Прекрасная Гортензия. Похищение Гортензии.

Глава 1 Тридцать три удара в полночь

Стояла ясная, теплая погода, но дело было не в Бельгии. В тот вечер вокруг церкви Святой Гудулы все дышало покоем. В огороде у Польдевской капеллы улитки мирно жевали салат. Напротив, в «Гудула-баре», последнего пьяницу выставили за дверь, а горшки с цветами — на окна. В булочной Груашана, напротив бокового входа в церковь, дремали в витрине пирожные. В сквере Отцов-Скоромников также царил покой. Песочница была пуста. Во всех шести подъездах дома 53, в домах, выходящих на сквер, в домах на углу Староархивной улицы — ни одного освещенного окна. Светили только звезды и полная весенняя луна, делая посмешище из городских фонарей. Листья фикусов на окнах «Гудула-бара» и листва деревьев в сквере казались черными, описанный песок в песочнице — бело-желтым, усеянное звездами небо — темно-синим. Ни один автомобиль, ни один автобус «Т» (остановка по требованию) не нарушали задумчивой тишины улиц (как, впрочем, и тихой уличной задумчивости). Кругом — ни души, ни даже кошки. В общем, ни одной кошачьей души. Городской шум доносился едва слышно, словно издалека, словно из другого мира: мира тревожного, изменчивого, обманчивого; мира жестокого, свирепого, кровожадного; мира лихорадочного, припадочного, упадочного; мира злобы, нищеты и преступлений; мира пневмонии, эмболии, энтропии; мира зависти, корысти, напасти; ликантропии, пиромании, сизигии, — нужное подчеркнуть… проще говоря, реального мира. То была минута невыразимого умиротворения (которое нам, однако, удалось выразить: что-то, а выражаться мы умеем).

Но не будем слишком увлекаться описанием этой идиллической местности (недолго ей еще такою оставаться) и перенесемся мысленно на угол улицы Отцов-Скоромников и улицы Закавычек: правый угол, если встать спиной к скверу, как мы стоим сейчас.

Что значит «мы»?

Под «мы» я подразумеваю:

а) Вас, дорогой мой Читатель: там есть место только для одного из огромной массы моих дорогих будущих читателей. Извините, что я выбрал лишь одного из вас, но разве вы могли бы все одновременно поместиться на углу улицы Закавычек? Она же такая узенькая! Во времена моей шальной юности (имеется в виду моя юность как Автора, сам я к тому времени уже достиг весьма солидного возраста), когда я делал первые шаги на славном, но нелегком пути романиста, я взвалил на себя обузу — Рассказчика. Это было сделано не оригинальности ради, не из любви к модернизму — поверьте, мне чужды такие пристрастия. Мною руководили щепетильность и скромность. Я хотел сделаться незаметным, скрыться за спинами моих персонажей, чтобы не смущать их, чтобы они чувствовали себя свободными. Пусть события развиваются сами собой, во всей их подлинности. Я всегда рассказываю только о подлинных событиях, потому что ужасно не люблю выдумывать, а врать не умею. Но в моем первом романе случилось вот что: Рассказчик, которому я неосмотрительно позволил говорить от первого лица, как делают все рассказчики, вошел во вкус. Сначала он сказал «я», потом стал говорить «Я», затем «Я, я, я» и наконец «Я!» А мне даже слово вставить не давал. По мере того как роман продвигался к блистательно неожиданному финалу, выяснилось, что это человек невиданной наглости и непомерных претензий. Он то и дело вмешивался и опровергал сказанное мной, утверждая, будто ему лучше знать, что происходит. Он изменял ход событий, чтобы играть в них эффектную роль. И в итоге даже опубликовал собственную версию этой истории, а меня обвинил в ошибках, пропусках, искажении фактов и плагиате! Я решил обойтись без его услуг и избавиться от него как от Рассказчика. Но только как от Рассказчика. На этих страницах вы увидите его в качестве персонажа, и, уверяю вас, он получит по заслугам;

б) Себя. Вот почему в начале этой леденящей душу истории мы стоим на углу улицы Закавычек вдвоем, а не втроем (кстати, как говорят англичане, two is company, three is a crowd: двое — это компания, а трое — это уже толпа).

Итак, перенесемся мысленно на разогретый за день тротуар. Замрем на мгновение, недвижные, невидимые и неслышные в необъятной ночной тишине под весенней луной. Невидимые, молчаливые, но зоркие и объединенные общей целью. (Если «я» — это некто Иной, то это не кто Иной, как ты, Читатель, ближний мой, брат мой.) Перенесемся мысленно на тротуар улицы Закавычек, пройдем по этой узкой улице метров десять, наберем (мысленно) код ПЛ 317. Толкнем тяжелую дверь. Пройдем через двор, проникнем в сад. Остановимся на минуту и посмотрим на маленький трехэтажный домик, стоящий в глубине сада. Здесь проживает с семьей отец Синуль, органист в церкви Святой Гудулы. Но в данный момент семья отсутствует. С началом весенних каникул мадам Синуль уехала к родителям; Арманс и Жюли развлекаются, каждая в своей цветовой гамме. Сын Синуля, Марк, играет на виоле да гамба в Японии. Дома только отец Синуль. Он храпит.

В глубокой ночной тиши в доме Синулей кто-то пошевелился. (Внимание: речь идет не об отце Синуле. Отец Синуль спит и храпит — в отличие от экс-президента Соединенных Штатов Джералда Форда, он может делать эти два дела одновременно.) Тем не менее некто в доме Синулей все же проснулся, потянулся, встряхнулся, поднялся, открыл дверь и вышел в сад. Прогуливаясь по залитому лунным светом саду, некто обнюхал розовые кусты, прошелся взад-вперед, зевнул, пукнул и опять зевнул. В листве липы запел соловей. Патруль из шести муравьев (под командованием пятиногого лейтенанта-инвалида, личный номер 615243) пересек обсаженную гелиотропами дорожку в направлении малинника. Некто (тот, о ком мы говорим) обошел кругом весь сад. Калитка была открыта. На минуту он задумался (в дальнейшем, кроме особо оговоренных случаев, до конца главы некто будет обозначен словом «он»), затем, пожав плечами (как бы желая сказать: «а почему бы и нет, собственно?»), прошел через двор. Дверь на улицу тоже оказалась открытой.

(Но кто же оставил ее открытой, кто так дерзко пренебрег важнейшими правилами поведения в большом городе, не говоря уж об элементарной осторожности? Кто, я вас спрашиваю? Это сделали вы, дорогой Читатель, когда я шел впереди, показывая вам дорогу. И вы же оставили открытой калитку в сад. Это вы, Читатель, совершили поступки, которые привели к ужасным, роковым последствиям, не забывайте, это были вы!)

Перед большой, тяжелой дверью, отделявшей двор от улицы, он снова задумался, на сей раз подольше. Он не ожидал, что дверь будет открыта. Он зашел так далеко, не рассчитывая на это. Улица с ее манящими тайнами была совсем рядом: запахи улицы, сквер, кусты — все это неудержимо влекло его. Но в то же время он боялся. Смешно сказать, но он боялся кота. Не всех котов вообще, а одного-единственного, совершенно конкретного кота. Этот кот был властелином сквера в истории, которая предшествует нашей (вы, конечно, уже заметили, что всякой истории обязательно предшествует какая-нибудь другая история, вот почему истории так трудно рассказывать); а наша история, соответственно, является продолжением предыдущей. Звали кота Александр Владимирович. Правда, грозный Александр Владимирович уже много месяцев как не появлялся в здешних краях. Он исчез после церемонии в честь переименования улицы — когда отрезку улицы Закавычек, огибавшему сквер Отцов-Скоромников, присвоили имя аббата Миня, и новая улица глядела на старую, как воплощенное в асфальте угрызение совести. Он знал, что кот исчез, и все же боялся. Но искушение оказалось сильнее страха. Он вышел на улицу и скоро очутился в сквере: он был один, он был свободен.

В это мгновение зазвонил колокол Святой Гудулы. Он остановился и стал считать на пальцах долгие и величавые удары колокола, которые пронизывали тишину, луну и ночь. В прошлый раз колокол звонил в одиннадцать часов. Он насчитал тогда одиннадцать ударов (он любил и замечательно умел считать удары колокола). А теперь он с легкой дрожью удовольствия (страха он уже не чувствовал) ждал двенадцатого удара, возвещавшего наступление полуночи, чтобы продолжить свою тайную прогулку. Колокол пробил девятый раз (до этого был восьмой, а до него — седьмой, а еще раньше шестой, но я о них не упоминаю, чтобы не растягивать абзац), затем десятый, одиннадцатый. Потом, разумеется, последовал двенадцатый удар и он застыл на месте, охваченный невыразимым ужасом, — раздался тринадцатый полночный удар.

Я написал: раздался тринадцатый полночный удар, и тут же спросил себя: а можно ли называть это полночью? Если двенадцать ударов означают полночь, то что может быть причиной тринадцати? В какой мир перенеслись мы с этим сверхкомплектным ударом колокола? В какое неведомое измерение пространства и времени? Это чрезвычайно серьезные вопросы, и не мне их решать, но поставить их — мой долг перед читателем.

Он застыл на месте, охваченный невыразимым ужасом. Но после тринадцатого удара, прозвучавшего в полночный час вопреки всякому правдоподобию, вопреки всем распространенным обычаям, сразу же раздался четырнадцатый, пятнадцатый. И с каждым новым ударом дьявольского колокола его цепенящий, леденящий, слепящий ужас становился вдвое сильнее. Все новые полночные удары раскалывали тишину, удваивая его ужас. Он машинально продолжал считать удары. Не веря своим ушам, как зачарованный, он считал их на пальцах: пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Колокол прозвонил тридцать три раза, потом умолк. Ужас сковал его по рукам и ногам, он словно окаменел. Ведь ужас этот был громаден с самого начала, с тринадцатого удара, а затем удваивался с каждым новым ударом, то есть теперь первоначальную величину ужаса следовало возвести в двадцатую степень. Стало быть, если первоначальный ужас принять за N, то теперь его величина составляла Nʼ, a Nʼ равнялось 2057152 N, если наши расчеты верны.

Мы воспользуемся его временной неподвижностью, чтобы дать очень простое и совершенно естественное объяснение случившемуся: несколько месяцев назад настоятель Святой Гудулы, с негласного разрешения епископа Фюстиже, решил для привлечения туристов нанять настоящих звонарей, виртуозов в своем деле. По рекомендации отца Синуля он выписал из Бургундии двух местных знаменитостей, достигших подлинных высот в несравненном искусстве колокольного звона: Молине Жана и Кретена Гийома. И вот в эту самую ночь, первую ночь нашего романа, Молине Жан и Кретен Гийом захотели выспаться и подарить себе семь часов вполне заслуженного отдыха. Но, как настоящие профессионалы, связанные контрактом, не сочли возможным пропустить ни одного удара. Они отзвонили положенное число ударов без перерыва, в полночь, сразу после обычного двенадцатого. А затем пошли спать. Таким образом, прозвучало 1 + 2 + 3 + 4 + 5 + 6 + 12, итого 33 удара.

(Поскольку вам пришлось самому произвести этот несложный расчет, дабы убедиться, что я вас не обманываю, позвольте рассказать вам одну забавную историю: однажды в Восточной Пруссии, в конце XVIII века (точную дату можно определить по содержанию рассказа), учитель в школе, где учился юный Гаусс… но нет, хватит: мне сделали замечание, что мы тут не историю математики пишем, а РОМАН.)

Колокол умолк, и он (согласно нашему с вами уговору, словом «он» обозначается тот, за кем мы следуем с четвертого абзаца, а вовсе не юный Гаусс) долго еще не мог оправиться от ужаса. Когда он снова смог пошевелиться, первой его мыслью было поскорее вернуться туда, откуда он не должен был уходить: к себе домой. Но в эту самую минуту он услышал в кустах какое-то зловещее шуршание. Источник звука находился где-то между ним и улицей Закавычек. Это означало, что путь к спасению отрезан. Он пулей вылетел на улицу аббата Миня. Все еще бегом (а мы бежим следом, но это не нас он услышал в кустах, ведь мы столь же тихи, сколь и невидимы) он повернул налево, мимо церкви, на улицу Вольных Граждан.

Он бежал, бежал, пока совсем не обессилел, и, запыхавшись, остановился.

Он огляделся вокруг: никого. Немного успокоившись, он направился домой, — окольным путем, чтобы не проходить через сквер.

Наконец он увидел дверь родного дома и устремился к ней, трепеща от облегчения и нетерпения. Внезапно перед ним выросла чья-то фигура. Он знал, кто это, это был друг. Радостно двинулся он вперед, чтобы приветствовать друга. Но что-то его остановило: то ли сомнение, то ли предчувствие. Подняв глаза, он узрел перед собою ужасающее, адское видение смерти. Страшный крик замер в его сдавленном страхом горле. Он бросился бежать к Польдевской капелле, мирной обители, последнему убежищу.

Поздно!

Послышался удар, затем предсмертный хрип.

И вновь все затихло в лунном свете, льющемся с ночного небосвода. Вновь воцарился покой вокруг Святой Гудулы: ни души, ни даже кошки.

Глава 2 Набережная Нивелиров

Инспектор Блоньяр сидел за столом у себя в кабинете, на набережной Нивелиров. Когда вы прочли «сидел за столом», то сразу же представили себе инспектора сидящим перед столом в кресле и занимающимся рутинными инспекторскими делами. Но вы ошибаетесь.

Инспектор Блоньяр сидел по другую сторону стола. И важно объяснить, по какой причине, ибо это позволит нам пролить яркий и сфокусированный свет на нестандартные методы работы инспектора, этого непревзойденного мастера по решению криминальных загадок.

Письменный стол инспектора стоит напротив двери, между двумя окнами, выходящими на набережную. У стола есть передняя и задняя сторона: передняя сторона обращена к двери.

Находясь по другую сторону стола, инспектор может видеть набережную, реку и плывущие по ней баржи, а вдобавок, и это самое главное, он сидит спиной к двери.

Всякого, кто входил в кабинет, Блоньяр вначале видел в зеркале, стоящем перед ним на столе. «Если хочешь разгадывать загадки, — объяснял он своему помощнику Арапеду, — сумей увидеть истину с изнанки, в мире Зазеркалья». «Да, шеф», — отвечал Арапед, оставаясь, однако, при своем мнении: он исповедовал философию скептицизма и пытался придерживаться этой философии в повседневной жизни, что весьма и весьма непросто. Идея истины вызывала у него ощущение, похожее на морскую болезнь. Но он не подавал виду.

Этим утром, всего несколько часов спустя после трагических событий, описанных в первой главе, набережная Нивелиров являла собой великолепное зрелище:

слева от инспектора на небе пылал рассвет;

на берегах реки начиналось ровное, непрерывное гудение автомобильных моторов;

какая-то баржа, груженная углем, лениво двигалась по течению неизвестно куда — ведь сейчас уголь никому не нужен;

у моста было очень оживленно: бригада пожарных пыталась вытащить вполне созревшего утопленника, который застрял под одной из опор.

Утренний свет с присущей ему пылкостью зажег ослепительным огнем овальное зеркало, стоявшее на столе инспектора чуть-чуть набок.

В зеркале отражалось с одной стороны ослепительно красное солнце, а с другой — лицо инспектора. Нижнюю часть лица покрывал крем для бритья. Перед зеркалом стояла миска с очень горячей водой, от которой в утреннем воздухе поднимался пар, и блюдце с холмиками густой пены, откуда выглядывали бесчисленные темные с проседью волоски.

В руке инспектор держал старомодную опасную бритву, принадлежавшую когда-то брадобрею лорда Бертрана Рассела (подарок от старого друга, суперинтенданта Беджера из Скотланд-Ярда), и брился по раз и навсегда установленному распорядку:

а) подбородок,

б) нижняя губа,

в) правая щека,

г) левая щека,

д) верхняя губа,

е) шея

Именно во время процедуры бритья, разделенной на шесть операций (или тактов), на инспектора обычно находило дедуктивное озарение, после чего успех расследования был предрешен; свидетельством этих частых озарений были шрамы, оставленные протестующей бритвой.

Слева от Блоньяра, по другую сторону стола, почти незаметный за компьютерным дисплеем, сидел инспектор Арапед. Он ждал завершения процедуры бритья, а также окончания разговора, который Блоньяр вел со своей женой Луизой по телефону, стоявшему справа от него.

Луиза Блоньяр решала для себя философский вопрос: что приготовить на обед — жареных жаворонков, баранью ногу или запеканку по-деревенски. Она последовательно рассматривала различные гипотезы, а когда она умолкала, Блоньяр заполнял паузы привычными замечаниями: «ты так думаешь?», «хм», «да», «нет», «это точно», «однако», «в самом деле», «ты права». Это был разговор влюбленных и, как все разговоры влюбленных, он, как правило, не приводил к сколько-нибудь определенному результату.

Из вышеприведенного описания становится совершенно очевидно, что инспектор Блоньяр:

1) был мужчиной средних лет,

2) был, скорее всего, левшой, если исключить, что он: а) преждевременно постарел; б) выделывал несолидные выкрутасы руками и телефонным проводом.

В дальнейшем вам придется проявлять к моему тексту усиленное внимание, дабы не упустить из виду подобные вещи, потому что в следующих главах мне не всегда будет хватать времени и терпения указывать вам на них.

Инспектор находился у себя в кабинете в столь ранний час потому, что они с Арапедом провели всю ночь за работой. Это с ними бывало часто.

Благодаря признаниям обвиняемого, который еще накануне был просто подозреваемым номер один, им удалось завершить расследование важного и необычного дела.

В прославленном на весь мир соборе чьей-то преступной рукой был разбит драгоценный нефритовый сосуд, по форме напоминающий турецкий боб. Очень скоро подозрения Арапеда сосредоточились на одном свидетеле, с виду самом безобидном из всех: торговце гвоздями из города С., пользовавшемся превосходной репутацией.

Всю ночь Блоньяр с Арапедом попеременно бдели над этой черной душой, стремясь направить ее на путь истинный с помощью признания. Проще говоря, они допрашивали подозреваемого.

Допросы проводились в маленькой комнате без окна, которая освещалась единственной голой лампочкой в шестьдесят свечей, свисавшей с белого потолка среди белых стен. На полу лежал желтый линолеум, всегда чистый, прямо-таки сверкающий чистотой (за этим следил Арапед, пользовавшийся, как и я (у меня тоже желтый линолеум, белые стены и голая лампочка под потолком) замечательным средством «Блеск», — производство компании «Зельцер»).

Подозреваемый сидел на пластиковом стуле, также желтом, но отвратительного, грязно-желтого оттенка; цвет и форма стула вызывали такое отвращение, что у подозреваемого к горлу подступала тошнота и оставалось только одно желание: убежать со всех ног, лишь бы не сидеть на столь уродливой мебели. Ночь близилась к утру, и уродство стула, его грязная желтизна, резко контрастирующая с теплым цветом линолеума, все сильнее подрывали моральный дух подозреваемого, внушали ему неуверенность в себе, и он страстно мечтал поскорее выбраться отсюда.

А в это время Блоньяр и Арапед мерили шагами комнату, описывая бесконечные спирали. Блоньяр, как бы не обращаясь напрямую к подозреваемому, произносил монолог о Деле. Он вновь и вновь рассматривал происшедшее со всех сторон, во всех подробностях, выдвигал все мыслимые гипотезы, цитировал показания свидетелей, перечислял улики и доказательства. Он не лгал подозреваемому. Он применял то, что у него называлось «Стратегией Истины».

В эту ночь, последнюю ночь расследования, — он знал, что на сей раз преступник должен сломаться, да и сам преступник в глубине души знал это, — Блоньяр, неуклонно идя к цели, избрал оружием не хитрость, а абсолютную искренность. Он не скрывал ни одного слабого места в своей версии, в восстановленной им картине событий, но слабость превращалась в силу. Ибо становилось очевидно, что он знает, и рано или поздно, так или этак, сумеет доказать. Так стоит ли продолжать борьбу? — благодушно спрашивал он время от времени.

Когда инспектор, задумавшись, умолкал, раздавался голос Арапеда.

Арапед негромко, монотонно читал весьма трудные отрывки из одного философского сочинения, сопровождая чтение резкими критическими замечаниями. В эту ночь, когда должно было решиться Дело о Разбитом Сосуде, он долгие часы подряд читал «Этюмологию» профессора Орсэллса, но, хотя подозреваемый не сводил с него умоляющего взгляда, так и не прочел главу, в которой объяснялась причина замены «и» на «ю»: хотя подозреваемый торговал гвоздями, он был человеком образованным, занял третье место в чемпионате Уазы по орфографии и знал, как пишется слово «этимология».

И наконец в шесть утра было сделано признание: «Да, это я разбил сосуд». Преступника, испытавшего неимоверное облегчение, увели, чтобы отдать в руки суассонских жандармов.

Повесив трубку и тщательно вытерев лицо, Блоньяр сказал Арапеду: «Думаю, с утра работы не будет. Пойдем спать».

В эту минуту зазвонил телефон!

Это был сам Шеф.

— Блоньяр, вы?

— Да, это я.

— Надеюсь, не помешал?

— Ну что вы.

— Вам поручается особо важное дело, чрезвычайно ответственное и деликатное. Мне позвонил монсиньор Фюстиже, собственной персоной, представляете? Та-та-та-та…та-та-та-та-та…

Блоньяр уже не слушал, только машинально запоминал некоторые полезные подробности, выхватывая их из выспренного, любезного и невразумительного потока слов Шефа, который, грубо выражаясь, спихнул на него свою работу, а сам умыл руки.

Под сахарной пудрой намеков и марципаном государственных интересов скрывалась примитивная начинка: если вы справитесь с делом, все почести достанутся мне, если вы его провалите — позор ляжет на вас.

