик — точную копию того, которым Прад отпирал свой кабинет. Запасной. Она вернулась в подсобку. Глупо со стороны Гиты было ставить в качестве пароля восемь цифр собственной даты рождения. Ключ лежал на месте — внизу, за сменной обувью. Замок двери в кабинет щёлкнул с подкупающей лёгкостью.

«Как-то подозрительно просто» — мелькнула мысль.

Она успела заметить, как Домовой резко отшатнулся от дверного проёма, и тут же… Арину отбросило назад, будто от удара током. Из глаз посыпались искры, а дальше — стукнулась затылком об пол. Чернота.

Сознание возвращалось нехотя, путая мысли.

— Сестрица, ожила наконец-то, задышала! — Домовой сидел у её головы, мохнатая лапа нежно гладила волосы. Красивая прическа должно быть полностью растрепалась. — Напужала старого Мирона… Аж дышло за мышло зашло!

— Ты врёшь, — устало сказала она, садясь на полу — в глазах снова поплыло, — ты знал о ловушке, поэтому отпрыгнул — хотел, чтобы меня шарахнуло…

— Напраслину возводишь! Ничего я не знал!

— Врёшь!

— Ну… может, подозревал самую чуточку! — сдался он, изобразив пальцами «чуточку». — Но уверен не был!

— Мирон, ты скотина! — вздохнула она без злобы.

Если бы первым в кабинет вошёл Мирон, его бы скорее всего пришлепнуло на месте. Сразу подняться не вышло. Арина перевалилась на живот, встала на четвереньки, цепляясь за косяк разогнулась.

— Как древняя старуха ползаю. Я долго была в отключке?

— Нет-нет, всего минуточку! — засуетился Мирон, подталкивая её к двери. — Поспешим, нам нужно поспешать!

— Знаю, знаю…

Арина с опаской вошла. Кабинет выглядел чужим, незнакомым: всё здесь казалось блеклым, холодным, серым — не хватало сердцевины, дающей этим предметам жизнь — Капитана. Она отстранённо прошла вокруг, потрогала красивые золотые ножницы для бумаг и золотое перо, провела рукой по сукну столешницы, вспомнила смешной пукающий звук, который издают стулья для гостей. Да — без Капитана кабинет смотрелся несуразно, только с ним эти вещи обретали гармонию.

«Некогда размышлять».

Резной старинный шкаф открылся без ожидаемого скрипа. На первой же вешалке коричневая мантия. Прад будто специально её здесь оставил — будто знал. Тонкая и почти невесомая ткань, коричневый шёлк тихо щёлкает статическим электричеством. Она сунула её в сумку. Собираясь прикрыть дверцы, подумала: «вот бы увидеть любимый костюм Прада, что ему нравится больше всего?». Неожиданно вешалки пришли в движение, бесшумно меняясь местами — на передний план выплыл хорошо отглаженный белый мундир. Плотная тяжёлая ткань цвета слоновой кости. Китель, погоны и отличительные лычки, но, сколько не напрягала память — не смогла вспомнить, какой именно армии они принадлежат. На груди сияли золотом звёзды, инкрустированные драгоценными камнями — ордена? Но и таких орденов видеть ей не доводилось.

— Эй, сестрица, тише едешь — не доедешь! — заныл из коридора Мирон, не рискнувший войти в кабинет. — Поторапливайся, а.

— Сейчас, сейчас!

Арина схватила несколько маленьких баночек с тёмно-синей жидкостью из стола, сняла со стены церемониальный жезл, производивший впечатление дешёвой китайской подделки рублей за двести, и поспешила к выходу.

Ей совсем не хотелось смотреть на трупы напавших, но что-то внутри заставило бросить взгляд на окаменевшие лица. Остекленевшие глаза открыты, рты искривлены злобой, что она такого им сделала? Тела недвижно лежали друг на друге. Успели ли они понять, что умирают? Ждут ли их дома жёны, матери, дети? «Нет, — резко одёрнула себя Арина. — Они пришли меня убить. Матери сами виноваты, что вырастили таких сыновей, а жены, что вышли за них, а дети…». Нет. Нельзя об этом сейчас думать.

Арина решительно перешагнула через автомат.