Повесив трубку, Блоньяр на минуту задумался, глядя на сияющий шар солнца в зеркале. Затем покачал головой и сказал: «Убийство в Святой Гудуле. Едем туда».

И они поехали.

Глава 3 Место преступления

Тело жертвы было обнаружено в шесть часов четырнадцать минут (по местному времени) мадам Эсеб, бакалейщицей из дома 53 по улице Вольных Граждан.

Как всегда по утрам в течение сорока одного года, встав и умывшись, она сразу же направилась в Святую Гудулу на утреннюю молитву. Все эти годы, каждый Божий день, она испрашивала прощения за свой Грех. Грех мадам Эсеб относится к Отдаленным Причинам Непосредственных Причин описываемых здесь событий, то есть принадлежит Пред-Предыстории нашего романа, но мы не можем ничего сказать о нем (к моему большому сожалению). Кроме того, последние несколько месяцев она молилась о том, чтобы вернулся ее кот, любимый и потерянный ею Александр Владимирович.

Этим утром она проснулась в хорошем настроении, с каким-то необъяснимым предчувствием (а можно ли вообще объяснить предчувствия? Это еще труднее, чем объяснить чувства — то есть трудно до чрезвычайности); вскоре она вновь увидит Александра Владимировича. Воздух на улице был чистым и свежим, как мех Александра Владимировича весенним утром. Да, воздух был чистым и свежим, — неоспоримое доказательство того, что дело было не в Бельгии; и мадам Эсеб, торопясь в церковь, не ощущала бремени своего греха.

Она двинулась в сторону алтаря, к шестой скамье в девятом ряду. В этот ранний час в церкви еще было полутемно, и ей показалось, что она различает там, на скамье, на ее привычном месте, какую-то темную массу. Сердце в ее старой груди застучало. Она подошла ближе.

И обнаружила труп.

Испустив душераздирающий крик, она лишилась чувств и рухнула на пол, как бесформенная масса (итого две массы).

Крик мадам Эсеб, лишившейся чувств при виде мертвого тела и крови, встревожил настоятеля церкви, который сочинял проповедь в ризнице.

От этого крика кровь застыла у него в жилах.

Он бросился в церковь. Вначале ему показалось, что перед ним два трупа, ибо мадам Эсеб упала к ногам покойника (подчеркиваю: покойника), и на ней была кровь. Однако он заметил, что она еще дышит. Первой его мыслью было позвонить в полицию. И вдруг в том же девятом ряду, недалеко от головы убитого, он увидел нечто такое, что заставило его передумать.

Это был рисунок, сделанный синим мелком. Он состоял из спиралевидных линий (см. таблицу на рис. 3 гл. 21) и с поразительной точностью воспроизводил портрет священной улитки, который украшает фронтон Польдевской капеллы (как и все храмы шести основных конфессий Польдевии). Как известно, улитка — тотемическое животное польдевцев; она спасла их от голодной смерти во время последнего ледникового периода, о чем свидетельствуют огромные залежи раковин, обнаруженные археологами при раскопках (в научных кругах идет ожесточенная полемика: доисторические польдевцы питались улитками, но как они их готовили? Тушили с маслом, чесноком и зеленью? Запекали в корзиночках из слоеного теста? Или пользовались каким-то древним, утраченным рецептом? Науке неизвестно). А улитка Польдевской капеллы священна вдвойне, поскольку во время церемонии была освящена самим архиепископом, монсиньором Фюстиже.

Долг предписывал настоятелю известить монсиньора о случившемся. Промедление было недопустимо.

Когда Блоньяр с Арапедом вошли в церковь, там было очень оживленно.

С одной стороны, вокруг мадам Эсеб собрался кружок соседок и лавочниц: они успокаивали ее и высказывали жуткие догадки, от которых можно было снова упасть в обморок.

С другой стороны, озабоченный кюре беседовал с представителем архиепископства, личным советником монсиньора Фюстиже; у советника вид был тоже озабоченный, но вместе с тем дипломатично непроницаемый.

В углу два профессиональных звонаря, Молине Жан и Кретен Гийом терпеливо ждали наступления следующего часа, не подозревая о роли, какую они сыграли в происшедшей драме. Чтобы скоротать время, они повторяли тихонько и с каждым разом все быстрее: «Сшит колпак не по-колпаковски, надо колпак переколпаковать», а затем «Сшит колпак не по-колпаковски, дили-дон, надо колпак переколпаковать, дили-дили дон». Это чрезвычайно увлекательное занятие.

Несколько любопытных, в том числе группа туристов, наполовину японская, наполовину польдевская, пытались разглядеть убитого, который, несмотря на природную скромность, вынужден был позировать фотографам во всех ракурсах. Появление инспекторов вызвало прилив интереса среди собравшихся. Блоньяра узнали в лицо.

Возле трупа кто-то стоял на коленях: это был судебный медик, доктор Петио. Увидев Блоньяра, он встал и протянул инспектору руку, всю в пятнах и ссадинах от кислотных ожогов (в свободные минуты он проводил опыты по растворению тканей животных в различных кислотах: азотной, серной, соляной, а также лимонной и муравьиной, намереваясь написать фундаментальный научный труд по этому вопросу). Не утруждая себя любезностями, доктор сказал:

— Время смерти: за два часа до или через два часа после полуночи.

Причина смерти: удар тупым предметом в основание черепа; продавливание черепной коробки, и так далее.

Пол жертвы: мужской.

Возраст: вроде бы средний, точнее сказать не могу, это не совсем моя область.

Послеоперационный шрам от удаления аппендикса отсутствует.

Результаты вскрытия: через двое суток после того, как он поступит в мое распоряжение.

Вопросы есть?

У меня все, приступайте.

Блоньяр смотрел на убитого. Он сверлил его пронизывающим взглядом, со всей пытливостью и зоркостью, на какие был способен. Это была первая минута их встречи, имевшая для Блоньяра такое же значение, как первый взгляд для влюбленных. Между ним и жертвой устанавливалась связь, целью которой было раскрытие тайны убитого, выяснение имени соперника Блоньяра, — убийцы. Необходимо было как можно ближе познакомиться с жертвой. Жертва будет уклоняться от расспросов, скрытничать, всячески оберегать свою тайну: тайну своей жизни. Но Блоньяру надо преодолеть ее сопротивление. Прошлое жертвы должно стать будущим их знакомства, и в этом прошлом когда-то, где-то произошло некое событие, которое, как говорят компьютерщики, запустило программу, неизбежно приведшую к смерти, к убийству. В жизни жертвы, как на видеопленке, прокрученной в обратную сторону, появится незнакомое лицо — лицо убийцы.

Вот почему Блоньяр так пристально смотрел на убитого. Он сразу понял, что задача его на сей раз будет чрезвычайно трудна.

Этот убитый был не такой, как другие. Он и инспектор говорили, в общем-то, на разных языках. И хотя он принадлежал к близкому, знакомому миру, инспектор не был подготовлен к тому, чтобы войти в этот мир. В данном расследовании ему придется совершать огромные усилия, чтобы думать, как жертва, рассуждать, как она. (В этом заключалось своеобразие блоньяровского метода: большинство великих сыщиков пытаются рассуждать, как преступник, ставят себя на его место — глубокое заблуждение! Решающей фигурой в преступлении является жертва; преступник — лишь ее тень.) На мгновение его охватила паника: а что если преступник — тоже… Однако он сразу же взял себя в руки: должно быть, на нем сказалась усталость, бессонница, реакция после успешного завершения Дела о Разбитом Сосуде.

Отведя глаза от трупа, отныне четко запечатленного в его памяти (а также на негативах полицейского фотографа), он медленно обвел взглядом место преступления. Как сюда попал убитый? Сам пришел? Что ему здесь понадобилось? Вопросов была уйма.

Когда он смотрел на толпу, взгляд его встретился со взглядом старой женщины, сидевшей на скамье среди других женщин, которые утешали ее, расспрашивали, ловили каждое ее слово, жадно и с восхищением смотрели на нее. (Как мы знаем, это была мадам Эсеб.) И вдруг вспыхнула и погасла какая-то искра, словно между ними пробежал электрический ток. Эта старая женщина что-то знала. Или скорее боялась чего-то, подумал Блоньяр. Она боялась чего-то такого, о чем не хотела знать.

Попробуем чуточку опередить инспектора. Этот непостижимый человек продвигается с такой быстротой. К счастью, у нас есть свои источники сведений. Мы ведь присутствовали, или почти присутствовали при убийстве.

Мы-то совершенно точно знаем, что жертва боялась Александра Владимировича. Мы знаем это с первой главы, которую пока еще не забыли. А еще мы знаем, что у мадам Эсеб было предчувствие: вскоре она вновь увидит своего любимого и потерянного кота Александра Владимировича. Поэтому мы, используя безошибочную интуицию Блоньяра, можем угадать, чего опасается мадам Эсеб: что Александр Владимирович вернулся в Город и замешан в убийстве. Эта мысль не дает ей покоя. Она даже забывает о своем Грехе, сегодня она так и не успела помолиться.

Блоньяру не пришлось долго прислушиваться к своей интуиции или выяснять, насколько она верна. В церкви послышался шум; все взгляды обратились к двери.

Пришел отец Синуль, сопровождаемый болезненным любопытством и поверхностным сочувствием окружающих. Он шел, согнувшись пополам от душевной боли, усугубленной болью физической (физическая боль была вызвана подагрой: у него как раз был острейший приступ подагры, — от неухоженности и от злоупотребления пивом); опираясь на двух молодых женщин, которые поддерживали его с обеих сторон, он пришел опознать жертву.

Мадам Ивонн, его соседка и хозяйка «Гудула-бара», разбудила его и со всей возможной осторожностью сообщила страшное известие. Перед этим ему снился часто повторявшийся тяжелый сон: маэстро Андре Изуар нещадно ругает его за исполнение чаконы Пахельбеля, которую, как ему казалось, он знал назубок.

Он не хотел идти один и, поскольку дочери его были в отъезде, попросил двух молодых женщин сопровождать его. У той, что поддерживала его справа, были рыжие волосы. Ее звали Лори. Вскоре мы с ней еще встретимся.

Та, что поддерживала отца Синуля слева, была Героиня нашего романа: Прекрасная Гортензия. Сейчас не время описывать ее внешность, — отец Синуль дошел до девятого ряда скамей. Арапед и Блоньяр отошли в сторону. Отец Синуль один идет к шестой скамье. И смотрит на убитого.

Его черты еще искажены ужасом, но в то же время они словно смягчились, проникнутые величавой безмятежностью, которая предшествует распаду. Он успокоился навсегда. Он больше не будет страдать, не испытает ни голода, ни жажды, забудет о муках любви.

В последней, отчаянной попытке самозащиты, перед роковым ударом, он зажал хвост межу задними лапами. Его шерсть слиплась от крови.

— Бедный ты мой старикан! — говорит Синуль.

Жертва — его собака Бальбастр.

Глава 4 Гортензия

Гортензия — это героиня; и не просто героиня, а Героиня с большой буквы. И это Прекрасная Героиня: Прекрасная Гортензия.

Кроме того, это Моя Героиня. Меня, Автора этих строк, радует и ободряет тот факт, что я могу предложить читателям такую прекрасную героиню. Мне кажется (впрочем, возможно, я ошибаюсь), что если у тебя перед глазами, по крайней мере, на время, необходимое для чтения книги, будет красивая, милая и неглупая героиня, это доставит тебе удовольствие и отвлечет от жизненных тягот. В вечном споре, который ведется в литературе с самого ее возникновения: что лучше — молодая, красивая, милая и абсолютно здоровая героиня, или же старый, уродливый, противный и больной герой, — я решительно придерживаюсь первого мнения.

Итак, Гортензия — это Героиня. И все же я не могу, здесь и сейчас, дать вам ее портрет.

Причина проста: это мне запретил Издатель.

А почему Издатель запретил мне давать портрет Гортензии, моей героини, обладающей всеми моральными и физическими свойствами, какие положены молодой и красивой героине? Именно из-за ее физических свойств, о которых я без конца распространялся в первом, машинописном варианте моего произведения.

Дело в том, что в данный момент мой Издатель занимается самоцензурой. В окружающем мире, с которым я стараюсь не иметь ничего общего, поскольку недоволен тем, как обстоят в нем дела и хочу наказать его за это моим невмешательством, в окружающем мире, говорю я, у издателей есть в данный момент два непримиримых врага: как пробурчал мне по телефону мой издатель («пробурчать» — редкое старинное слово, обозначающее тон, каким издатель разговаривает с автором, требуя сделать купюры), некто Правонезнайский и некто Квипрокво (по крайней мере, так я расслышал сквозь бурчание и дипломатичное покашливание) не желают читать о физических свойствах героинь (а тем более героев).

Я сказал Издателю: «Если господа Правонезнайский и Квипрокво поражены вирусом сморщивания томата, вирусом перемежающегося некроза табачного листа, а также, вероятно, вирусом скукоживания репы (такие вирусы действительно существуют, их названия были мне любезно предоставлены Жюли Синуль), это не объясняет, почему я не могу подробно остановиться на физических свойствах моей героини, как того хотелось бы читателям, и особенно на некоей выступающей части тела, находящейся позади, которая так гармонична и вызывает столько эмоций».

Но Издатель ничего не желал знать.

Однако я отлично знаю Гортензию. Я ее знаю вдоль и поперек, спереди и сзади, сверху донизу, но не подумайте ничего такого: я ее знаю, потому что я ее Автор. Часто мне приходилось по настоятельной необходимости, для подготовки и стимуляции творческого процесса, следовать за нею в постель, или в ванну, где она любит подолгу нежиться в ароматной пене, или под живительный холодный душ, от которого заостряются кончики двух округлостей, расположенных ниже шеи. Я видел ее под дождем, в теплом море в полночь, среди прохладной травы в летний зной; и в каждом случае одежда находилась на некотором расстоянии от нее, но не на ней.

Все это я сказал моему Издателю, но он был непоколебим.

Я встретил Гортензию в автобусе «Т», когда она, юная, серьезная и старательная студентка философского факультета, ученица нашего великого философа Орсэллса, направлялась в Библиотеку нашего Города, чтобы предаться там оргии чтения, необходимой для написания диссертации (которую она потом благополучно дописала): «О некоторых парадоксальных, но закономерных случаях применения основного принципа онтэтики». В то время я тоже регулярно посещал Библиотеку. И мы с ней часто встречались. То есть мы часто оказывались в одном автобусе: тесные, но целомудренные отношения Автора с Героиней допускают лишь незримые встречи, ведь роман — это не автобиография.

Я был почти рядом в тот день, когда напротив нее сел молодой человек и произнес фразу, с которой у них началась захватывающая любовная история.

Как видите, мои отношения с Гортензией начались не вчера.

Вот резюме того, что нам сейчас нужно знать о былых приключениях Гортензии:

1) встреча с молодым человеком.

2) Гортензия влюбилась, у Гортензии возникли подозрения, Гортензию обманули (но не в любовном смысле), Гортензия разлюбила, ибо молодой человек обманул и разочаровал ее.

3) Тем не менее она не перестала ездить на автобусе «Т» в Библиотеку и нашла в себе силы дописать диссертацию.

4) Но был еще кот по имени Александр Владимирович. Это был кот необычайной красоты, настоящий герой. Красивый героический кот. Его любила мадам Эсеб. А он влюбился в очаровательную рыжую кошечку по имени Чуча.

5) А еще был преступник, преследуемый инспектором Блоньяром и его верным помощником, инспектором Арапедом.

6) Все эти события, все эти детективные или/и любовные истории происходили вокруг церкви Святой Гудулы с ее Польдевской капеллой и расположенного рядом с ней сквера Отцов-Скоромников (см. План места действия рис. 2 гл.21).

7) Инспектор Блоньяр довел расследование до победного конца, нашел и арестовал преступника.

8) Александр Владимирович и один из князей Польдевских, князь Горманской, исчезли в один и тот же день.

9) Мадам Эсеб была безутешна; Бальбастр, пес отца Синуля, вздохнул с облегчением.

10) Прошло время.

11) Прошло время, и настала весенняя ночь, когда несчастный Бальбастр был зверски убит.

Мы с вами не раз замечали, что в жизни все безнадежно перепуталось. Настоящее купается в прошлом, как муха в варенье. Вот почему экскурсы в прошлое Гортензии необходимы, чтобы понять ее настоящее, то есть настоящее время нашего повествования.

Заметим, однако, что Гортензия, поддерживающая отца Синуля с левой стороны, выглядит озабоченной.

Лори тоже это замечает.

Вряд ли можно объяснить эту озабоченность смертью собаки Бальбастра, сколь бы трагична она ни была, и горем отца Синуля. Отец Синуль справится со своим горем. Гортензия никогда не была в близких отношениях с Бальбастром, хоть тот и принимался иногда обследовать носом те части тела Гортензии, которые мне запрещено описывать.

Мы уверены, причина в чем-то другом.

Лори тоже так думает. Пойдем за ними.

Проводив отца Синуля до его садика и немного утешив его с помощью ласковых слов и холодного пива, Гортензия и Лори пошли в «Гудула-бар». Лори заказала кофе и стакан воды у Красивого Молодого Человека, который был новым официантом у мадам Ивонн. Гортензия заказала кофе без воды, но с тартинкой.

— Ну как у тебя, получше? — спросила Лори.

— Нет, — ответила Гортензия.

Надо вам сказать, что Гортензия была замужем.

Случилось это так: после того, как Гортензия полюбила, а затем разлюбила, ей стало грустно; а поскольку ей было грустно, она немножко влюбилась в того, кто решил оказать ей утешение и поддержку.

Она с головой ушла в занятия философией.

Ее утешителя и опору звали Жорж Морнасье; он был журналист и рассказчик. Как журналист он публиковал в «Газете» нашего Города отчеты о расследованиях инспектора Блоньяра, чьим секретарем и биографом он стал. Как рассказчик (персонаж, который говорит «я» и рассказывает о происходящем) он действовал в моем романе, повествующем о приключениях Гортензии, о том, как она влюбилась в Красивого Молодого Человека, как и почему она перестала его любить, и как она встретила месье Морнасье, журналиста и Рассказчика в романе о том, как Гортензия… вы поняли, что к чему?

Они поженились.

Вначале все шло неплохо. Муж Гортензии был сильно влюблен в нее, она отвечала на его чувства симпатией и благодарностью, хоть и не испытывала таких конкретно-телесных восторгов (точнее сказать не могу: самоцензура Издателя), как в первое время. Но что поделаешь? Брак есть брак!

Но постепенно ситуация стала ухудшаться. С одной стороны, гимнастическое рвение Гортензии все более ослабевало; все менее хотелось ей изображать куклу… С другой стороны, внимание и предупредительность мужа, вначале казавшиеся ей приятным проявлением его привязанности, стали ее утомлять: «Куда ты идешь, дорогая?» — спрашивал он. «Когда ты вернешься, дорогая?» — интересовался он. «Радость моя, с кем ты говорила в одиннадцать тридцать четыре в автобусе „В“ между остановками „Казакова“ и „Клео де Мерод“?»

В самом деле, если из предыдущих фраз убрать слова «дорогая» и «радость моя», то получится приблизительно следующее: «Куда ты идешь? С кем ты говоришь? В котором часу ты вернешься?»

Позже Гортензия заметила, что муж стал часто поглядывать на нее с каким-то странным выражением лица. Казалось, мыслями он где-то далеко. Казалось, что-то его гнетет, портит ему настроение. Он стал мало есть. За едой нервничал, скатывал шарики из хлебных крошек, нарезал мандариновую кожуру на триста шестьдесят пять кусочков (а иногда даже на триста шестьдесят шесть). Вдруг приходил с работы после обеда, хотя утром говорил, что будет допоздна сидеть в редакции. Уехав в провинцию, чтобы сделать репортаж об очередном расследовании Блоньяра, в полночь звонил домой. Гортензия не понимала, что с ним происходит.

Познакомившись с Лори — они мгновенно стали подругами, и между ними не было тайн, — Гортензия вскоре поделилась с ней своими заботами.

Это было в «Гудула-баре», Лори заказала две чашки кофе с двумя стаканами воды (был полдень, и она уже почти проснулась). Гортензия взяла горячее молоко с тартинкой. Лори разом выпила остывший кофе из второй чашки, запила глотком холодной воды, закурила сигарету от спички (и положила обгорелую спичку обратно в коробок), посмотрела на Гортензию и сказала: «Так ты не понимаешь, что это значит?»

Гортензия: Нет.

Лори: Ты правда хочешь, чтобы я тебе объяснила?

Гортензия: Само собой, тут что-то неладно, но я теряюсь в догадках, что именно.

Лори: Ну так вот, у твоего мужика сдвиг по фазе.

Гортензия широко открыла глаза (очень красивые, кроткие, с поволокой, большие и удивленные), полные простодушия и неискушенности глаза студентки философского факультета.

Гортензия: Что?

Лори: Ревнует он тебя, вот что!

К утру, когда стало известно об убийстве, дела вовсе не наладились, а наоборот, усложнились.

Глава 5 Урок геометрии

Место действия опять меняется.

Покинув место преступления, мы вышли из Святой Гудулы вслед за отцом Синулем, которого поддерживали Гортензия и Лори, мы перешли улицу Отцов-Скоромников, мы проводили отца Синуля до его отдохновенного садика, исцеляющего душевные раны, затем мы пришли в «Гудула-бар» и дожидаемся там Гортензию и Лори. Мы себе спокойно пьем — я, как обычно, виски с содовой, а вы, Читатель, то, что вам захочется: выбор остается за вами. Мы смотрим в окно, сквозь листья фикусов, и видим человека, который выходит из церкви и решительным шагом направляется к скверу Отцов-Скоромников.

Кто он, этот человек?

Я

Да, я, Автор этой книги.

Один хитрец сказал когда-то: «Нельзя выглянуть в окно и увидеть себя идущим по улице». Однако сейчас мы именно это и делаем. Я иду по улице, а вы, дорогой Читатель, идете рядом со мной. И одновременно я нахожусь в «Гудула-баре», опять-таки вместе с вами, за два столика от Гортензии и Лори, которые не замечают нас:

а) потому что они поглощены беседой, и вдобавок то и дело переглядываются с Красивым Молодым Человеком, недавно поступившим на работу в «Гудула-бар» (они точно помнят, что в прошлый раз его тут не было),

б) потому что мы невидимы и концептуальны.

Но следует учитывать, что есть «мы» и «мы». Или, вернее, есть «я» и «я» (с вами дело обстоит еще сложнее, и я предоставляю вам самому выпутываться из ваших топологических и экзистенциальных трудностей).

Если хотите, мое «я», находящееся в «Гудула-баре», можно называть «я-1». «Я-1» наблюдает и описывает происходящее. Это неотъемлемое право и священный долг Рассказчика: следить за событиями и сообщать о них Читателю. Согласитесь, однако: есть что-то унылое и даже раздражающее в пассивной роли невидимого наблюдателя, который не имеет в романе своего голоса, не может вмешаться в действие.

Тут в дело вступает «я-2». «Я-2» — это тоже я, Автор, но в качестве непосредственного участника событий, существо из плоти и крови, а не просто глаз и мысль. Я купаюсь в солнечном свете, заливающем поутру фасады домов на улице Отцов-Скоромников, «Гудула-бар», угол улицы Закавычек, где мы побывали накануне, Бакалейный театр, открывшийся недавно на углу Староархивной улицы (репертуар Бакалейного театра, — где зрители сидят на ящиках со сгущенным молоком, — состоит из замечательных, специально подобранных пьес: «Приключения Оливки», «Любовь и морковь», «Баклажан-проказник»), в то время как фасад дома 53 по улице Вольных Граждан, куда я направляюсь, пока еще в тени.

Я направляюсь в этот дом. Я иду на урок геометрии.

Дверь четвертого подъезда была открыта, и на площадке первого этажа я встретил Карлотту. Она увлеченно беседовала со своей подружкой Эжени.

В то утро Карлотте было пятнадцать лет и восемьдесят дней. Она была рыжая, и рост ее составлял приблизительно пять футов и пять дюймов (но она быстро двигалась в направлении шестнадцати лет и шести футов). Эжени была блондинка, отставшая от Карлотты на сто пятьдесят пять дней и один дюйм (и, судя по всему, не имевшая надежды скоро ее догнать). Эжени жила в первом подъезде, на четвертом этаже.

Последние несколько дней Карлотта теоретически лишилась возможности бывать у Эжени, а Эжени — бывать у Карлотты. Таково было высочайшее повеление мамы Эжени, которая считала, что дочь мало занимается и хотела приучить ее к усидчивости. Тридцать семь ежедневных визитов и семьдесят три ежедневных звонка по телефону, необходимые им для поддержания дружбы, были запрещены (мама Эжени тоже хотела иногда пользоваться своим собственным телефоном). Поэтому они встречались поочередно то в первом, то в четвертом подъезде. После школы их практически всегда можно было найти в одном из двух мест.

— Чао, — сказала мне Эжени, ибо наступило время моего урока.

Желая быть в курсе последних достижений современной науки, как это совершенно необходимо Автору в наши дни, я недавно пришел к выводу, что абсолютно невежествен в геометрии. Отец Синуль охотно объяснил, подкрепляя объяснения примерами из исчисления предикатов по Эдварду Нельсону, лямбда-исчисления («не путать с исчислением лямбда», — сказал он мне, добродушно смеясь), а также сложных категорий Бенабу, что из-за моего невежества мне практически недоступны:

1) информатика,

2) понимание глубинных процессов, управляющих «нашим чудесным обществом» (кавычки подчеркивают эмоциональный и саркастический характер высказывания).

Я робко попросил его преподать мне основы этих знаний, чтобы ликвидировать мою отсталость. Он был так добр, что быстро начертил на уголке страхового полиса один из ста вариантов доказательства теоремы Паппа Александрийского, но тут же остановился, сославшись на подагру, онтологические проблемы и растяжение локтевого сустава. Он посоветовал обратиться к Карлотте, ученице предпоследнего класса лицея Фарадея. «Это дочка Лори, новой подруги Гортензии», — добавил он.

Теперь вам все понятно, да? Карлотта — дочь Лори; Лори — подруга Гортензии; Гортензия, наша героиня, дружит с отцом Синулем; отец Синуль — старый друг Автора. Синуль и Автор принадлежат к одному поколению, прошли через одни и те же испытания. Я иду на урок геометрии.

Успокойтесь, дорогой Читатель, вам не придется самому брать уроки геометрии. Достаточно, если вы будете присутствовать как зритель на уроке, который сейчас пройдет на ваших глазах. Для усвоения материала, излагаемого в этой истории, геометрия не нужна. Просто мы пользуемся ею как удобным предлогом, чтобы проникнуть в квартиру на четвертом этаже справа, в четвертом подъезде дома 53 по улице Вольных Граждан. А вот это нам действительно необходимо.

Я вошел в квартиру с большой осторожностью (на то у меня имелись веские причины). Я находился в прихожей, вокруг которой располагались четыре комнаты, кухня и ванная. Сразу направо была кухня, налево — большая комната со всем необходимым для глаза (телевизор), уха (шумофон) и интеллекта (книжный шкаф). (А также диван, чтобы спать, и кресло-качалка, чтобы раскачиваться, напевая одну из песен Джейн Биркин.) Напротив входной двери была ванная, правее — комната Карлотты. Слева от прихожей ответвлялся коридорчик; справа по коридорчику находился «уголок тихого досуга и чтения, вдали от тревог изменчивого мира» (где находились также корзина Мотелло и «Кроссворд» Жоржа Перека); заканчивался коридор дверью в комнату матери Карлотты — Лори.

Кухня и комната Карлотты выходили на перекресток улиц Вольных Граждан и Староархивной; после острой критики в моем первом романе городские власти установили на перекрестке светофор, убавив тем самым на 83 процента количество и интенсивность металлического скрежета, воплей пешеходов и пререканий между водителями (к большому огорчению дежуривших там ученых-зоологов: после исчезновения большинства редких видов они стали коллекционировать названия животных).

Встав поутру, Солнце приходило завтракать в кухню, большую и уютную. Оно приподнимало жалюзи на окне, чтобы проникнуть через стекло, не вывихнув и не поцарапав лучи, смотрело в красную тетрадку, где мать и дочь оставляли друг другу сообщения, и (проявляя некоторую невоспитанность) читало там самые последние реплики, обращенные Карлоттой, Лори и Мотелло друг к другу, устремляло рассеянный взор на потолок, а затем медленно направлялось в сторону коридора. (Солнце никогда не торопится, оно надвигается не спеша, величественно и неотвратимо.) Вы спросите: как Солнце узнало, что потолок — это потолок? Очень просто: Лори оставила ему точные указания. Местонахождение потолка можно было определить по стрелке с надписью «потолок»; кран с холодной водой легко было найти, ориентируясь по стрелке «холодная вода», кран с горячей водой — аналогично; таким образом, для Солнца в этой квартире не было неприятных сюрпризов. На стене, над кухонным столом, висел план квартала, где был виден каждый дом, и Солнце могло проверить, куда оно попало: «Вы находитесь здесь», — гласила надпись красными чернилами.

Оставим Солнце на кухне и встретимся с ним опять в комнате Карлотты, где оно ведет себя точно так же (таковы чудеса света, и их геометрическое объяснение весьма поучительно).

Войдя в комнату Карлотты, я почувствовал себя так, словно очутился в совершенно незнакомом месте: после предыдущего урока, который был всего неделю назад, здесь все изменилось. Карлотта устраивала у себя полную перестановку в среднем каждые шесть дней: эта перестановка была примером того, как с помощью конечных средств можно достигнуть бесконечности, ибо всякий раз результат был совершенно иным. Не только кровать, письменный стол, стул, лампа, шкаф стояли на новом месте и выглядели по-другому, — то же самое происходило с постерами, журнальными вырезками и фотографиями: их расположение и характер менялись в зависимости от того, как менялись пристрастия Карлотты по мере продвижения от пятнадцати лет к шестнадцати годам. То же самое происходило с радиоприемником и телевизором.

Я осторожно примостился на кухонном стуле справа от письменного стола, который сегодня стоял задом к двери и левым боком к окну. Вынул тетрадь, чтобы еще разок проверить домашнее задание, пока Карлотта в большой комнате возилась с видеомагнитофоном. На письменном столе в ленивой позе разлегся Мотелло; вид у него был миролюбивый и сонный, но чуть заметное подрагивание усов не предвещало ничего хорошего. Я не одобрял его привычку отрабатывать наскоки из-за угла на моей персоне, а также постоянные попытки установить рекорд в скалолазании, карабкаясь по моим брюкам. Он, конечно, поднимался очень быстро, но при этом нужно было надежно закрепляться, от чего страдала не одна только ткань. Кроме того, было очевидно, что он терпеть не мог геометрию.

Глава 6 Продолжение урока геометрии

Как я уже сказал, а теперь повторяю и подчеркиваю, все свободное пространство в комнате Карлотты занимали:

— постеры;

— цветные фотографии, изображавшие преимущественно людей и лошадей, хотя попадались также коала и кенгуру;

— воззвания и рекомендации, обращенные к самой себе;

— открытки, которые Лори присылала со всех концов света;

— большие, средние и совсем маленькие вырезки из газет, журналов, программ радио- и телепередач…

Все в целом было зыбким, текучим, изменчивым, поскольку отражало этические и эстетические воззрения Карлотты во всем их непостоянстве. В итоге получилось некое трехмерное (в высоту, в ширину и во времени) произведение искусства, своего рода фреска, композиция которой непрестанно изменялась, отмечая этапы на пути из детства в отрочество, и уже в отрочестве позволяя предугадать порывы своевольной рыжеволосой юности.

Когда я, примерно год назад, начал изучать геометрию под ее просвещенным руководством (поначалу я едва поспевал за ней, — с такой фантастической быстротой она рассуждала и считала), во фреске явно преобладала лошадиная тематика: почти все пространство занимали белые или темные гривы великолепных, лихих скакунов на фотографиях из журнала «Всадник» или на репродукциях картин Стэбса из лондонского музея Виктории и Альберта. Но постепенно, сперва медленно, затем все быстрее и быстрее, центр тяжести, барицентр произведения стал смещаться в сторону музыки. Эжени и Карлотта сошлись на почве общей безумной любви к песням и портретам молодых людей из группы «Хай Хай»: это была финско-польдевская группа (бабушка одного из молодых людей переехала в Гельсингфорс (тогда он еще не назывался Хельсинки) в начале века, и они ужасно гордились таким происхождением), чьи песни поражали слушателя (когда ему удавалось разобрать слова) редким синтаксико-лексико-морфологическим своеобразием, компромиссом между тремя грамматиками — финской, польдевской и английской, ибо основным языком у вокалистов был английский.

Например: I have my heart insidethr/ (неразборчиво) by yr image penetratedgangen in

unless you with your kiss again my heart inside me d…skoi be givinʼ

Но совместное обожание «Хай Хай» продлилось недолго. Эжени (видно, тут сказались те сто пятьдесят пять дней, на которые ее обогнала Карлотта и которые она никак не могла наверстать) так и осталась поклонницей «Хай Хай» (она отчаянно, по гроб жизни влюбилась в Мартенского, самого потрясающего красавца из всех красавцев в группе), в то время как в помыслах Карлотты и на ее стенах (а также в разговорах) место «Хай Хай» постепенно заняла другая группа, чистокровные британцы из Ливерпуля (это доказывал их суперхит «No»: они произносили «нау» — самый что ни на есть ливерпульский акцент). Эта группа называлась «Дью-Поун Дью-Вэл».

У Карлотты были все постеры «Дью-Поун Дью-Вэл», все их сорокапятки и альбомы, все их интервью в немецких, японских или польдевских журналах с построчным, дословным переводом, выполненным с помощью словарей, которые она одолжила у одноклассниц, изучавших немецкий, японский или польдевский как первый (или хотя бы второй) язык. (Она постоянно, тщательно, въедливо изучала эти документы, чтобы найти крупицу истины в противоречащих друг другу заявлениях музыкантов, в изобилующих ошибками, а то и просто вымыслом, статьях немецких, японских или польдевских журналистов.)

Кроме того, у нее были видеозаписи всех концертов группы, всех их телеинтервью на одиннадцати музыкальных каналах. А еще она обладала редчайшим сокровищем: тремя пиратскими кассетами с их дебютными выступлениями, которые прислал Лори на день рождения ее ливерпульский друг Джим Уэддерберн.

Она была влюблена в Тома Батлера, самого Красивого Молодого человека в группе. Эжени была еще ребенок и не могла понять безусловного превосходства Тома Батлера над Мартенским из «Хай Хай», а потому для общей любви к «Дью-Поун Дью-Вэл» Карлотте пришлось искать другую родственную душу, которой оказалась подруга по имени Аврелия. Между Карлоттой и Аврелией был уговор: когда они соблазнят Тома Батлера (они познакомятся с ним в Ноттингеме, на улице, возле студии звукозаписи — адрес студии Аврелия отыскала в одном итальянском журнале), то будут делить его между собой. Он будет проводить неделю с одной, неделю с другой, и они не станут ревновать его ни друг к другу, ни к его невесте, портрет которой висел на видном месте в комнате Карлотты. А вот соперничающие группы получат по заслугам… Карлотта при мне разорвала на мелкие кусочки, растоптала ногами и выбросила в мусорное ведро интервью этих ужасных «Мотор-Вэлли», которые имели наглость обозвать ритмическую линию «Дью-Поун Дью-Вэл» ультрапримитивной и намертво привязанной к размеру в две четверти (впоследствии оказалось, что подлый журналист все это выдумал, что «Дью-Поун Дью-Вэл» и «Мотор-Вэлли» — давнишние друзья, что Тим Батлер (не путать с Томом Батлером), вторая звезда «Дью-Поун Дью-Вэл», в свое время играл в первоначальном составе «Мотор-Вэлли», и что обе группы записываются в одной и той же студии.

Напевая композицию «Дью-Поун Дью-Вэл», которая поднялась с двенадцатого на одиннадцатое место в рейтинге телепередачи «Тридцать девять ступенек» — там проводилась решающая котировка музыкальных ценностей, — Карлотта погромче включила радио (передававшее другую песню «Дью-Поун Дью-Вэл»), а в это время по телевизору в шестой раз показывали наиболее важные фрагменты их интервью в аэропорту Осаки, перед отбытием в концертное турне («на самом деле концерт в Роморантене будет четвертого, в Бедарье — пятого, в Клермоне — шестого, в Шелле — седьмого, в Бедфорде — восьмого, а они говорят, что четвертого — в Бедфорде, пятого — в Роморантене, шестого — в Шелле и сельмого — в Бедарье», — пояснила мне Карлотта, заметившая эту грубую ошибку в телепрограмме). Свободной рукой она протянула мне лист бумаги с упражнением по геометрии для сегодняшнего урока (наконец-то!).

Я взглянул на него, и мне стало не по себе (занятная стилистическая конструкция, правда?) от пугающего количества разноцветных линий, как параллельных, так и пересекающихся, образовывавших треугольники и словно бы параллелограммы, от множества мудреных значков (чертежи Карлотты обычно отличались большим изяществом, от чего мое геометрическое невежество казалось мне уже совершенно непростительным). Увы, это действительно были параллелограммы, или, вернее, видимость параллелограммов: а я должен был научно доказать, что параллелограммы на чертеже являются параллелограммами на самом деле. Я имел неосторожность сказать об этом Карлотте; на секунду оторвавшись от приемника, она строго заметила: геометрия — это не детективный роман (она была большим знатоком Агаты Кристи и сразу же разгадала загадку моего первого романа, чего не сумел сделать ни один критик). В геометрии не следует отталкиваться от результата, чтобы создать гипотезу, а следует обосновать результат с помощью тех или других гипотез. «Ты понял?» — мягко, но решительно спросила она. Сердце у меня упало сантиметров на девять, а голова слегка закружилась от вихря децибелов, которые разрывали мне уши, но, казалось, совершенно не беспокоили Мотелло.

Дело в том, что у Карлотты был пунктик: она терпеть не могла — почти так же, как группу «Мотор-Вэлли» (впрочем, нет, «Мотор-Вэлли» она ненавидела) — терпеть не могла Фалеса Милетского, а стало быть, я не мог воспользоваться теоремой, известной среди фанатов геометрии как «теорема Фалеса». Бесчисленные параллельные линии, бороздившие чертеж во всех направлениях, оставляли мне мало шансов. «Выкручивайся, как знаешь, — сказала Карлотта. — Но чтобы никакого Фалеса». И в тридцать седьмой раз поставила кассету с обожаемым Томом Батлером.

Я усердно принялся за работу: во-первых, потому, что не хотел окончательно уронить себя в глазах Карлотты, строгих, но справедливых, а во-вторых, потому, что в случае успеха надеялся получить от нее помощь в одном деле, которое я задумал недавно и для которого мне были необходимы ее познания, — но об этом деле я расскажу в свое время.

Мотелло спрыгнул с письменного стола, не сумев под бдительным оком Карлотты стащить мой карандаш — для пополнения коллекции трофеев (в основном это были предметы, которые он в знак любви похитил у Лори и Карлотты). Потом в соседнем помещении послышался какой-то шум; я не обратил на него внимания: мешали радио, телевизор и мои отчаянные попытки определить центр тяжести фигур С и М с коэффициентами соответственно 15 и -37, однако для тонкого слуха Карлотты этот шум, видимо, что-то означал, ибо она тут же вышла из комнаты, после чего я, на сей раз явственно, услышал шлепки и царапание кошачьих когтей по сверкающему паркету (средство «Блеск» от фирмы Панцер): Мотелло норовил увильнуть от наказания. Он жестоко ревновал Лори, и ревность побуждала его расправляться с теми, кого он принимал за соперников: комнатными растениями. Как только появлялась возможность (в данном случае — урок геометрии), он пытался свести с ними счеты: раздирал когтями, высыпал землю из горшков, грыз листья.

— Ну что, получается? — спросила Карлотта.

Глава 7 Мотелло и Лори

Мотелло явился к Лори и Карлотте несколько месяцев назад. Он поскребся в дверь квартиры на четвертом этаже справа в третьем подъезде. Как он объяснил, ему стало известно, что в этой квартире есть вакансия кота.

Действительно, за несколько недель до этого кошка Лори по имени Лиилиии, самая стильная кошка своего поколения, которая одним лишь пожатием серых плеч и едва заметным волнообразным движением хвоста умела выразить целую гамму чувств, глупейшим образом дала себя похитить в сквере Отцов-Скоромников, где она совершала ежедневную послеобеденную прогулку.

Это похищение, о котором можно было бы сказать многое (ибо оно относится не к предпредыстории нашей драмы, как Грех мадам Эсеб, но к фактам и обстоятельствам, которые прямо предшествуют излагаемым здесь событиям), вызвало у Лори и Карлотты горе и боль, холодную ярость и полную растерянность. Предпринятые меры ни к чему не привели. Хотя были известны приметы похитителя (вернее, похитительницы), и ее фоторобот развесили по всему кварталу, вместе с большой цветной фотографией Лиилиии. Лори и Карлотте позвонили десятки людей. Им предложили: одиннадцать кошек, черепаховых, рыжих и черных; трех собак — бриара и двух кокеров; один велосипед; руку и сердце (четыре раза). Кто-то видел, как Лиилиии покупала билет на скоростной поезд до Лиона; как она выходила с заседания правительства; как она читала «Пособие для малых козоводческих ферм» (на английском языке, издательство «Оверлок-Пресс»)…

Когда частный детектив Корделия Джеймс, нанятая от полного отчаяния, потерпела фиаско, Лори и Карлотта решили:

что на данный момент нет никакой надежды найти Лиилиии;

что не может быть и речи о новой, менее стильной кошке в их жизни,

что не может быть и речи о жизни без кошки или кота (позже мы объясним, почему).

Лори отвергла идею Карлотты — взять новорожденную пантеру, — и они смирились с необходимостью завести кота.

На другой день после того, как это решение было принято, к ним явился Мотелло. Я прошу вас обратить внимание на это обстоятельство и на всякий случай повторяю:

На другой день после того, как это решение было принято, к ним явился Мотелло.

Он сказал, что родился год назад, от неизвестных родителей, что шерсть у него черная, а особых примет нет.

Шерсть у него была замечательная: густая, блестящая, переливчатая, пожалуй, даже слишком красивого, слишком безупречного черного цвета.

Он избегал разговоров о своем происхождении, о том, какую жизнь он вел до того, как очутился в этом доме. Только невнятно пробормотал что-то о парке и о сиротском приюте. Но Карлотта и Лори не стали докучать ему расспросами, — они не отличались въедливостью, да и сами не очень-то любили изливать душу. В конце концов, это касалось только его. Он хотел быть котом в квартире на четвертом этаже справа, в доме 53 на улице Вольных Граждан. А им был нужен кот; он был котом, а значит, можно было рискнуть и посмотреть, что из этого получится.

Возникает вопрос: зачем нужен кот (или кошка) в квартире, где уже есть постеры с лошадьми, два радиоприемника, два плейера с наушниками, шумофон, два телевизора, видеомагнитофон — общая собственность матери и дочери, фикус и другие домашние растения, не говоря уж о Солнце, которое утром входит через кухонное окно, а вечером уходит через сквер, перед тем, как улечься под бочок к Святой Гудуле? Я предлагаю вам свой вариант ответа, не лишенный здравого смысла и требующий некоторых предварительных пояснений.

В самом начале нашего века, который, если верить газетам, идет к концу, некий рыжий ирландец по имени Блум поселился на юго-востоке нашей страны, возле устья большой реки, впадающей в море, между двумя городками с похожими названиями, — полагаю, это поможет вам найти их на карте. Несколько десятилетий спустя на свет появилась рыжая девочка по имени Лори Блум (погодите возмущаться: я не собираюсь пересказывать вам всю семейную хронику); девочка выросла и стала матерью Карлотты. Лори была рыжая, в деда; рыжей была и Карлотта.

Дороти Эдвардс когда-то высказала весьма верное наблюдение, которое я процитирую по памяти и не совсем точно: «Самый скелет рыжей девушки имеет в себе нечто восхитительное. Если однажды придется беседовать с привидением, то пусть лучше это будет привидение рыжей». Это чистая правда. Однако у скелетов рыжих девушек есть и другая особенность: огромный, прямо-таки неисчерпаемый заряд статического электричества.

Возможно, вы не знаете, что такое статическое электричество. Рекомендую проделать следующий опыт: попробуйте знойным августовским днем взяться за металлическую ручку двери в номере мотеля на берегах Миссисипи (где-нибудь между Кантоном и Прери-ду-Шин); по внезапному болезненному ощущению, отдающему в локоть и в плечо, вы сразу поймете, что такое сильный заряд статического электричества. Так вот, рыжеволосая дама постоянно обладает стократ большим зарядом электричества, который накапливается в ее восхитительном скелете. Если вы ее неосторожно заденете, не физически, а словесно, последует такой удар тока, что вы приклеитесь к потолку. Разве что, как в случае Лори Блум, забота о ближнем направит разряд в обратную сторону, то есть внутрь; тогда приклеится к потолку она сама, что ненамного лучше.

А теперь представьте себе, что получается, если в одной квартире живут две рыжие дамы, обладающие к тому же почти одинаковыми генами, поскольку они — мать и дочь. Думаю, вы все поняли.

Что же делать? Все очень просто. Надо завести кошку. У кошки есть свой заряд электричества, моральный и нервный, и она идеально выполняет роль третьего полюса в этом электромагнитном поле, о котором не имел понятия старина Максвелл. Кошки прекрасно понимают рыжих дам, особенно черные кошки, — благодаря цветовому контрасту с рыжим дамским двухполюсником.

Вот почему, как мне кажется, была одобрена кандидатура Мотелло, несмотря на некоторые неясности и странности в его биографии, которые я зафиксировал в памяти, когда нас представили друг другу. Очевидно, Мотелло догадался о моих подозрениях, так как он с самого начала стал проявлять ко мне даже не враждебность, а молчаливое презрение; он решил запугать меня неожиданными прыжками со шкафов и книжных полок или нападениями из-под кресел на мои ноги. Эта его тактика увенчалась полным успехом.

Он поселился здесь не случайно, у него была какая-то неясная, но далеко идущая цель. Здесь ему иногда приходилось туго. Чувствовалось, что он привык командовать, все делать по-своему, но на новом месте это у него не вышло. Всякий раз, как на него орали, он упрямо прижимал уши, махал хвостом с интервалом в три и семь десятых секунды, затем впивался когтями в нежное тело Карлотты; в ответ раздавался громкий шлепок. Он тут же отступал с поля боя, побежденный, но не раскаявшийся.

Несмотря на постоянную угрозу со стороны Мотелло, я продолжал приходить к Лори и Карлотте. Мне было необходимо углубить познания в геометрии. Кроме того, меня заинтриговал тайный замысел Мотелло, о котором Лори и Карлотта, по-видимому, совершенно не подозревали. Теперь-то я знаю (поскольку пишу этот роман, а стало быть, знаю все, что в нем происходит), с какой целью Мотелло устроился в эту квартиру.

Была еще и третья причина, заставлявшая меня пересекать сквер Отцов-Скоромников: я собирал материал для фундаментального «Трактата о Рыжих», который начал писать, наблюдая за Арманс, старшей дочерью Синуля. Когда Синуль первый раз пришел к Лори, то вызвал у Карлотты электрический разряд такой силы, что удалился оттуда в полном изнеможении; после этого он сказал мне, что только сейчас понял, насколько смягчился характер у его дочери: он словно перенесся на восемь лет назад, когда Арманс было четырнадцать.

Глава 8 Польдевская капелла

В рассказе Мотелло о его жизни было много несообразностей, в его поведении — много странностей. Я отмечу здесь три факта.

Прежде всего, было довольно-таки странно, что он явился к Лори и Карлотте уже на следующий день после того, как они, надеясь на возвращение Лиилиии, решили временно взять кота. Они еще никому не успели сказать об этом. Приход Мотелло они восприняли как чистое совпадение. Но я в этом сомневался. Совпадение — злейший враг романиста. Ведь абсолютная власть над событиями — единственное наше достояние (но события не должны выходить за рамки Воображаемого Возможного Мира, в этом вся трудность, вся красота, и даже весь героизм нашего ремесла; нам нужна хотя бы эта власть, пусть она только бумажная, ведь Реальный Мир не очень-то ласков с нами, как будет показано в следующей главе). А потому события должны развиваться согласно плану и иметь логическое объяснение; объяснять появление Мотелло только тем, что он случайно проходил мимо, когда двум донельзя рыжим дамам понадобился кот, — это никуда не годится!

Далее: Мотелло отрекомендовался как черный кот, и чернота его шерсти действительно была неоспорима. Но вот однажды, в холодный зимний день, когда я сидел на диване в большой комнате и ждал начала урока — точнее, ждал, пока у Карлотты закончится буйный приступ ликования, выражавшийся в бесконечных сальто-мортале: накануне ей удалось достать редкий постер, на котором «Дью-Поун Дью-Вэл» были изображены в виде инопланетян, — произошло нечто исключительное: Мотелло, возможно, напуганный этими сальто-мортале или укрощенный холодной погодой, вдруг забрался ко мне на колени. Он замурлыкал. Почесывая ему пузо, я, к своему удивлению, заметил, что у корней его шерсть не антрацитовая, а серо-черная, слегка отливающая синевой. Мотелло бросил на меня настороженный взгляд, тут же загладив его мурлыканьем, живо соскочил с моих колен и не забирался на них, по крайней мере, недели три; когда он наконец опять это сделал, его шерстинки были черны от начала до конца, если можно так выразиться.

И последнее, самое важное: однажды Карлотта вернулась из лицея на час раньше (сумев убедить учителя истории, что у него отстали часы: она потом два месяца хохотала над этой проделкой) и не обнаружила в квартире Мотелло. Она звала его, заглядывала во все углы. Ей уже представилось, будто он выпал из окна, сломал лапу, уполз в кусты и не может позвать на помощь. Она позвонила в кафе «Императорская развилка», где Лори, как обычно, пила послеобеденную кружку «гиннеса»: Лори сказала, что не выпускала Мотелло, и он должен быть дома.

Через пятьдесят минут, после безуспешных поисков по всему кварталу, Лори и Карлотта пришли домой и увидели Мотелло на кухне. Когда его спросили, где он был, он стал уверять, будто заснул в шкафу над мусорным ведром — а ведь Карлотта точно помнила, что заглядывала туда. Эта загадка так и не прояснилась, но я заметил (хотя никому не сказал о этом), что он появился как раз в то время, когда Карлотта обычно возвращалась из лицея.

Предоставляю вам самим сделать выводы из этих трех фактов.

Так или иначе, одно обстоятельство казалось мне неопровержимым: Мотелло вовсе не был годовалым, но удивительно смышленым котом-подростком, за которого себя выдавал.

Примерно в то же время, когда Мотелло пришел к Лори и Карлотте, возможно, чуть раньше, а возможно, чуть позже — для нашей истории это не имеет значения — в пустовавшую квартиру на четвертом этаже слева в третьем подъезде дома 53 въехал новый жилец. Я это знаю, потому что я Автор и знаю все, а вы это знаете, потому что я вам об этом говорю.

Я не могу сделать вас прямым свидетелем этой сцены: тогда нам с вами пришлось бы совершить сколь неуклюжие, столь и бесполезные кульбиты во времени и в пространстве. Не забывайте, что мы уже, с одной стороны, сидим в «Гудула-баре», почти рядом с Лори и Гортензией, а с другой стороны, присутствуем на уроке геометрии. Хватит с нас и этого. Так что придется вам поверить мне на слово.

Упомянутая квартира оставалась пустой очень долго, с того дня, который последовал за воскресным торжеством у Польдевской капеллы и переименованием отрезка улицы Закавычек в улицу аббата Миня. В тот памятный день, день исчезновения Александра Владимировича, оставившего мадам Эсеб скорбной и безутешной (хоть и не вдовой: ведь ее муж Эсеб был в добром здравии), большой фургон полностью вывез из квартиры неизвестно какое количество мебели и других содержавшихся там вещей: неизвестно какое, потому что контейнеры были наглухо закрыты, и полностью, потому что я вам это говорю. И вот в квартире появился новый жилец. Большой фургон полностью доставил неизвестно какое количество мебели и других вещей в наглухо закрытых контейнерах. Новый (?) владелец (или съемщик?) квартиры дал на чай кряжистым, мускулистым грузчикам, а перед этим побеседовал с ними, чтобы вдохновить на добросовестный труд: «Сегодня хорошая погода, — говорил грузчикам новый жилец квартиры на четвертом этаже слева в третьем подъезде, — но в воздухе чувствуется прохлада». А грузчики хором отвечали: «Дождик-дождик, перестань, мы поедем в Иордань!» (Это были грузчики в старинном духе). А еще, протягивая им монету, — как выяснилось, золотую и польдевской чеканки, — он сказал: «Держите, молодцы, и пейте за мое здоровье», — грузчики поблагодарили его, сказав: «Осушим мы чашу и снова нальем». Это было его единственное появление на публике. Он не вступал в разговоры ни с мадам Батюс, новой консьержкой, ни с мясником Буайо, который жил в этом же доме; его не видели ни в булочной Груашана, ни в «Гудула-баре», ни в москательной лавке Лаламу-Беленов. Он не получал писем, выходил из дому с наступлением темноты и сразу исчезал, словно умел проходить сквозь стены, а возвращался на рассвете. По словам мадам Батюс, раза два или три встречавшейся с ним на площадке первого этажа, это был молодой человек лет двадцати восьми-тридцати двух, недурной наружности, ростом чуть выше среднего, со светло-каштановыми волосами, глазами неопределенного цвета (было темно, и он не дал ей времени вглядеться внимательнее), с длинным, изящным носом и без особых примет. Он был удивительно тихий: ни единого звука не проникало из его квартиры в квартиру Лори, хотя их разделяла лишь тонкая стенка.

Примерно тогда же, когда к Лори явился Мотелло, а в соседнюю квартиру вселился таинственный новый (?) жилец (владелец?), а может быть, чуточку позже или чуточку раньше — для нас это роли не играет — Карлотта и Эжени совершили грандиозное открытие.

Как-то в субботу, после обеда, они играли в сквере в бадминтон, коротая время до передачи «Звездная дорожка», и вдруг от мощного удара Карлотты волан перелетел через ограду, отделяющую сквер от огорода возле Польдевской капеллы. Вокруг никого не было: все уехали за город по случаю хорошей погоды. Поэтому Карлотта смело перелезла через ограду и забралась в польдевский огород, засаженный салатом латук. Было божественно тихо; обитавшие в огороде улитки мирно храпели на свежем воздухе. Карлотта не сразу заметила волан и махнула рукой Эжени, зовя ее на помощь. Между тем волан грациозно приземлился у небольшого сарайчика, сколоченного из неплотно прилегающих друг к другу досок: выступ стены защищал его от посторонних взглядов как со стороны сквера, так и со стороны дома 53, а также с улицы аббата Миня. На цыпочках, чтобы не потревожить царственный сон улиток, Карлотта подошла поближе и… онемела от удивления; из сарайчика раздался звук, похожий на стон, жалобный, недовольный, но полный достоинства, унылый, но мужественный, — впрочем, какими бы ни были психологические нюансы, различимые в этом звуке, природа его не вызывала сомнений: это было ржание. В те времена Карлотта еще переживала страстное увлечение лошадьми. Она знала наизусть все статьи «Лошадиной энциклопедии», выписывала журнал «Всадник», преодолевала препятствия так же легко, как трудности геометрии и была горячо привязана к чистокровному арабо-английско-польдевскому жеребцу по имени Ростанг. Услышать и распознать ржание, даже приглушенное, она могла бы и за шесть километров.

Она сделала знак Эжени, чтобы та подошла как можно тише. Они заглянули в щель между досками и увидели

чудесного, грустного, одинокого, трогательного польдевского пони золотисто-серой масти, с густой рыжей гривой, представителя самой горделивой, самой дикой, самой неукротимой, самой прекрасной породы пони, какая существует на свете. Пони тоже посмотрел на них, нашел, что они милые, и выразил сильнейшее желание познакомиться с ними поближе. Это желание было взаимным. Они досыта накормили его салатом (предварительно извинившись перед улитками, которых пришлось разбудить и перенести на другие растения), поцеловали его в морду, пообещали принести морковки, а когда он попросил редиски, пообещали и это. Они узнали, что его зовут Кирандзой. Все трое еще раз бурно расцеловались. Эжени и Карлотта перелезли через ограду в сквер и отправились к Карлотте на совещание на высшем уровне.

В то время стены комнаты Карлотты были целиком заполнены лошадьми, а группа «Дью-Поун Дью-Вэл» еще пребывала в туманном будущем. Однако с некоторых пор между Карлоттой и Лори, равно как и между Эжени и ее матерью возникли определенные трения. В обоих случаях суть теоретических разногласий между матерью и дочерью была одна и та же: дочь хотела приобрести лошадь, а мать отделывалась от нее дурацкими отговорками типа: «На какие деньги?» либо «Где мы будем ее держать?». Матерям эти аргументы казались вескими и неопровержимыми, дочерям — мелочными и надуманными.

И вот, к удивлению Лори и матери Эжени (которые, правда, не делились друг с другом впечатлениями и тем самым упускали возможность побольше узнать о дочерях), многомесячные, нудные и непрерывные, как китайская пытка, разговоры о покупке лошади разом прекратились и больше не возникали. Лори связывала это с появлением Мотелло. Мать Эжени тоже нашла какое-то объяснение (какое именно, не знаю), и они забыли об этой истории. Вскоре обе матери, одновременно и независимо друг от друга, стали замечать, что сдача с суммы, выданной для похода в магазин, и вообще мелкие деньги таинственным образом испаряются. Это были благоразумные матери, они решили не придираться, подумав, что надо снисходительно отнестись к возросшим потребностям дочек; они прикупили девочкам кое-что из одежды, добавили карманных денег; но мелочь продолжала исчезать, хоть и не так заметно.

Теперь я могу рассказать, какой благородной и важной цели служили эти деньги: на них покупали сласти для пони Кирандзоя, чтобы облегчить ему страдания, вызванные необходимостью скрываться и жить взаперти, как того требовала его высокая, ответственная миссия, характер которой он раскрыть не мог, хотя горел желанием сделать это.

Иногда, в сумерках, они забирались в сад и делали по нему несколько кругов галопом. Однажды Мотелло увидел их и улыбнулся в усы.

Глава 9 Мадам Бовари — это не я (содержит впервые опубликованную Переписку Автора с Издателем)

Я автор скромный, но решительный. Когда в четырнадцать лет я задумал создать романическую фреску в тридцати семи толстых томах, где весь опыт, накопленный человечеством (равно как и животными), был бы претворен в немыслимо гениальной прозе, я не потерял голову,

(я помню все так ясно, словно это случилось вчера, даже еще лучше. Впрочем, наши воспоминания — это всегда вчера или, хуже того, это сегодня, которое только что ушло от нас: дело было в среду, и, по моей тогдашней привычке, я сидел на холме, в тени древес густой. И развивалися передо мной разнообразные вечерние картины. Здесь пенилась река, долины красота, и т. д., там дремлющая зыбь…)

в общем, я не потерял голову, я стал ждать. Я прекрасно понимал, что не знаю жизни и не знаю романов, а без этого мой план осуществиться не может. Я набрался терпения, я жил, я читал. Я читал, живя, и жил, читая (я больше читал, чем жил? Или же наоборот? Иногда эта мысль не дает мне покоя). Я был ребенком, время шло медленно, и мир познавался трудно.

Что касается романов, то я совсем запутался.

С одной стороны, их писали и печатали в огромном количестве, на всех языках, во всех ипостасях и обложках. Некогда было перевести дух и оценить реальные масштабы всей романической продукции перед тем, как взяться за перо самому. Я твердо решил сделать это, как только у меня найдется время (к сведению начинающих романистов: времени всегда не хватает, жить и читать — дело долгое. А ведь еще надо было улучить минутку, чтобы поесть, и так — в продолжение многих лет! И кем я только ни трудился, вдали от суеты пустой, вдали от зависти людской, я скромно, просто жить учился. Я был рабочим, землекопом, и на Монмартре телескопы я в день затменья продавал).

С другой стороны, роман не стоял на месте, его форма и его форматы постоянно менялись; самое его обозначение, вопреки советам маститого критика Саула Крипке, также подверглось изменениям. Появился так называемый «новый роман», потом антироман, экс-роман и построман; затем появились манро (научный роман), марон, а также морна и марно. Я видел, или, вернее, я читал, как наша слава и гордость, Роза Мимозо, перешла из авангарда в аванложу, а Одилон Диамант — в арьергард, и произошло это как-то тихо и незаметно. Но где же был я, пока все это свершалось? Увы, я был все там же, то есть нигде.

И вот в одно прекрасное утро я проснулся и сказал себе: ты не знаешь ничего, ничего, ничего; ты полный ноль, полный ноль, полный ноль (я обращаюсь к себе на «ты»). Но разве это мешает написать роман? Нет, разумеется. И тогда я взял быка за рога. Открыл пачку бумаги, вытащил лист, вставил его в машинку и стал ждать.

Я ждал, пока оно придет, и когда оно пришло, я его как пришло, так и напечатал. Ладно.

Мне была необходима героиня. Я взял Гортензию.

Я знал, что воображение у меня никудышное. Ничего страшного, подумал я, буду говорить только правду. Просто расскажу, как все было, что случилось и что стряслось (не знаю, замечали ли вы, но иногда что-то может просто случиться, а иногда — стрястись). Я изложу события сухо и лаконично, избегая лирических отступлений, не оставляя возможности для двойственного прочтения. Я напишу так: произошло нечто; нечто произошло по такой-то причине; сначала произошло то, потом это, потом еще что-то… Когда я расскажу все, из этого получится роман. Я отнесу его издателю, и дело с концом.

Как же я был наивен в те годы (когда роман вышел, мне стукнуло пятьдесят три). Сейчас я вам объясню, в чем выражалась моя наивность. Но сперва хочу предупредить вас: Мадам Бовари — это не я!

Другими словами, прекрасная Гортензия — это не мадам Бовари, я — это не прекрасная Гортензия, а следовательно, мадам Бовари — это не я. К тому же Гортензия прекрасна, молода, и она героиня, а я немолод, не прекрасен и не герой: отец Синуль и Джим Уэддерберн, приятель Лори (он тоже романист, но, на его счастье, романист английский), не сговариваясь, сказали мне: «Ты не герой».

Когда роман вышел в свет, меня переполняли радужные надежды. Для того чтобы вы смогли измерить всю глубину моего разочарования, я ознакомлю вас с наиболее важными отрывками из моей (неопубликованной) переписки с Издателем. Предоставляю вам их В ПЕРВОЗДАННОМ ВИДЕ. Я только вычеркнул некоторые фамилии: мало ли, вдруг кто-нибудь на меня в суд подаст.

Еще одно уточнение: мой роман, как все современные французские романы, целиком списан с «Унесенных ветром».

Дорогой Издатель,

Вы пожелали, чтобы я прочел корректуру романа некоего Жака Рубо под названием «Прекрасная Гортензия». Я проделал эту работу и возвращаю вам корректуру, надеясь, что вы взамен пришлете мне корректуру МОЕГО романа под названием «Прекрасная Гортензия». Должен вас предупредить: в романе, который вы мне прислали, имеются поразительные совпадения с моим романом, и в таком количестве, что в случае его опубликования может быть возбуждено дело о плагиате. Он слово в слово совпадает с моим романом, если не считать пробела перед 28-м знаком на 7-й снизу строке на странице 168 моей рукописи, а также недостающих слов на 18-й снизу строке 169-й страницы: приблизительное (поскольку они отсутствуют) количество этих слов указано на стр. 219.

Инспектор Блоньяр, к которому я тут же обратился за советом, был категоричен: очень маловероятно, что речь идет о совпадении.

Вдобавок, «плагиатор» (если тут действительно, как я опасаюсь, однако не решаюсь утверждать, имел место плагиат), по мнению инспектора, лицо польдевской национальности. В самом деле, легко заметить, что скобки в тексте очень часто открываются, но не закрываются (быть может, они закрываются где-то вне текста, но тогда где именно?). Известно, что в логике существует так называемая польская система обозначений, в которой скобки всегда только открываются, но не закрываются. Однако польская система, по сути — польдевская, как и ее изобретатель, профессор Лукашевичманской. Что и требовалось доказать.

С глубоким авторским уважением

P.S.: Я слышал (хоть и не решаюсь в это поверить), будто в этом году вы собираетесь публиковать не только мою книгу. Не кажется ли вам, что это приведет к прискорбной путанице в умах читателей и нанесет ущерб не только моему Произведению, но и вашей репутации?

Автор романа «Прекрасная Гортензия» —

Издателю романа «Прекрасная Гортензия»

Дорогой Издатель,

Как мы с вами договаривались,… числа, в первый День Продажи Моего Романа (точную дату не указываю в целях безопасности) в трех книжных магазинах нашего Города, выбранных на плане наудачу, по так называемому «методу Монте-Карло», рекомендованному Франсуа Ле Лионнэ, основателем-председателем Улипо, а также его секретарем Марселем Дюшаном.

Я предполагал, что все случайные и ненужные книги будут убраны с полок, что мой роман будет выложен на столах стопками по четырнадцать экземпляров, а рядом с ним (но не в таком количестве и не на таком видном месте) — труды, которые могут упростить и облегчить чтение моего произведения:

«Мой друг Пьеро» Раймона Кено

«Einführung in der Thäorie der Electrizität und der Magnetismus» Макса Планка (гейдельбергское издание 1903 года)

«Prolegomena rhytmorum» отца Ризольнуса

«Провансальская кухня» Ребуля

«Adversos mathematicos» Секста Эмпирика.

Я с удовольствием представлял себе, как люди, желающие приобрести мою книгу, по просьбе приветливых продавцов выстраиваются в длинные очереди, держа в руке талон с порядковым номером и маленькую анкету, в которой указан их возраст, потолок (не могу написать «пол»: моралисты по судам затаскают), имя и профессия, как они подходят к столу, и каждый взамен денег получает именной экземпляр с дарственной надписью, только что сделанной на компьютере.

Каково же было мое изумление, когда я увидел, что никто не озаботился принять необходимые меры, более того: во всех трех магазинах продолжали продавать и другие книги, помимо моей (в том числе, говорю это с болью, но без упрека, просто потому, что не могу не сказать, в том числе книги, изданные вами же, дорогой мой Издатель (вы что, не прочли постскриптум в моем первом письме?)). Я терялся в догадках: что могло стать причиной такого упущения? Случайность? Недоразумение? Или саботаж??? Мне не удалось продолжить расследование в других магазинах: я вывихнул руку, сбрасывая со столов в третьем магазине лишние книги, которые мешали моей. Я тут же обратился за помощью к отцу Синулю, но его приковал к постели — я цитирую — «ишиас, который у него сделался, когда он слушал по радио утреннюю гимнастику». Вдобавок у него обострилось воспаление локтевого сустава. Я просто не знаю, как быть.

P.S.: Хочу сообщить вам, если вы еще этого не знаете, что в газете «Независимый вестник Северо-Западного Кон-Минервуа» появилась интересная рецензия на мою книгу. Вот ее содержание:

«Джек Рубоу. „Прекрасная Елена“. Прочтите обязательно, если вам больше нечего делать и у вас кончилось снотворное».

Вам не кажется, что если из этой статьи ксерокопировать первые три слова, ее можно с успехом использовать для рекламы?

После слова «ваш» в конце предыдущего письма вместо, «запятая» следует читать:

откройте кавычки, «,»

С уважением

P.S.: Слова «откройте кавычки», запятая, здесь ни к чему. Точка. Но у меня кончилась корректирующая лента, а отец Синуль заболел и не может заменить картридж, поэтому мне, к сожалению, не удалось их уубрррать.

(Продолжение Переписки в главе 18)

Глава 10 Инспектор Шералокидзуки Холамесидзу

Мы оставили инспектора Блоньяра в церкви Святой Гудулы, перед трупом Бальбастра, собаки отца Синуля. Его пронизывающий, словно лазер, взгляд был устремлен на мадам Эсеб. За это время у нас с вами много чего произошло, а инспектор едва успел сказать отцу Синулю «до свидания». Они с отцом Синулем были старыми знакомыми; впервые они встретились, когда инспектор расследовал ужасное дело Грозы Москательщиков, затем во время его работы над не менее ужасающим делом Скандалиста в Химчистке. В свободное время инспектор заходит к Синулю подискутировать; он приводит с собой Арапеда, который допекает Синуля своим скептицизмом. Синуль и мадам Блоньяр соперничают в искусстве приготовления тушеного мяса и петушка в вине. Но сегодня, увы, не время для угощения и для беседы.

Отец Синуль, конечно, друг инспектора, и однако, сколь это ни покажется жутким и невероятным, не является ли он подозреваемым? Да, его боль непритворна, но что стало причиной этой боли — скорбь или раскаяние? Бывало ведь, что хозяин убивал собаку (бывало и наоборот, но гораздо реже). Блоньяр не имеет права выбросить из головы эти мысли, хотя ему крайне неприятно. Он жмет руку Синулю и оборачивается к мадам Эсеб. Но ему не дают прислушаться к внутреннему голосу. Его вызывают к телефону. Воспользуемся этим, чтобы вновь включиться в повествование; мы практически ничего не упустили.

Кто звонил Блоньяру? Это опять был Жубер, его Шеф. Он не церемонился.

«Блоньяр, это деликатнейшее дело! Я знаю, что убийства собак — не в вашей компетенции (хотя они были знакомы тридцать лет, Жубер обращался к нему на „вы“), но я пользуюсь тем, что Булед Огг (инспектор из Отдела собак) по уши увяз в деле „Октопупса“ (банда престарелых анархистов грабила супермаркеты: они брали только собачьи деликатесы — консервы „Октопупс“, а затем бесплатно раздавали их неимущим старикам Города), и поручаю дело вам. Мне опять звонил монсиньор Фюстиже; министерство внутренних дел и архиепископство считают, что вам необходим помощник. Я не могу отказаться. Это польдевский инспектор в чине суперсуперинтенданта, как мне сказали, лучшая ищейка местной полиции. Зовут его… э-э… черт возьми, это не та бумага, это счет от прачки, вот бестолочь! Это я не вам, Блоньяр, а моей секретарше… ну наконец, его зовут Шералокидзуки Холамесидзу или как-то в этом роде; ладно, мне пора, желаю удачи!»

И в эту самую минуту появился польдевский инспектор, сопровождаемый Арапедом.

— Меня зовут Шуреликадзику Халимисудзо, — сказал он. — Здравствуйте, инспектор Блоньяр, как я предполагаю? считаю? уверен?

Польщен я крайне, в высшей степени, большая честь, очень-очень большая

Всемирно прославленные, и Блоньяр, самые-самые инспекторы, работать с Арапедом

Для всех пример Польдевия чтит как пример у нас в стране вы примерные

искусства дедукции дедуктивное расследование возвели в искусство

поставить вам на службу мои скромные но с лучшими чувствами всем чем могу познания буду стараться

Считаю? Здравствуйте Предполагаю? инспектор? уверен? Блоньяр

в высшей степени польщен крайняя честь

Арапед очень-очень инспекторы самые-самые и Блоньяр прославленные работать с

Польдевия чтит как У нас пример для всех в стране

До уровня дедуктивное расследование искусство возвели

Всем чем могу мои скромные буду стараться вам на: службу

… … … …

… … … …

…

…

Я уверен Польщен Блоньяр Пример Искусство децукции Мои скромные Всем чем могу

(уменьшение количества точек указывает на ослабление внимания Блоньяра во время приветственной речи польдевского инспектора).

Наступила пауза.

Блоньяр повернулся к Арапеду.

— Что он говорит?

— Он говорит по-французски, — деликатно заметил Арапед.

— А, — сказал Блоньяр, не слишком этим успокоенный, — ну так переведи.

— Если убрать все формулы вежливости и излияния чувств, получится, грубо говоря, следующее: назвав себя, инспектор предположил, что обращается к вам. Он добавил, что очень рад поработать с нами, поскольку в его стране мы пользуемся неплохой репутацией (чуть лучше средней, если я правильно понял расстановку ударений), и что он постарается оказать нам помощь в случае, если наше расследование не нанесет ущерба интересам Польдевии, — сказал Арапед, знавший польдевский язык.

— А, — сказал Блоньяр, — они что, всегда так выражаются?

— Нет, — ответил Арапед, — инспектор специально подготовил французский вариант приветствия, имея в виду, что иностранцы медленно соображают (в Польдевии, конечно), а их речь, как правило, не отличается богатством мысли.

— А, — сказал Блоньяр, испытывавший неудержимую тягу к моносиллабизму (который, вопреки распространенному мнению, не всегда сочетается с монотеизмом), — значит, это надолго.

Он не ошибся. Инспектор Шер. Хол. (в дальнейшем мы для краткости будем называть его Шер. Хол.; таким образом, в тексте романа, кроме специально оговоренных случаев, аббревиатура Шер. Хол. будет обозначать польдевского инспектора), инспектор Шер. Хол. сообщил Блоньяру и Арапеду следующее (наш Издатель на стадии корректуры умудрился выбросить диалог инспекторов, занимавший сорок семь страниц и содержавший все необходимые нюансы, и заменил его кратким пересказом, за который Автор не несет никакой ответственности).

В Польдевии имеется шесть князей. Правящий князь — это князь Горманской, приятная личность, по крайней мере в том, что относится к данному делу, но есть еще пять князей, что в сумме составляет шесть. Один из этих пяти не-правящих князей хочет стать Правящим; он считает себя вправе притязать на это. Его зовут Кманороигс. Князь Горманской по личным и романтическим причинам на несколько месяцев выехал из страны. Князь Кманороигс хотел бы, чтоб он не вернулся и можно было бы занять его место. Князья поразительно схожи наружностью; это два Красивых Молодых Человека, которых практически невозможно отличить друг от друга; оба они обладают выдающимися способностями к переодеванию и маскировке. Как их распознать? Только одним способом: по фабричной марке на левой ягодице. На обеих марках изображена спираль, напоминающая раковину улитки (улитка — священное животное Польдевии); однако между ними есть едва уловимое различие. Внутри спирали вытатуированы точки, сгруппированные по шесть, но у каждого князя — по-своему.

План Кманороигса прост. Убив Бальбастра (это, бесспорно, его рук дело), подставить князя Горманского, добиться его ареста, а самому вернуться в Польдевию и стать Правящим Князем. И последнее: князья исповедуют разные религии. Князь Кманороигс — компьютеропоклонник. Он выдающийся программист.

Глава 11 Размышления о браке

К утру, когда стало известно об убийстве, дела вовсе не наладились, а наоборот, усложнились.

Последняя фраза четвертой главы повторяется для того, чтобы облегчить нам возвращение к Гортензии после долгих странствий, когда мы переносились:

— из «Гудула-бара» в квартиру Лори и Карлотты, вслед за Автором.

— из четвертого подъезда дома 53 по улице Вольных Граждан в скрытый от посторонних глаз сарайчик позади Польдевской капеллы.

— из сарайчика в Святую Гудулу, чтобы познакомиться с инспектором Шер. Хол.

И вот мы снова в «Гудула-баре», собственности мадам Ивонн, где недавно появился новый официант, Красивый Молодой Человек. Мы остаемся в рамках места действия, указанного на плане, который продается вместе с книгой (см. рис. 2 гл. 21).

Мы в «Гудула-баре», Лори пьет вторую чашку кофе и закуривает сигарету «джек-плиз». Гортензия ест тартинку, щедро намазанную маслом: с недавних пор мадам Ивонн находит, что Гортензия худовата-бледновата. Затем вытирает губы салфеткой: это очень воспитанная молодая женщина.

— Ты права, — говорит она, — он ревнует. Другого объяснения быть не может. Что мне делать?

— Ревность поддается лечению, — отвечает Лори. — Но у меня нет времени на разговоры, и вообще я еще не проснулась.

Утром она чуть не упала с постели от звонка отца Синуля, и день начался не так, как обычно, а в обратном порядке: она вышла из дому, не успев проснуться, выпить чаю и принять душ, и теперь вот выпила кофе натощак, без чая. Все сбилось в кучу. Она посмотрела в окно, увидела часы на колокольне Святой Гудулы и ужаснулась: «Как, уже десять? Не может быть! Я опоздала!» У нее была назначена встреча в сквере с Джимом Уэддерберном, человеком пунктуальным и любившим рано вставать. К счастью, он не перевел часы на местное время, а по Гринвичу было еще только девять.

— Ну, пока, — сказала Лори, — я тебе вечером позвоню.

И она ушла.

Лори и Гортензия встретились в магазине; Лори покупала некий предмет туалета, весьма облегченный и мандаринового цвета (много воды утекло с тех пор, подумала она, вспомнив, как они впервые обменялись улыбками), а Гортензия покупала точно такой же предмет, только небесно-голубого цвета. Они улыбнулись друг другу, вместе вышли из магазина, вместе свернули за угол, вместе зашли выпить кофе, потом решили встретиться снова, потом нашли, что по очень многим вопросам их мнения полностью совпадают; Лори посоветовала Гортензии посмотреть несколько хороших фильмов, Гортензия дала Лори почитать несколько книг, а Лори, в свою очередь, тоже дала ей книги. Гортензия повела Лори на лекцию Агамбена, который рассказывал о седьмом письме Платона с такой проницательностью и такой убежденностью, что на минуту им даже показалось, будто они что-то поняли, и это доставило им огромное удовольствие; затем они заговорили на менее отвлеченные темы и выпили пива во второй штаб-квартире Лори (помимо ближней штаб-квартиры — «Гудула-бара», где она пила утренний кофе, у нее была еще главная штаб-квартира, ближе к центру города, где она пила послеобеденное пиво, — кафе «Императорская развилка»). Гортензия пригласила Лори поужинать, но ее муж испортил им вечер. Тогда Гортензию пригласили на ужин в третий подъезд дома 53. Кроме хозяек, там были еще Арманс и ее приятель Пиб, который денно и нощно трудился над усовершенствованием компьютерных игр шестого поколения; они пили смородиновку, ели кальмаров в пряном соусе с сыром и огурцами. Гортензия была на седьмом небе. Но когда она спустилась оттуда, то, что было внизу, показалось ей еще безотраднее, чем раньше. Она погляделась в зеркало своей жизни, и собственное отражение ей не понравилось.

Лори ушла, а Гортензия застряла на половине тартинки. Не поймите меня буквально: я вовсе не хочу сказать, будто она шла по тартинке и вдруг встала как вкопанная, нет, она просто приостановила процесс поглощения хлеба с маслом и сидела в задумчивости с недоеденной тартинкой в руке.

Она не смогла бы толком объяснить, почему вдруг с нежностью и сожалением вспомнила благословенные времена, когда она просыпалась одна в большой квартире, которая еще принадлежала ей и только ей. Это было после ухода ее любовника Моргана (его настоящее имя было князь Горманской, вы имеете право это знать). Это было до того, как Морган, кажется, разочаровал и обманул ее; да, верно, он разочаровал и обманул ее; он был взломщиком — но его сделали таким не пренебрежение к морали и не материальные затруднения, а природная склонность, обусловленная в генетическом и культурном плане его происхождением. Он родился в далекой стране, где все не такое, как у нас, другая история, другая география, верно, верно, по эту сторону Пиренеев, нет, по ту, а может, это вообще Альпы…

(как вы понимаете, мы вступили в особое пространство романа, называемое «внутренним монологом». Мы как бы уменьшились до микроскопических размеров, сделались невещественными и неощутимыми и в таком виде проникли в левое ухо Гортензии, маленькую мочку которого так приятно покусывать во время любовных забав, и теперь мы путешествуем по ее мозговым извилинам (совершенно очаровательным, как и все у Гортензии; боюсь, от цензурных ножниц господ Правонезнайского и Квипрокво могут пострадать не только детали ее внешности, но также ее мозг и ее мысли). Мы подбираем обрывки мыслей, обуревающих ее в то время, когда она сидит в задумчивости с недоеденной тартинкой в руке, опираясь локтями на столик кафе, пока еще прохладным утром жаркого весеннего дня. Мы подбираем ее мысли и воспроизводим их в стиле «внятного внутреннего монолога», то есть не пытаемся передать несвязности, неточности и отступления от темы в размышлениях Гортензии. Конец пояснения).

Моргана, думалось ей, нельзя назвать просто взломщиком, а каким чудесным любовником он был (ее охватило сладостное тепло воспоминаний), правда, с его стороны нехорошо было красть у нее, да еще ничем не рискуя, пользуясь ее абсолютным, неограниченным доверием и непростительной наивностью, а главное нехорошо, некрасиво было красть у нее туфли правильно она сделала что не простила его и разлюбила когда узнала правду но так или иначе теперь поздно об этом жалеть, она никогда больше его не увидит никогда какое страшное слово она влипла в этот брак а как иначе это назвать именно влипла вот значит какой он брак? вот почему о нем так мало говорится а она попалась в эту ловушку какая тоска муж ревнует да еще без всяких к тому оснований что же мне теперь делать с моей жизнью пропала жизнь, подумала Гортензия и на глаза ей навернулись слезы (обратите внимание, как убывает пунктуация при внутреннем монологе) надо что-то делать надо с кем-то поговорить у нее есть только Лори но Лори утром занята и вообще от Лори можно чего-то добиться не раньше пяти часов вечера надо еще чтобы она поняла в чем дело хотя зачем морочить голову подруге к подругам не пристают со всякой ерундой типа любви брака и пропащей жизни но с другой стороны она должна выговориться она не может больше держать это в себе поворот судьбы сожаления пропащая жизнь сплошные строгости это правда он не должен был уводить у нее туфли и платья ее платья и драгоценности тоже а потом продавать о Морган ты не должен был о Морган ты меня покинул и предал и вот что теперь со мной сталось я замужем за ревнивцем!.. Ее мысли стали двигаться по кругу, от чего у нас самих, исследователей очаровательного тумана, царящего в мозгах Гортензии, начинается головокружение друг мой Читатель скажите мне если мысли Гортензии движутся по кругу значит ли это что след от них будет непременно представлять собою окружность быть может он окажется эллипсом или винтовой линией быть может быть может даже какой-нибудь более сложной кривой всякое может быть извините это у меня теперь начался внутренний монолог в то время как я нахожусь внутри очаровательного мозга Гортензии но вам вовсе незачем заглядывать в мой совсем не очаровательный…

Слезы уже текли ручьем из прекрасных серых глаз Гортензии, они падали на тартинку и в остывшее молоко.

— Ну-ну, Гортензия, — сказала мадам Ивонн, — стоит ли плакать из-за такого пустяка, вы еще увидитесь с вашим возлюбленным.

Гортензия высморкалась в бумажный носовой платок, вытерла прекрасные серые глаза, полные слез, поблагодарила мадам Ивонн и ушла. Она поняла, что ей надо сделать: поговорить с отцом Синулем.

Глава 12 Подготовка к введению в биэранализ

И вот Гортензия вышла за порог «Гудула-бара», утирая слезы, которые все текли и текли, как бывает, когда тоскуешь о невозвратном прошлом; а солнце било ей в глаза. Вначале неуверенно, затем со все возрастающей решимостью она направилась к скверу, хотя только что намеревалась пойти к Синулю. Взглянув на план (рис. 2 гл. 21), мы сразу поймем, что тут налицо противоречие: чтобы попасть к Синулю, надо воспользоваться улицей Закавычек, а для этого, выйдя из «Гудула-бара», свернуть направо, на улицу Отцов-Скоромников. Но Гортензия поступила не так!

Если бы она поступила так, мы попали бы в другой роман, совсем непохожий на тот, что вы сейчас читаете и переживаете. Потому что в романах, как и в жизни, постоянно оказываешься на распутье, и приходится, увы, делать выбор. Иногда не можешь решиться сразу, открываешь скобки и забираешься внутрь, но это весьма небезопасно. Ты знаешь, когда ты вошел в эти скобки, но не знаешь, когда выйдешь оттуда. А может случиться и так, что ты вообще забудешь вернуться: там тебя встретит дремучий лес других возможных приключений и будет манить своими тайнами. Несколько шагов вперед — и опять колеблешься: перед тобой новая дорога и новое распутье. Почему бы не открыть еще одни скобки, скобки в скобках, и так далее? А вернуться назад по этой дороге нельзя.

Мне очень хотелось бы исследовать некоторые из этих параллельных воображаемых миров, и я предложил издателю, несмотря на колоссальную нагрузку, которой бы это для меня обернулось, сотворить целый лес расходящихся и сходящихся, как тропинки, версий, с картой пространственно-временных маршрутов, подробный путеводитель для туристов по вымышленному миру. Вместо того чтобы глупейшим образом печатать одинаковую для всех книгу, нашему читателю, в старых добрых традициях X века (в сущности, это было недавно), когда книги заказывали переписчикам, вручили бы персональный экземпляр. Эта книга не стояла бы на полках. Или же умный книготорговец предлагал бы два варианта: либо покупайте обычный экземпляр, как у всех (конечно, превосходного качества, как и вся продукция данного Автора, пояснил бы он), либо заказывайте персональный, выбранный по «меню» возможных развилок сюжета. Этот экземпляр еще не был бы напечатан. Книготорговец задал бы своему компьютеру параметры той версии романа, которую выбрал клиент, и вскоре книга была бы готова. Отец Синуль заверил меня, что такое возможно уже сейчас, но большие магазины против, поскольку им надо побыстрее распродать огромные залежи компакт-дисков. (Не совсем понимаю, где тут связь, но у отца Синуля есть знакомства в мире книжной торговли, и он утверждает, что все именно так.)

Представляете, как было бы замечательно: Читатель получал бы единственный в своем роде экземпляр, непохожий ни на какой другой; кроме того, сделав выбор, он стал бы участником творческого процесса. Какие перспективы открылись бы для творчества (и для участия в нем). Книгу, которую прочел бы такой читатель, не смог бы прочесть никто другой, даже ее Автор.

Это разнообразие вариантов отвечало бы разнообразию читателей; я полагаю, что читатели разнообразны (если вы купите два экземпляра книги в разное время, они будут различными, компьютер зафиксирует время заказа, и это отразится на книге, предназначенной уже Другому Читателю), но вместе с тем читатели не были бы совершенно обособлены друг от друга, ведь в различных версиях было бы много совпадений (все они были бы написаны мной); они пересекались бы, переплетались, смешивались воедино, либо противоречили друг другу, но не терялись в бесконечной дали, как замкнутые, безнадежно чуждые миры. Конечно, объем работы для меня многократно, быть может, стократно, вырос бы, но это не имело значения: я готов был принести себя в жертву ради усовершенствования романа как жанра. Вы не поверите, но мой Издатель не пожелал слушать об этом долее тридцати семи секунд. Поэтому вы никогда не узнаете, что произошло бы, если бы Гортензия, вместо того чтобы повернуть к скверу, направилась бы прямо к отцу Синулю (впрочем, узнав это, вы не узнали бы того, что узнаете сейчас, того, что произойдет с Гортензией в этом романе, в единственном его варианте, который был написан; проблема непростая, но сейчас мне некогда ею заняться).

Проходя через сквер, Гортензия увидела Лори, оживленно беседующую со своим другом и компаньоном Джимом Уэддерберном; она увидела Джима, и мы тоже увидели его, поскольку идем следом за Гортензией. Прошу отметить это обстоятельство. Не останавливаясь, она махнула им рукой, вышла на улицу аббата Миня, стараясь пройти как можно дальше от лавки Эсеба и самого Эсеба с его любознательно-сверлящим взглядом, затем свернула налево, на улицу Вольных Граждан и вошла в булочную Груашана.

Но зачем? А затем, что она так и не доела тартинку с маслом, которое из несоленого стало соленым от пролитых ею слез. И ей хотелось есть. Мадам Груашан, величественная и пышная, восседала за кассой. Она цвела красотой, напоминая одновременно эклер и ватрушку, и ожидала появления на свет очередного маленького Груашана (кажется, одиннадцатого). Она взглянула на Гортензию ласково и с беспокойством: молодая женщина показалась ей какой-то бледной и вялой. Гортензия, прежде работавшая в булочной, находилась под кулинарным покровительством мадам Груашан, которая регулярно вручала ей пакетик пирожных для улучшения аппетита. В магазине почти никого не было; один лишь продавец, новый помощник мадам Груашан, выкладывал на поднос трубочки с кремом и напевал модную песенку:

Целуя мадам Груашан, Гортензия искоса взглянула на него. Это был Красивый Молодой Человек, даже очень Красивый Молодой Человек. Она подумала, что в квартале сразу появилось много Красивых Молодых Людей (не считая просто привлекательных). С тех пор как она вышла замуж, ей казалось, что Красивые Молодые Люди все куда-то исчезли, и вот они обнаружились опять. Их даже можно было увидеть по телевизору. Когда она последний раз была у Лори, Карлотта показала ей кусочек рекламного ролика, который записался перед концертом «Дью-Поун Дью-Вэл». Она снова увидела (а мы видим в ее глазах — обратите на это внимание, пожалуйста) берег моря, пляж и Красивого Молодого Человека. Собираясь войти в воду, он медленно снял джинсы и остался в узеньких плавках и во всем своем великолепии. Девушки, загоравшие на желтом рекламном песке у синего рекламного моря, приподнялись на локте, чтобы рассмотреть его, как сделала бы на их месте и сама Гортензия. Он медленно обернулся, но конец рекламы с маркой джинсов был вырезан: очевидно, Карлотта боялась упустить секунду из выступления обожаемых «Дью-Поун Дью-Вэл». Гортензия вспомнила эту рекламу, и ее охватило смятение. Ей стало холодно, ей стало жарко, она ощутила трепет в сокровенной глубине своего существа, чего не бывало уже очень давно. И снова она подумала: о Морган о Морган зачем ты оставил меня?

Отец Синуль сидел в саду у столика, заваленного телеграммами соболезнования. Он вопросительно взглянул на Гортензию.

— Я пришла на сеанс, — сказала она.

Глава 13 Введение в биэранализ

Когда я печатал этот заголовок, «глава 13», я чувствовал, что от моей машинки исходит некое недовольство. Тринадцатая глава — это проблема. После того как в американских отелях исчезли тринадцатые этажи, было решено убрать страницы с этим номером из газет, а позднее — из романов (не исключая и тех, что были написаны до начала борьбы с числом тринадцать). Если в современном романе появляется тринадцатая глава, это выглядит как старомодная и пассеистская причуда романиста из старой Европы. И все же я решил оставить тринадцатую главу по следующим соображениям: в моей книге важную роль играют числа, и в особенности — разница между четными числами и нечетными. Для характера персонажа, для его поступков вовсе не безразлично, в четной главе он действует или в нечетной. Убери я тринадцатую главу — и за двенадцатой сразу последует четырнадцатая. Таким образом, глава 14 по сути превратится в нечетную главу, поскольку глава 12, как вы понимаете, четная. Но само по себе число 14 от этого не превратится в нечетное; оно так и останется четным. Возникает пренеприятнейшее несоответствие, вроде того, что описывает Ле Лионнэ в своем «Словаре замечательных чисел»: следует ли считать 13-бис четным числом, или же нечетным? Убрать тринадцатую главу означало бы поставить под сомнение принцип чета и нечета, и эта неопределенность оказала бы на героев безусловно отрицательное воздействие. Я не могу нанести такой удар отцу Синулю, который играет главную роль в этой главе, тем более после того, как у него подло убили его любимого Бальбастра.

Ну хорошо, скажете вы, а что если роман переведут в Америке? Вопрос, конечно, непростой: на случай, если в Америке кто-нибудь решит перевести мою книгу (в Англии проблема пока не достигла такой остроты), и глава 13 так или иначе будет выброшена, мне, возможно, следовало бы сделать эту главу максимально облегченной, переходной, чтобы вместе с ней не выбросили какой-нибудь важный поворот сюжета. Но я не могу это сделать. Не могу убрать из этой главы то, в чем заключается ее особая притягательность: рассказ о биэранализе, изобретении отца Синуля, с которым я не успел вас ознакомить в главе 12, потому что Гортензия завернула в булочную.

Итак, пришлось оставить в неприкосновенности главу 13. Вот эта глава.

Что такое «биэранализ?» Рассмотрим этимологию этого слова. Оно состоит из двух частей. «Биэр» — английское слово, означающее пиво. Анализ — это анализ.

Биэранализ — новейший и самый совершенный тип анализа. Вначале был патанализ Альфреда Жарри; затем появился психоанализ в его мночисленных старых и современных разновидностях, как, например, эгоанализ Хулио Харерама. И наконец, Синуль изобрел биэранализ.

Это происходит следующим образом: пациент или пациентка входит в кабинет отца Синуля. В кабинете стоит письменный стол, перед столом — кресло, на столе — лампа и какие-то бумаги. А еще в кабинете стоит кушетка. Пока все вполне традиционно. Но заметьте: во всех классических разновидностях анализа пациент ложится на кушетку и начинает говорить. В то время как аналитик сидит за столом и просматривает почту. А отец Синуль внес в этот процесс кардинальные изменения, с которыми отныне нельзя будет не считаться.

На кушетку ложился он сам, с кружкой пива. Анализируемый (ая) садился за стол и говорил.

Для чего было нужно пиво? Для того чтобы воссоздать атмосферу английского паба, располагающую к откровенности. Представим себе типичную английскую семью за обедом. Папа читает «Таймс», за которой его не видно. Мама нервно ходит из столовой на кухню и обратно, проверяя готовность «кастрюльки» (французский рецепт). Дети сидят не шелохнувшись. Мертвая тишина. Хочешь поговорить — иди в паб. Это и навело отца Синуля на мысль о пиве.

Почти сразу же он засыпал и начинал храпеть. В этом была вся суть его метода: если пациент замолкал, отец Синуль просыпался от внезапно наступившей тишины, и сеанс заканчивался неудачей. Поэтому пациент должен был, вынужден был говорить, говорить, под ежеминутной угрозой возможного, затем вероятного, затем неизбежного пробуждения отца Синуля. И снова возникает сравнение с пабом: вспомните, какое лихорадочное возбуждение охватывает посетителей перед закрытием, когда звенит колокольчик, возвещающий о наступлении closing time. У отца Синуля тоже имелось нечто подобное: если пациент говорил без умолку (то есть сеанс прошел успешно), он прерывал сеанс с помощью особого приема. Чем дольше лились слова, тем глубже погружался он в сон. И тогда кружка выпадала из его руки, запястье поворачивалось, и польдевские наручные часы-будильник говорили: I love you (по-польдевски). Отец Синуль просыпался, сеанс был окончен.

Для полноты картины упомянем еще одно коренное преобразование, внесенное отцом Синулем: сеансы биэранализа проводились совершенно бесплатно. Более того, если сеанс приходился на соответствующее время, отец Синуль угощал пациента обедом.

Гортензия села за стол и выложила все, что у нее было на душе. Но она не осталась обедать, ей нужно было возвращаться домой и готовить обед мужу. Отец Синуль порекомендовал ей меню, вполне соответствующее тому, что он услышал во время сеанса. Конечно, на сеансах он спал, но при этом прекрасно слышал, что ему говорили; все сказанное сразу же вторгалось в его сны и, помимо его сознания, становилось источником необычайно верных диагнозов и рекомендаций.

Когда она удалилась, отец Синуль решил пойти поработать.

Зная, что отец Синуль выполняет обязанности органиста в церкви Святой Гудулы, мы уже предвкушаем бесплатный органный концерт и представляем себе его программу: немножко Баха, немножко Пахельбеля, может быть, еще Букстехуде, и под конец — какой-нибудь пышный хорал Преториуса. Глубокое заблуждение! Как часто бывает у людей в зените жизни, отца Синуля обуяла неодолимая страсть: он полюбил компьютер.

На это была причина: во время приступов подагры (все более частых) дотронуться до органной клавиатуры стало почти невозможно, он кричал от боли. А вообще, честно говоря, с годами он устал без конца стучать по инструменту, словно глухой для глухих. Он хотел играть лишь тогда, когда у него появится желание (это порой случалось), но главное, ему надоел орган Святой Гудулы; он хотел опробовать новые инструменты, выехать куда-нибудь на гастроли: органы, вина и сыры долины Луары; или, скажем, органы и пабы графства Кент. На свете было столько занятий, куда более интересных, чем работа: читать самые последние книги по научной фантастике, спорить о «нашем чудесном обществе» со старыми друзьями, в частности, с Автором, усовершенствовать биэранализ, выслушивая волнующие признания красивой молодой женщины, пререкаться с дочерьми, орать на жену и на сына, и т. д.

И вот его осенила гениальная, потрясающая идея: в тот день он нарезал картошку, предварительно почищенную Жюли, для своей фирменной запеканки по-деревенски, — чтобы проверить, чем она отличается от запеканки Лори, — угодил ножом себе по пальцу и залил кровью весь стол. Жюли повела его к врачу, а он всю дорогу думал о своей замечательной, грандиозной идее: если он не хочет играть на своем органе сам, значит, некий Икс должен играть вместо него. Однако этот Икс не может быть помощником, нанятым за деньги, потому что:

— если он будет платить Иксу, у него не останется денег на пиво, на книжки по фантастике, на компакт-диски, не говоря уж об антрекотах для пропитания обожаемых малюток (рыжей и блондинки);

— если он не будет платить Иксу, какой Икс согласится играть вместо него?

Из этого следует, что Иксом должен стать некто, не принадлежащий к роду Гомо сапиенс. Подумаем о магнитофонной кассете. Хорошо. Предположим, это будет кассета, записанная неким Игреком. И получается, что Игрек опять-таки не может принадлежать к роду Гомо сапиенс, поскольку он, в сущности, — вариант Икса. Конечно, можно использовать диск Шапюи или Изуара, хоть они и ужасно дорогие. Но ведь любой сколько-нибудь музыкальный человек, услышав запись, сразу все поймет, а это чревато увольнением. Стало быть, необходимо, чтобы:

Пустой разговор, скажете вы, всё вернулось к исходной точке: если для того, чтобы не играть на органе, Синуль должен будет записывать на магнитофон свою собственную игру на органе, что он этим выиграет?

Тут-то и проявляется вся гениальность идеи Синуля. Вместо него будет играть компьютер. Компьютер научится играть в неподражаемой синулевской манере, а сам он в это время будет отдыхать.

Предстояло решить двойную задачу.

Во-первых, надо было раздобыть такое устройство, которое запустит в компьютере нужную программу, пока он, сидя за клавиатурой, будет читать научно-фантастический роман. Это не представляло особой сложности, подобные устройства уже появились на рынке. Еще лучше было бы (но тут все упиралось в деньги, а денежный вопрос нельзя было решить, не решив вторую, более трудную часть задачи) посадить за клавиатуру робота с дистанционным управлением, который будет играть (то есть включать компьютер) за него, тогда ему не надо будет даже подниматься наверх.

Во-вторых, надо было обеспечить музыку. Для этого ему требовалось:

а) достать компьютер

б) освоить его настолько, чтобы можно было создать запас музыкальных номеров, необходимый для свободной жизни.

С помощью друзей из Центра сравнительного патанализа, которые работали поблизости, на Староархивной улице, в Особняке польдевских послов (памятнике архитектуры XVII века), он получил в пользование машину, работающую с нужной скоростью. Сначала он поставил ее прямо в спальне. Но мадам Синуль, в первое время проявлявшая чудеса терпения, однажды сказала: «Или она, или я. Или твоя любовница покинет наше семейное гнездышко, или я уйду к маме».

Вот почему отец Синуль, собравшись поработать, должен был преодолевать расстояние в сорок девять метров, отделявшее его от помещения, где стоял его компьютер.

Глава 14 Рождение транснациональной компании

В сквере Отцов-Скоромников со стороны Святой Гудулы стоят три скамейки. Каждую осеняют ветви дерева. Ту, что ближе к улице Отцов-Скоромников, — ветви каштана, ту, что посредине, — ветви липы, ту, что напротив Польдевской капеллы, — ветви иудина дерева. Время близилось к полудню; визгливые детские орды исчезли в соседних домах, чтобы подкрепиться (гамбургерами и прочим), перед тем, как возобновить штурм песочницы и ушей окружающих. Остался только один четырехлетний мальчик, который наполнил ведерко землей, смочил ее в фонтане и торжественно выложил в виде кучи у ног Лори, сидевшей на средней скамейке, под благоухающей липой.

Солнце поднималось все выше, но как-то нерешительно, словно внезапно наступившая тишина сбила его с толку. Оно не хотело уходить слишком далеко от Лори, которая прикрыла глаза и казалась умиротворенной и довольной в омывавшем ее потоке света и тепла.

На этой скамейке, занимавшей центральное положение в сквере, а следовательно, и во всем квартале, несколько лет назад инспектор Блоньяр, переодетый клошаром, в замасленном берете, старом халате и резиновых сапогах провел долгие часы, выслеживая дерзкого преступника, которого прозвали Грозой Москательщиков. Со скамейки были видны все окна дома 53 по улице Вольных Граждан, а также окна домов по улице Отцов-Скоромников, по крайней мере, до «Гудула-бара». Когда облака, выплыв из-за плеча Святой Гудулы, оказывались над сквером, они застывали на месте, так не хотелось им покидать этот тихий, уютный уголок; но ветер подгонял их, и они против воли уносились в Лотарингию, проливаясь дождем и проклиная свою кочевую жизнь. Но сейчас небо было голубым, чистым, прозрачным. Сквозь полуприкрытые веки, слегка отягощенные сиянием весеннего солнца, Лори видела, как наверху, в большой комнате, ее дочь Карлотта выделывает сальто-мортале, избывая таким образом небольшую часть переполнявшей ее животной энергии.

Послышался какой-то шум: это за мальчиком с красным ведерком пришел его старший брат. Уходя, он крикнул Лори: «Мадемуазель, мадемуазель, возьмите меня в женихи, я холостой».

И сквер опустел.

Войдя в «Гудула-бар», Лори увидела на экране телевизора молодого человека, шагавшего по песчаному пляжу. Он подошел к синему-синему морю, снял джинсы и остался в очень узеньких плавках. Как и в предыдущий раз, загоравшие на пляже девушки приподнялись, чтобы посмотреть на него, ибо это был Красивый Молодой Человек. А он не удостоил их взглядом, он повернулся и посмотрел на собаку, бегущую к нему издалека. Джинсы молодой человек держал в руке, и, когда камера надвинулась на него, чтобы показать марку джинсов, Лори показалось, что она видит у него на ягодице татуировку, выглядывающую из-под трусов; но картинка вдруг исчезла, потому что мадам Ивонн переключила канал.

Официант улыбнулся ей. Она заказала кофе и стакан воды.

Лори выглядела задумчивой, и не столько от того, что она не выспалась и разомлела на солнышке в сквере, сколько от разговора с ее другом и компаньоном Джимом Уэддерберном. Слово «компаньон» наводит на мысль о деловой инициативе. И мы не ошиблись. Речь идет о процветающем деле, которым владеют на паях Лори и Джим Уэддерберн. И процветание дела достигло таких масштабов, что это уже создавало проблемы, вызывавшие беспокойство у Лори. Сейчас мы кратко объясним, в чем суть.

Джим Уэддерберн был англичанином по матери (он взял ее фамилию) и польдевцем по отцу, которого, по его уверению, он не помнил. Он жил в Лондоне, в полуподвале «мьюз», расположенной в дальнем конце Королевского Предместья Кенсингтон и Челси. Там он писал романы, а кормился, продавая польдевские ценные бумаги, завещанные отцом и позволявшие ему вести скромную, но сносную жизнь. Я сказал, что он писал романы: английские романы. Не романы на английском языке, а именно английские романы: бывают английские романы, написанные на другом языке, и бывают совершенно не-английские романы, написанные по-английски. Джим Уэддерберн писал по-английски английские романы. (Как распознать английский роман? По особому, не поддающемуся определению истинно английскому аромату, который никогда не обманет.) Самый первый назывался «Finite corpse»[10]. Пять его романов преспокойно канули в забвение, а шестой, к величайшему изумлению автора и издателя, стал бестселлером. Следует признать, что этот роман несколько отличался от остальных пяти, быть может, он был менее английским. Назывался он «Lady Bovaryʼs Lover».

Джим Уэддерберн уже видел себя на пороге благополучия, которое позволило бы ему долгие годы заниматься сочинением преспокойно забытых романов и не заботиться о завтрашнем дне. А главное, он приближался к осуществлению мечты своей жизни: объехать весь свет и посетить все на свете книжные магазины. Книжные магазины были его единственной, ненасытной страстью. Но тут разразилась катастрофа. Представьте себе, в Техасе жила одна дама по фамилии Бовари, вдова скромного нефтяника, который оставил ей скромные средства; слишком скромные, с ее точки зрения. Как только «Любовник леди Бовари» перестал фигурировать в списке американских бестселлеров (он продержался в нем тридцать семь недель), к издателю Джима Уэддерберна пожаловали господа Смоллбоун и Петтигрю, адвокаты из Бостона. Они прилетели на «Конкорде». Они сообщили издателю, что от имени своей клиентки миссис Бовари, Париж, Техас, собираются взыскать с него 1 миллион 178 тысяч долларов за «вторжение в частную жизнь».

Издатель Джима Уэддерберна вежливо улыбнулся.

— Джентльмены, — сказал он с изысканной любезностью, — роман мистера Уэддерберна — своего рода литературная мистификация, под которой вполне бы могла стоять подпись Ди. Эйч Флоуберт. Леди Бовари, — сказал он, — персонаж вымышленный, и ее сходство с какой бы то ни было реальной Бовари в прошлом, настоящем или, возможно, будущем времени абсолютно исключается.

— This we know very well (Это мы и сами знаем), — ответили господа Смоллбоун и Петтигрю, получившие образование в Гарварде. — We dont think you get the point (Как нам кажется, вы не совсем поняли, в чем дело).

Разумеется, миссис Бовари из Парижа, Техас, готова была признать (их устами), что леди Бовари (героиня романа) не имела с ней ничего общего. Но именно в этом и заключалась ее претензия: две Бовари были так непохожи, что это могло нанести серьезный ущерб клиентке, которая оказалась в незавидном положении (вызывающем бессонницу). Ей приходится объяснять подругам и знакомым по Клубу вдов в Париже, Техас, что она не является точной копией героини романа, рекомендованного журналом «Ковбойское обозрение» и продержавшегося тридцать семь недель в списке бестселлеров.

Тут издатель взял истинно британский ледяной тон. Он отказался от переговоров, выступил в качестве ответчика в окружном суде штата Массачусетс и —

проиграл процесс.

Потому что американское законодательство и правоведение недвусмысленно говорят: всякая вымышленная история есть чья-то биография. Это первая аксиома. Вторая состоит в том, что всякая биография есть «вторжение в частную жизнь». Как объяснил в своем решении судья Никсон, если в вымышленной истории имеются несовпадения с явными или скрытыми фактами биографии истицы, это наносит тяжелый урон ее частной жизни: показывая ее не такой, какая она на самом деле, книга вызывает у друзей и знакомых сомнения в ее прямоте, чистосердечии, и правильности жизненного пути. То, что автор поступил так совершенно неумышленно, является отягчающим обстоятельством: незнание реальной жизни персонажей не освобождает от ответственности. Надо было навести справки.

Издатель тут же вчинил иск Джиму Уэддерберну и разорил его.

Теперь Джиму надо было зарабатывать на жизнь. Но как? Однажды, когда он уныло тратил последние фунты стерлингов в парижских книжных магазинах, он познакомился с Лори.

Они только что купили одну и ту же книгу, альбом фотографий Жана-Ива Куссо. Лори положила свой альбом в пластиковую сумочку, которую привезла с острова Ре, Джим Уэддерберн положил свой в сумочку, которую ему дали в книжном магазине на острове Мэн. Каждый посмотрел на сумку другого. Лори подумала, что хорошо было бы иметь дома пластиковую сумку с острова Мэн, где говорят на особом диалекте и живет особая, нигде больше не встречающаяся порода кошек. А Джим Уэддерберн подумал: «Ах, если бы у меня была пластиковая сумка из книжного магазина на острове Ре, где португальские иммигранты добывают соль и поют такие чудесные фадо». И тут у них возникла потрясающая идея: они обменялись сумками и пошли к Лори, чтобы отпраздновать удачную сделку бутылочкой сен-жозефа и устрицами. Так родилось их малое предприятие: они ездили по свету, посещали все книжные магазины и привозили оттуда пластиковые сумки, которые затем продавали за баснословную цену либо отдавали заказчикам. Это давало им возможность:

заработать на жизнь;

путешествовать;

проводить массу времени в книжных магазинах.

Джим Уэддерберн вышел победителем из схватки с судьбой.

Но Лори находила, что успех предприятия превзошел все ее ожидания. Их завалили заказами. Зачем заниматься продажей и обменом пластиковых сумок из книжных магазинов, если у тебя не остается времени ходить по книжным магазинам? Малое предприятие постепенно превратилось в транснациональную компанию. Пришла пора нанимать посредников и оставить себе только самые трудные случаи, добывание самых редких экземпляров.

Глава 15 Удар молнии в пригородном поезде

В шесть вечера Гортензия навестила Лори в ее главной штаб-квартире — кафе «Императорская развилка». Они заказали пиво «гиннес» и с наслаждением погрузились в темную и не слишком прохладную пену этого божественного напитка. Между первой и второй кружкой Лори дала Гортензии несколько советов, которые мы здесь приведем в сжатом виде: время не ждет, с начала романа не прошло и суток, а мы уже в пятнадцатой главе; сейчас не время подробно и тщательно выписывать диалоги. Наиболее важных советов было три, один относился к внутреннему миру, два — к поведению в мире внешнем. А именно:

I. Делай все, что захочешь.

II. Возобнови философские штудии и начни ходить в библиотеку.

III. Завтра, в воскресенье (дело было в субботу, вы могли бы об этом и сами догадаться), поезжай в гости к тете Аспазии, которая живет за городом, в Сент-Брюнильд-на-Опушке.

Что можно сказать о тете Аспазии? Она:

а) существует в действительности,

б) оглохла и не подходит к телефону.

Зачем к ней ехать? Затем, что это может оказаться полезным.

Вот так и получилось, что назавтра, в воскресенье, в середине дня Гортензия сидела в пригородном поезде, уносившем ее к тете Аспазии, в Сент-Брюнильд-на-Опушке. Но ей не суждено было попасть туда (знаю, о чем вы подумали, но вы ошибаетесь: Гортензию похитят не в этой главе, время еще не настало).

Когда накануне вечером, за десертом, она объявила: «Друг мой, завтра я еду к тете Аспазии», — муж ничего не сказал, но поднял брови, и на лице у него мелькнуло подозрение, как у Мотелло, когда тот подходит к миске и догадывается, что под лежащей сверху макрелью спрятаны овощи.

Поезд на Сент-Брюнильд-на-Опушке был сочетанием двухэтажной электрички и скоростного суперэкспресса. Гортензия заняла место в самом начале первого вагона, на втором этаже, откуда лучше виден пейзаж, открыла пластиковую сумку из барселонского книжного магазина (подарок Лори), достала третий том гегелевской «Науки логики» и «Стансы» Джорджо Агамбена (в оригинале, по-этрусски) и приготовилась отлично провести время.

Поезд выехал из Города между двумя рядами обшарпанных многоэтажек и двинулся через пригороды между двумя рядами многоэтажек, таких же обшарпанных, но пониже. За окном тянулись заброшенные заводы, мелькнула вывеска «Винтовые зацепления Дюрана», домики из грязного кирпича, сады и огороды, заваленные шлаком. Переехали реку, где на полуострове, под зловонными потоками нечистот, безмятежно росла спаржа. В вагоне сильно запахло жженой резиной. Пейзаж, одним словом.

Поезд остановился в Бекон-ла-Муйер. В купе вошел господин в черном и сел с другой стороны, ближе к коридору. Он достал из кармана книжечку в зеленой обложке издательства «Лоуб Классикал Лайбрэри». Книга была двуязычным изданием Секста Эмпирика, а господин — инспектором Арапедом. Арапед следил за Гортензией. А она ничего не замечала.

Через минуту в купе вошел молодой человек. Он сел напротив Гортензии.

Как известно, купе в скоростных пригородных электричках довольно узкие. Вы сели на диванчик и поставили ноги на пол, и если кто-нибудь сядет напротив и тоже поставит ноги на пол (то есть если он не безногий и не разлегся на диванчике вопреки правилам хорошего тона), то вам с ним будет очень трудно не прикасаться друг к другу ступнями, коленями и ляжками. Гортензия убедилась в этом очень быстро. Она не подняла глаза от книги, когда молодой человек вошел и уселся напротив: она увлеченно читала у Джорджо Агамбена описание «демона меланхолии», «полуденного демона», который дает вам увидеть в небе черное солнце и соблазняет вас дурманом отчаяния. Однако, почувствовав, что колени ее во что-то уперлись, она подняла глаза, и

она подняла глаза, и

прямо в глаза ей ударила молния.

В одном фильме Питера Гринуэя, который вы, конечно, видели, беседует компания англичан, и каждый рассказывает, как в него угодила молния, и как он выжил. Если бы Гринуэй был знаком с Гортензией, он, несомненно, включил бы ее в свою коллекцию. В ту минуту ей показалось, что она не выживет: сердце у нее бешено забилось, потом замерло, потом снова бешено забилось, мозг сделался жидким, как бараньи мозги под масляно-лимонным соусом, она ощутила жар и холод в таких местах, о которых я не должен упоминать, она встрепенулась, пошатнулась, задрожала. Это был удар молнии.

Более или менее уверившись в том, что она уцелела в неистовой буре чувств, она взглянула в окно, чтобы увидеть причину такого смятения; в окне отражался Красивый Молодой Человек, со странно знакомыми и в то же время какими-то неопределенными чертами лица. Магнит его глаз слегка отклонился, увлекая за собой взгляд Гортензии.

Все это происходило в полнейшей тишине. Слышно было только, как стучат колеса на стрелках. Поезд останавливался на станциях, опять трогался, одни пригородные домики сменялись другими, а колени Гортензии все теснее прижимались к коленям молодого человека, ее взгляды все теснее переплетались с его взглядами.

Поезд остановился в Сент-Брюнильд-на-Опушке. Поезд терпеливо ждал, пока Гортензия соберет волю в кулак, а книги — в пластиковую сумку, и сойдет на платформу, чтобы навестить тетю Аспазию. Гортензия не шелохнулась. Вздохнув, поезд тронул с места. Платформа станции проплыла у нас перед глазами:

Сент-Брюнильд-на-Опушке Сент-Брюнильд-на-Опушке Сент-Брюнильд-на-Опушке Сент-Брюнильд-на-Опушке Сент-Брюнильд-на-Опушке Сент-Брюнильд-на-Опушке, говорили панно на столбиках, они проносились все быстрее, и все труднее было их прочесть, а поезд, вздыхая, увеличивал скорость, чтобы уложиться в расписание.

— Вы пропустили станцию, мадемуазель, — вежливо заметил молодой человек.

Не веря своим ушам, Гортензия взглянула на него. Этот голос. Этот голос. Не может быть. Это был… Это был Морган (то есть, как мы знаем, князь Горманской). А он, словно догадавшись, что она сейчас произнесет его имя, приложил к губам указательный палец левой руки (вертикально), призывая к молчанию (надо сказать, у польдевцев этот жест имеет совсем другое значение, и Гортензия прекрасно знала об этом. Она покраснела).

— Может быть, имеет смысл сойти на следующей станции. Через тридцать семь минут будет поезд в обратную сторону.

Следующая станция была Сент-Габриэль-во-Ржи. Как и Сент-Брюнильд-на-Опушке, она примыкала к лесу, только с другой его стороны. Сойдя на платформу, Гортензия почувствовала слабость и головокружение, и Морган (то есть князь) предложил ей ненадолго зайти в кафе возле станции, чтобы восстановить силы. Арапеда в пределах видимости не было.

Они зашли в кафе возле станции и молча выпили по бокалу лимонада. Затем Морган предложил прогуляться в Сент-Брюнильд через лес, не спеша: от свежего воздуха ей станет лучше. Гортензия согласилась.

Лес был зеленый, густой и темный. Среди кустов вилась тропинка, уводившая в сторону Сент-Брюнильд. На краю леса была дощечка с надписью:

Вы входите в лес. Будьте осторожны!

За одним деревом может скрываться другое!

Они вошли в лес. Они молчали. Они держались за руки. Кругом росли цветочки — красные, белые, желтые, голубые. Гортензия нарвала цветов и воткнула себе в волосы, но они не хотели держаться. Ее сердце, чувства, мозг уже не были так возбуждены; они постепенно привыкали к новому повороту событий, невероятному, невозможному, и все же реальному.

Они вышли из леса. Они все еще молчали. Оказавшись в Сент-Брюнильд-на-Опушке, они не пошли к домику тети Аспазии. Они сели в поезд в сторону Города. И сошли в Бекон-ле-Муйер. У самой железной дороги стояло массивное здание почти без окон. На вывеске было написано: «Флобер-отель». Они вошли внутрь. Хозяйка, кривая на один глаз и косая на другой, дала им ключ от номера 37 и полотенце. Они поднялись на четвертый этаж. В комнате было только одно окно с грязными занавесками, выходившее на железную дорогу. Внизу в обе стороны проносились поезда.

— Раздевайся, — сказал Морган.

— Сначала ты, — сказала Гортензия.

Вот так, воскресным вечером, во «Флобер-отеле», в отвратительной, и одновременно райски прекрасной комнате Гортензия свершила Прелюбодеяние (иначе не скажешь; хотя по моей просьбе социологи провели обследование, и только шесть процентов опрошенных сказали, что им известно значение этого слова).

На ужин Гортензия подала зеленый горошек. Муж сказал ей «спокойной ночи» и ушел в редакцию. Гортензия пошла в свою комнату. Шесть плюшевых коала дожидались ее, чинно сидя в ряд на пианино. Они гадко посмотрели на нее — все, кроме одного, самого мягкого, самого плюшевого, самого любимого. Она взяла его в постель, прижала к груди и заснула.

Во сне она видела Горманского, Моргана, своего любовника. Снова, как несколько часов назад, во «Флобер-отеле», она склонялась над ним и целовала улитку на левой ягодице — фабричную марку князей Польдевских.

Но точки, которые усеивали улитку, были не на месте!

Глава 16 Допрос на колокольне

Вслед за воскресеньем, которое мы посвятили исключительно любовным безумствам Гортензии, нашей героини, и Горманского-Моргана, настало утро понедельника, и нам надо вернуться к расследованию, — пока не особенно успешному, — дела об убийстве Бальбастра.

В понедельник утром у Арапеда прескверное настроение. Увлекшись чтением парадокса об ученике в книге Люсьена де Самиздата, он упустил Гортензию в Сент-Габриэле-во-Ржи и доехал до самого Сент-Кюкюфа. Арапеда можно понять, парадокс и правда замечательный: у знаменитого адвоката есть ученик, которому он преподает искусство выступления в суде. «Когда мне вам заплатить, учитель?» — спрашивает ученик. «Когда выиграешь первый процесс». Через некоторое время ученик заявляет, что готов приступить к адвокатской работе, и ставит учителя в известность о том, что ни в коем случае не собирается ему платить. «Не понимаю, — говорит учитель, — ты ведь должен заплатить мне, когда выиграешь первый процесс. Значит, по-твоему, ты не сможешь выиграть никогда?» «Смогу, — отвечает ученик, — но вам я не заплачу». Разъяренный учитель подает в суд. Но вот парадокс: если дело выиграет учитель, ученик по закону должен заплатить, а по уговору не должен, поскольку проиграл. Если выиграет ученик, по закону он платить не должен, но по уговору должен, поскольку это его первый выигранный процесс. В каждом случае возникает противоречие, и это доставляло Арапеду такое наслаждение, что он начисто забыл о слежке.

А Блоньяр в это утро был доволен жизнью. Накануне мадам Блоньяр впервые после зимы приготовила тушеное мясо. Она воспользовалась рецептом знаменитого Пьера Лартига, написанным в виде секстины: стихотворения из шести строф с «посылкой». Получилось нечто божественное, и Блоньяр начинал трудовую неделю в превосходном расположении духа.

В понедельник утром Блоньяр и Арапед допрашивали звонарей Кретена Гийома и Молине Жана. Допрос происходил на их рабочем месте: звонари не могли явиться в кабинет Блоньяра на набережной Нивелиров, поскольку должны были отзванивать каждый час и каждые полчаса. Они занимали вдвоем квартиру звонарей Святой Гудулы, помещавшуюся на колокольне, этажом ниже колоколов. Туда можно было попасть, взобравшись по винтовой лестнице в семьдесят три ступеньки.

Перед тем как лезть наверх, Блоньяр купил в булочной Груашана восемь рогаликов с маслом, чтобы все участники допроса могли перекусить прямо на месте.

Мадам Груашан сидела за кассой, стараясь не обращать внимания на томные взгляды своего нового помощника, Красивого Молодого Человека, который настойчиво ухаживал за ней. Он ей нравился, она находила его привлекательным (он даже похож, думала она, на ее любимого певца, который прежде был любимым певцом ее мамы, — Жана Саблона), но она оставалась непреклонна, проявляя то мягкое, но упорное сопротивление слоеной булочки, то холодную непроницаемость шоколадной глазури. Юноша утверждал, что его зовут Стефан. Когда Блоньяр зашел в булочную, он как раз напевал продолжение песни про «кекс миндальный», текст которой приводится в главе 12.

После шестой строфы певец делает паузу, чтобы взять дыхание. Мы выдерживаем эту паузу.

Выходя, Блоньяр услышал, как Стефан запел совсем другую песню. Теперь он обращался прямо к мадам Груашан, которая выглядела одновременно возмущенной и польщенной, слушая первый куплет этой песни:

Колокольня в сечении имела вид прямоугольника. Ее длина составляла приблизительно двенадцать метров шестнадцать сантиметров, а ширина — приблизительно шесть метров семнадцать сантиметров. Звонари жили в однокомнатной квартире с оборудованной в углу кухонькой и небольшой, но удобной, почти квадратной ванной: приблизительно шесть метров восемь сантиметров на шесть метров семнадцать сантиметров. На верхний этаж, к колоколам, вела стремянка. Мебели в комнате было очень мало, только самое необходимое.

Кретен Гийом и Молине Жан сейчас сидели в разных концах этой комнаты. Они были похожи, как две однояйцевые капли воды, и каждый был Красивым Молодым Человеком. Допрос напоминал парную игру в пинг-понг, где пару составляли не союзники, а противники: по одну сторону сетки — Молине Жан и Арапед, по другую — Блоньяр и Кретен Гийом.

Когда оба инспектора вошли, звонари смотрели по телевизору интервью группы «Дью-Поун Дью-Вэл»; отвечая на вопрос журналиста, Том Батлер объяснил, в чем причина громадного успеха его группы в Польдевии: его бабушка была польдевского происхождения. «И это была святая женщина», — добавил он, тряхнув красивой головой.

Протокол допроса

(цитируется по тетради Арапеда)

Место рождения: Мон-Атис (у Молине Жана) и Мон-Барей (у Кретен Гийома).

Национальность: Бургунды (в доказательство предъявлен паспорт; кажется, подлинный).

Дата рождения: одна и та же.

Блоньяр: Вы близнецы?

Арапед: Вы близнецы?

Малине Жан и Кретен Гийом: (в один голос): Да.

Блоньяр: Но у вас разные фамилии.

Малине Жан: И отцы тоже разные.

Кретен Гийом: И матери.

Арапед: И тем не менее вы — близнецы?

Молине Жан: Да.

Кретен Гийом: Да.

Блоньяр: Как же вы объясняете этот факт?

Молине Жан и Кретен Гийом: (в один голос): Никак не объясняем. Это одна из загадок жизни.

Арапед: (Кретену Гийому): 3 + 7?

Ответ: 4

Арапед: (ему же): 7 + 3?

Ответ: 1

Арапед: (Молине Жану): 9 + 14?

Ответ: 5

Арапед (обоим): 18 + 19?

Оба: 1

Арапед: (обоим): 19 + 18?

Ответ: 10

Блоньяр: (обоим): Можете ли вы сейчас воспроизвести тридцать три полночных удара, которые пробили в ночь с пятницы на субботу?

Оба: До ре ми фа соль ля ля до соль ре фа ми ми ля фа до ре соль соль ми ре ля до фа фа соль до ми ля ре ре ля ля.

— Знали ли вы убитого?

— Да, это был симпатяга, всегда в хорошем настроении, всегда, бывало, лизнет руку, когда они с хозяином придут играть на органе.

Алиби:

Молине Жан: лежал в постели.

Кретен Гийом: лежал в постели.

Свидетели:

У Молине Жана: Кретен Гийом.

У Кретена Гийома: Молине Жан.

Глава 17 Вредные букашки в программах

Спускаясь по винтовой лестнице, Блоньяр сказал Арапеду:

— Ты заметил кое-что странное?

— Нет, а что?

— Я не видел летучих мышей. А ты видел летучих мышей?

— Нет, летучих мышей я не видел.

— А ведь на колокольне всегда должны быть летучие мыши. Тем более на такой жуткой колокольне, как эта (жуткой из-за тридцати трех ударов в полночь, которые прозвучали перед убийством Бальбастра).

Немного погодя Блоньяр сказал:

— Ну, что скажешь?

— Они такие же бургунды, как я.

— Но это не единственное, в чем они солгали.

— Да, я заметил, что в мелодии, которую играли у них колокола, нет ни одного си. А в Польдевии си — это нота правды. Они считают и производят арифметические действия так, как принято у польдевцев. Поэтому я думаю, что они — польдевцы и лгут нам.

— И я того же мнения, — сказал Блоньяр. — Но что они пытаются скрыть от нас?

Затем Блоньяр зашел в лавку к мадам Эсеб, где в это время Джим Уэддерберн покупал йогурты. А Эсеб лежал в постели с… (фу, как не стыдно! Какое у вас грязное воображение! Вы что, сидели за одной партой с господами Правонезнайским и Квипрокво?)… с полевым биноклем. Ревматизм приковал его к постели, и мадам Эсеб поставила у изголовья зеркало, чтобы он мог в бинокль разглядывать на улице туристок. Кажущаяся близость изумительных форм, которые дефилировали у него перед глазами, необычайно воодушевляла его (именно тогда он принял решение больше не вставать с постели). Мадам Эсеб была встревожена. Она рассказала о том, как обнаружила мертвое тело. Ее толстый, глупый рыжий кот подволакивал уже не одну, а сразу две лапы: он не пожелал признать превосходство Мотелло, и Мотелло дал ему повторный урок. Блоньяр не стал задавать мадам Эсеб нескромных вопросов: он лишь помолчал минуту (очень долгую минуту: она продлилась ровно шестьдесят три секунды), глядя на нее рассеянным взглядом. Под конец она не выдержала:

— Это не Александр Владимирович, старший инспектор, клянусь вам, это не он!

— А кто сказал, мадам, что это был Александр Владимирович? — очень мягко спросил Блоньяр.

Она ничего не знает, подумал он и откланялся.

Настало время вернуться в кабинет и заглянуть в компьютер. Цель была проста: Блоньяру требовался полный список тех, кто когда-либо, недавно или много лет назад (но после окончания Второй мировой войны) нападал на собак; там фигурировали все известные собаконенавистники, с описанием преступного почерка каждого из них, и все недавние и нераскрытые дела о нападениях на собак, в том числе со смертельным исходом… Он не рассчитывал на ошеломляющий результат, но попытаться все же стоило.

В коридоре перед дверью кабинета они столкнулись с польдевским инспектором Шер. Хол., выходившим из туалета. Туалет находился между кабинетом Блоньяра и комнатой, где стояли компьютеры (Блоньяр связывался с ним через терминал в кабинете). Инспектор Шер. Хол. вошел вслед за ними. Войдя, он сказал:

— Меня зовут Шоруликедзаки Хилумоседза.

………………………….

Он говорил долго. Арапед перевел.

— Инспектор хотел бы обратить ваше внимание на то, что туалеты у вас, на набережной Нивелиров, не отличаются безупречной чистотой. В моей стране, говорит он, тщательно следят за чистотой в туалетах. У нас даже есть поговорка: «Чистота в туалете — путь к святости». Я научил сына правильно вести себя в туалете. Ему всего пять лет, но он никогда не забывает протереть бумагой сиденье после того, как он им воспользовался. Ваши люди не заботятся об окружающих. Почему они не признают своей ответственности за то, что из них выходит? Почему не думают о человеке, которому придется убирать запачканный туалет? И это у вас называется культурой? Позавчера, стоя в очереди в туалет в магазине, я слышал, как в кабинке кто-то страшно громко шуршит бумагой. И надо же, оттуда вышла молодая, хорошо одетая женщина. Мой шестилетний сын уже знает, что нельзя шуметь, когда ходишь по-большому, он спускает воду совсем-совсем тихо.

Не отвечая, Блоньяр подошел к столу, где стоял компьютерный терминал. Он объяснил приезжему инспектору, что надеется узнать нечто полезное, изучив список собаконенавистников. Инспектор снова заговорил.

— Я понял, и для меня большая честь наблюдать за тем, как великий Блоньяр, образец для всех нас, применяет свои научные методы. Ничто не идет в сравнение с научным методом. Недавно мой шестилетний сын сказал мне: «Папа, вчера в ванне я пукнул в воду. Сначала я понюхал пузырьки, которые поднимались к поверхности воды. А потом поймал эти пузырьки в тазик и опять понюхал. И знаешь, от них пахло точно так же». Думаю, мой сын станет великим ученым, вам так не кажется?

Инспектор Блоньяр ничего не ответил; усевшись перед дисплеем, он открыл файл с нужной ему информацией. Раздался легкий треск, гудение, и вот на экране высветились слова:

Пахельбель, Гексакордум Аполлинис, Ариа Себальдина.

и в ту же минуту из глубин компьютера полились мощные и торжественные звуки органа.

Польдевский инспектор, инспектор Блоньяр и инспектор Арапед онемели и застыли на месте от изумления, словно три соляных столпа.

Не ожидая, пока они придут в себя, перенесемся с быстротою молнии обратно в квартал Святой Гудулы. В тот момент, когда Блоньяр выходил из лавки Эсеба, отец Синуль входил в Особняк польдевских послов, где размещался Центр сравнительного патанализа и стоял его компьютер. Он пришел работать. Ему понадобилось двое суток, чтобы преодолеть это небольшое расстояние: ведь решение поработать было принято сразу после сеанса биэранализа, который он провел с Гортензией в главе 13. Дело в том, что после потрясения, вызванного смертью Бальбастра, надо было чем-то утешиться. И он пошел в «Гудула-бар». Мадам Ивонн угостила его пивом; затем месье Ивонн, Арсен, наведался в погреб и принес ему финского пива из только что полученной партии. Он, в свою очередь, тоже поставил им пива; в итоге он влил в себя довольно много кружек и вернулся домой поразмышлять. О работе не может быть и речи, завтра воскресенье, кроме того, надо принимать устные и письменные соболезнования, да и жена с дочерьми вот-вот вернутся.

Этажом выше стояла печь, в которой обжаривали кофе, и воздух был насыщен ароматом всевозможных «арабик» и «Колумбии». Отец Синуль считал, что это его стимулирует. Он включил компьютер: экран засиял мягким янтарным светом, элегантным, успокаивающим, строгим и обольстительным одновременно. Отец Синуль сразу повеселел. Вначале он немного позабавился, загоняя ненужные значки в угол «рабочего стола» с помощью обитателей своего зверинца (у него был кенгуру для переходов, енот-полоскун для уборки, кот для вставок в текст, жираф для поиска в труднодоступных местах и т. д.), чтобы размять пальцы, а затем занялся серьезным делом.

Ему надо было прослушать часть программы, которую он написал в пятницу, до несчастья. Он достал из коробочки дискету, посмотрел на нее и нахмурился: он не помнил, какой именно файл ему нужен. Надпись на дискете ему ни о чем не говорила. Кроме того, с программой явно что-то было неладно: недоставало одной мелочи, которую он записал на листке бумаги. Он выдвинул ящик стола, и сердце у него сжалось. Как среди этого вороха листков найти нужный? «Память ни к черту, — подумал он, — пора бросать пить».

Наконец, все было готово. Синуль уселся перед экраном, который всякий раз радовал его своим янтарным сиянием. Нужный цвет и фактуру для своего экрана он обнаружил, прогуливаясь по Лондону, куда его притащила мадам Синуль: ей хотелось посмотреть, как в галерее Клор заново развесили Тернера. Хорошо еще, что на свете есть пабы! И вот однажды в музее Виктории и Альберта он увидел кусок янтаря. И сразу захотел, чтобы экран его компьютера в точности походил на янтарь — текстурой, блеском, мягким свечением и прелестью. Центру сравнительного патанализа это обошлось в кругленькую сумму. В электронных кишках забурчало, раздалось победное «пи-и!», и зверюга, как с нежностью называл ее Синуль, возвестила:

«Я готова».

Синуль вставил дискету в дисковод и стал ждать. На экране появился длинный список имен с несколькими строчками пояснений к каждому. Ошеломленный Синуль придвинулся поближе, чтобы лучше видеть, и прочел следующее:

Орсэллс Филибер, философ.

Обычная тактика по отношению к собакам: садится на скамейку в сквере и начинает читать вслух перед собакой, которую выбрал жертвой, отрывки из своих новейших сочинений. Когда несчастное животное, не выдержав пытки, оскаливает зубы и рычит, — подает жалобу на хозяина и требует, чтобы собаку ликвидировали.

Не веря своим глазам, пораженный Синуль включил принтер: оттуда немедленно вылез список городских собаконенавистников, тот самый, что был нужен Блоньяру, получившему вместо него концерт органной музыки. Мы-то с вами понимаем, что преступник поменял местами две дискеты, дабы запутать инспектора. Но Синуль не мог понять решительно ничего.

Вначале он подумал, что это проделки вирусов, вредных электронных букашек, которые забираются в программы, файлы, дискеты, сети, и все там путают, портят, съедают и искажают. Заветная мечта этих тварей — вызвать полную неразбериху в компьютерах Великих Мировых Держав, чтобы те по ошибке начали войну, которая уничтожит человечество и позволит вирусам властвовать на Земле безраздельно.

Опять вирус, в первую минуту подумал Синуль. Но тут же его прошиб холодный пот. Он вспомнил, что с его компьютером такого случиться не могло: у него была самая современная и дефицитная защита от вирусов, разработанная профессором Джирардзоем.

Что же произошло?

Он щелкнул мышью, вызывая антивирусную программу.

Программа исчезла!

Глава 18 Секрет Автора

Вызванный повесткой к инспектору Блоньяру, я пришел как раз вовремя, чтобы застать трех почтенных сыщиков в полном оцепенении, но слишком рано, чтобы понять причину этого. Из компьютерного терминала лилась органная музыка, и неподвижность присутствующих вполне можно было объяснить благоговением перед божественными звуками «Гексакордум Аполлинис».

Блоньяр дослушал до конца первую вариацию и выключил компьютер. Воцарилось молчание. Никто не выразил своих чувств. Никто не объяснил, почему здесь звучала музыка. По общему согласию, они решили обменяться впечатлениями позже. На то была только одна причина: будучи Автором, я не мог не знать, что здесь произошло нечто чрезвычайное, и должен был отметить их невозмутимость и хладнокровие перед лицом чрезвычайного происшествия. Блоньяр держался так, словно все шло «согласно намеченному плану», как в самом обычном, банальном расследовании. Я с готовностью явился к инспектору, потому что хотел увидеть вблизи, и в действии, только что предоставленное в его распоряжение чудо техники: компьютер с текстовым редактором «Мак Альпин» новейшей модификации и программой «Детектив». И при всем при том мне было интересно, зачем я ему понадобился.

Он сказал, что хотел бы посоветоваться со мной в этот важный для расследования момент, а главное, в важный момент для моего романа, где описываются события, которые он, Блоньяр, расследует: ибо роман дошел до середины.

Я сразу понял, что он меня подозревает. Быть может, я слегка преувеличиваю. Конкретных подозрений у него не было, но он не вполне исключал вероятность того, что мое участие в этом Деле не ограничивается ролью простого рассказчика.

Блоньяр не очень-то разбирался в литературе. Времени на чтение у него почти не оставалось, а читал он в основном писателей-классиков, рекомендованных женой, мадам Блоньяр. Поэтому современная литература вызывала у него сильнейшее недоверие. Он не понимал, что моя книга по определению не может быть нелепой и сверхавангардистской разновидностью детективного романа, в которой преступником является Автор. Бывало, что сыщик сам оказывался преступником либо жертвой, бывало, что в преступлении изобличали рассказчика, словом, были испробованы все возможные комбинации, но не написан еще такой роман, где преступником либо жертвой был бы читатель; равным образом и автора никто пока не пытался вовлечь в подобные извращенные фантазии. Во всяком случае я такого прецедента не создам. Даже если бы я, эксперимента ради, — хотя на мой взгляд, повторяю, такие вещи совершенно несовместимы с высоким призванием романиста, — на секунду представил себя убийцей Бальбастра, этот сюжет не получил бы развития. Поскольку в чужой шкуре я чувствую себя еще неуютнее, чем в собственной, я быстро отказался бы от этого замысла.

Вопросы Блоньяра подтвердили мою догадку. Начав издалека, с мнимого интереса к моему рабочему расписанию, он спросил, чем я был занят в вечер преступления, и я понял, что он хочет выяснить, есть ли у меня алиби.

Алиби у меня было.

Я был у Лори и Карлотты, куда ходил два раза в неделю смотреть телевизор. Я посмотрел сначала «Супер-Джейми», потом «Звездную дорожку» с моим любимым Мистером Споком, потом машинку Кит (которую дублирует мужской голос), потом Питера Фалька в сериале «Коломбо» (это мой любимый герой: у него в точности такой плащ, как у меня, и он задает вопросы подозреваемым в точности так, как задавал бы их я, будь я сыщиком, а не логически мыслящим и бесстрастным инопланетянином. Капитан звездолета спрашивает у меня: «Прямо перед нами — поле сил гондваниацев. Если мы сейчас проникнем туда по закону Брюстера, сколько у нас шансов пройти с помощью простой рефракции?» Я без запинки отвечаю: «Один шанс на миллион шестьсот семьдесят четыре тысячи восемнадцать». Капитан говорит: «Прорвемся». В минуту столь грозной опасности для человечества, атакуемого гондванианскими захватчиками, метод Коломбо неприменим. Но я с удовольствием испробовал бы этот метод на таких персонажах данной истории, как, например, помощник мадам Груашан, Молине Жан или Том Батлер. Увы, это невозможно: я не могу выйти из роли).

Я ответил на вопросы Блоньяра без всякого волнения. Вопроса, который я боялся услышать, он так и не задал. Когда я сказал, что посмотрел еще музыкальную передачу «Тридцать девять ступенек», его интерес уже угас. Он знал, что у меня твердое алиби. И не спросил, почему это вдруг я, романист, заинтересовался популярной музыкальной передачей. А я вовсе не жаждал, чтобы меня об этом спросили. Поскольку это имело отношение к моему плану.

Что это за план, я расскажу вам в следующей главе, первой главе второй половины книги. Но сперва я должен ознакомить вас с дальнейшими фрагментами моей переписки с Издателем: это своего рода background[11], не раскрыв которой, я не смогу рассказать, что подвигло меня на создание этого плана.

Дальнейшие фрагменты неопубликованной переписки

Автора и Издателя

насчет романа под названием «Прекрасная Гортензия»

Дорогой Издатель,

В ожидании выхода моей книги в вашем издательстве я подписался на всю французскую и иностранную периодику, чтобы не пропустить отзывов о моем Произведении, когда они появятся в печати, и иметь возможность немедленно ответить на каждый из них срочным заказным письмом с уведомлением о вручении.

Для пущей надежности я связался (за большие деньги) с агентством, которое выискивает, собирает и классифицирует критические статьи и просто упоминания в печати: мне хотелось располагать всеми публикациями, вплоть до самых крошечных.

Прошло полтора месяца. На мой адрес стали поступать первые новозеландские журналы: две из трех комнат моей квартиры у сквера Отцов-Скоромников наполнились прессой, и мне пришлось перейти в третью. Каждый день я спускаюсь на первый этаж и жду почтальона, потому что консьержка категорически отказалась приносить мне корреспонденцию. И тем не менее в большой тетради, которую я завел для вырезок, — распределенных по странам и датам, а также по степени важности так, как учат нас лучшие специалисты (согласно теории ритма отца Ризольнуса), — в этой тетради пока всего шесть вырезок, да-да, именно шесть. (Больше всего мне нравится самая первая, в «Независимом вестнике Северо-Западного Кон-Минервуа» — я вам уже ее пересказывал (кстати, «Ведомости Юго-Восточного Кон-Минервуа», очевидно, из зависти, ни единым словом не упомянули о моей книжке — как это мелко!).) Кроме того, я получил кучу посылок (и счетов) из агентства, но все присланные ими вырезки относятся к книге о выращивании гортензий, вышедшей в Монако (и уже переведенной в Андорре, в то время как Лихтенштейн и Сан-Марино еще только приобрели права), — книге, которой я не писал и которая интересует меня, как прошлогодний снег. Несложный подсчет показывает, что в общей массе мировой журналистики моей книге посвящено менее 0,00000001 процента. Я потрясен.

После долгих раздумий я пришел к выводу: надо что-то делать. Предлагаю следующее: свяжитесь с вашими знакомыми с телевидения и как можно скорее (на носу лето!) подготовьте передачу, которая пойдет в эфир по всем каналам в восемь тридцать. Это будет дискуссия на тему: являются ли ягодицы Гортензии идеальными согласно определению идеальных ягодиц, данному в моей книге возлюбленным Гортензии? В дискуссии будут участвовать (и в этом вся хитрость) не безвестные литературные критики, не напыщенные специалисты по ягодицам, а весомые личности: Раймон Барр, Франсуа Миттеран, Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер, монсиньор Фюстиже и, «last but not least»[12], мадам Горбачева.

Если вы возьметесь за дело быстро и решительно, победа будет за нами!

С уважением

Для полноты картины привожу здесь единственное письмо, полученное от Издателя в ответ на тридцать семь писем, которые я послал ему в эти трудные месяцы до того, как пасть духом при виде равнодушия мира ко мне.

Дорогой Автор,

Меня больше не удивляет ваше удивление: я провел небольшое расследование и теперь должен признать, что вы правы: помимо вашей книги в магазинах продается и множество других! Я сам попробовал применить так называемый «метод Монте-Карло», и мне пришлось констатировать тот факт, что полки магазинов все еще заполнены книгами-паразитами. После организованного мною совместного заседания Национального профсоюза издательских работников, Общества литераторов, Союза полиграфистов и объединения Улипо при Доме писателей я могу дать рациональное объяснение этому ужасному проколу: книги, которые вы видите в магазинах, — ФАЛЬШИВКИ! Очень ловко сработанные, но фальшивки.

К сожалению, ваша книга стала жертвой одной из самых грандиозных интриг издательского мира (после выставления на продажу полного собрания сочинений Рекса Стаута в магазине на улице Карла Пятого). Всех поголовно издателей объединила общая цель: посрамить членов жюри престижных литературных премий, научно доказав, что в этом году премии достанутся фальшивке. Механика этого дела проста: каждый выпускает свои книги под чужой маркой, а чужие книги — под собственной! Просто, не правда ли? Вглядитесь внимательно в эти томики: их явно выпустил «Сей», но на них марка «Галлимара». Их явно выпустил «Грассе», но на них марка «Альбен Мишеля». Точно таким же образом кое-кто из наших собратьев воспользовался нашей маркой, чтобы выпустить свои книги; вот тогда-то вам в душу и закралось страшное подозрение: «Мой издатель выпускает не только мою, но и другие книги!»

Успокойтесь, ваша книга — единственно ПОДЛИННАЯ из всех, выпущенных в этом году. (…)

(…) Вы должны постоянно помнить о том, что все книги, продающиеся в магазинах и написанные не вами, суть ОБМАН (нередко это один переплет, внутри которого — пустота). Впрочем, если в каких-нибудь магазинах не будут продавать «Прекрасную Гортензию», вам стоит известить меня об этом: такие книготорговцы рискуют крупными НЕПРИЯТНОСТЯМИ. Из-за их оплошности вся история может выйти наружу, потому что только благодаря «Прекрасной Гортензии» люди верят в подлинность современной книжной продукции.

Вот лицемер! (Примеч. Автора)

Глава 19 Тридцать девять ступенек

Как вы догадываетесь, дорогой Читатель, мой первый роман не имел того ошеломительного успеха, на который я рассчитывал. И вместо того чтобы принести мне баснословный доход, он заставил меня раскошелиться: мне пришлось оплатить не только подписку на бесчисленные периодические издания, не только непомерно раздутые счета из агентства, но также и все книги, попорченные во время моих объяснений с некоторыми книготорговцами.

Выйдя из тяжелой депрессии, я мужественно взялся за работу. Начал писать второй роман, тот, который вы сейчас читаете, чтобы снова испытать судьбу; а еще потому, что уже втянулся в это дело.

Но в то же время я сказал себе: «Жак Рубо, не надо класть все яйца в одну корзину». И тут меня осенило, и вскоре у меня возник план.

Однажды, когда я был на уроке геометрии, слушал радио и смотрел различные телепередачи, в то время как Карлотта тренировала Мотелло (об этом я расскажу позже), показывая ему, как надо брать препятствия (стулья, линейки и кресла), я случайно увидел знаменитую музыкальную передачу «Тридцать девять ступенек».

Напомню вкратце, в чем ее суть: это ежедневный конкурс песен, предлагаемых жадному вниманию публики; остальные передачи такого типа значительно уступают ей в популярности. Рейтинг самых любимых песен составляется по современнейшей технологии социологических обследований. Участники различных групп занимают места согласно рейтингу на гигантской лестнице в тридцать девять ступенек: там можно сколько угодно их разглядывать, слушать их песни, смотреть их клипы. Самые непритязательные занимают первую ступеньку (их там может быть несколько), а победители дня — верхнюю, тридцать девятую. Казалось бы, ничего особенного, обычный конкурс. На следующий день рейтинг может измениться. Но — и в этом вся оригинальность передачи — если участникам какой-нибудь группы, согласно изменениям в рейтинге, надо уступить свое двадцать третье место тем, кто был на восемнадцатом, а самим занять четырнадцатое, они могут отказаться и защищать свое место когтями и зубами (некоторые виды оружия запрещены). В результате на экране разыгрываются целые сражения, что весьма полезно для спортивной формы певцов, которая часто заставляет желать лучшего.

Мой план умещается в немногих словах: попасть в «Тридцать девять ступенек». В тот день перед моим внутренним взором предстало ослепительное видение. Я постепенно поднимался все выше и выше по этим ступенькам, исполняя все более и более прекрасные песни, все более и более ценимые публикой, благодаря успеху и постоянной тренировке у меня вырабатывалась великолепная спортивная форма, позволявшая мне выдерживать натиск соперников и неуклонно двигаться к вершине.

Для этого было необходимо:

— сочинять песни:

— проверять их качество у знатока,

— делать гимнастику и соблюдать диету.

Такова была первая фаза моего плана.

Я взялся за дело без промедления. Первая моя песня — та, что я вложил в уста Стефана, помощника мадам Груашан: «Кекс миндальный». Вы уже ознакомились с шестью ее куплетами (а всего их семьдесят три). А вот еще три куплета, которые я пропел Карлотте — величайшему знатоку в этом деле:

Я вдохновенно исполнил это на дивную, искрящуюся мелодию Моцарта. Потом замолк в ожидании приговора.

Пока я пел, Карлотта смотрела по телевизору рекламу с молодым человеком в джинсах (эта картина навсегда запечатлелась в моей памяти), но это не помешало ей внимательно выслушать все до конца.

Ее приговор был сокрушительным. Не стараясь скрыть от меня правду, она сказала просто: «Типичное Средневековье».

Сердце у меня упало. Я понял, что впереди еще долгая дорога.

Но я не утратил надежды.

Истина, моя единственная муза, побуждает меня сказать, что выступление в передаче «Тридцать девять ступенек» было только первой частью моего плана. Была и другая часть, еще более возвышенная и дерзновенная, и мне придется открыть ее вам, ибо именно она стала основой моих дружеских отношений с Джимом Уэддерберном, а иначе я знал бы его только понаслышке, чего я очень не люблю. Я люблю, когда между мной и моими героями устанавливаются прямые человеческие контакты. Все мы существуем только на бумаге или благодаря бумаге. Чего уж там.

Во второй части моего плана я, добившись успеха в «Тридцати девяти ступеньках» (под руководством Карлотты, которая уже тренировала Мотелло, успех был делом времени) и заработав колоссальные деньги, мог бы вложить их в

КИНО

Я финансировал бы производство фильма под названием:

ЖИЗНЬ ЖАКА РУБО

Я был бы продюсером фильма, но снимал бы его не я, и не я бы в нем снимался. В роли Жака Рубо я согласен был видеть только одного актера:

РОБЕРТ МИТЧЕМ

в роли Жака Рубо

Оставалось найти режиссера, который пожелал бы это снять. Лори представила меня своему компаньону Джиму Уэддерберну, Красивому Молодому Человеку.

У Джима Уэддерберна имелся некоторый опыт работы в кино. Ему пришлось быть актером: один американский кинорежиссер, пораженный его сходством с молодым Шекспиром, заключил с ним контракт на исполнение роли Шекспира во всех вестернах (роль небольшая, но играть ее приходится очень часто). Эпизод всегда примерно один и тот же. Шекспир, отвергнутый героиней фильма, которая предпочла ему Гэри Купера, Керка Дугласа или Берта Ланкастера, вскакивает в седло и мчится на берег каньона. Там он раздевается (оставаясь лишь в плавках стиля Ренессанс) и с криком «Быть или не быть» бросается в стремительный поток. Все шло замечательно до определенного момента, который Джим Уэддерберн показал мне на забракованном куске пленки из его первого и единственного вестерна: когда он боролся с потоком, в камеру, как назло, каждый раз попадала его левая ягодица, и на ней — фабричная марка в виде улитки, его врожденная отметина. Так кончилась его карьера шекспировского актера. Затем он стал режиссером и за год поставил два или три вестерна, перед тем как вернуться в свою «мьюз» и засесть за романы. Мой план ему понравился, и он начал размышлять над сценарием.

Он не захотел снимать банальную биографию: тогда было то, а тогда — сё; Митчем (в роли Жака Рубо) — подросток, играющий в школьном дворе… Нет. Это должны быть короткие эпизоды, длиной чуть более минуты, очень лаконичные: в каждом будет показано, как могла бы (или не могла бы) сложиться жизнь Жака Рубо. И, чтобы подчеркнуть самостоятельность эпизодов, каждый будут снимать как отдельный фильм, с титрами и всем прочим. Уэддерберну хотелось, чтобы каждый из этих фильмов по напряжению и насыщенности не уступал лучшим рекламным роликам (которые бывают и еще короче).

Так, в одной из моих возможных жизней я буду университетским профессором. В кадре — строгий фасад высшего учебного заведения. Жак Рубо (в исполнении Роберта Митчема) входит в здание. Своей неподражаемой походкой Митчем идет по длинному коридору. Издалека доносится вкрадчивый женский голос, каким обычно делают объявления в аэропорту: «Студентов, пришедших на лекцию месье Рубо, просим пройти в аудиторию триста семнадцать». Митчем (Рубо) все еще идет по коридору. Тот же голос произносит: «До начала лекции месье Рубо остается пять минут». Конец фильма. Красота.

В другой, более драматической серии Жак Рубо находится в глубокой депрессии. Номер отеля в Манхэттене; Митчем лежит на кровати мрачный, небритый, с горькой складкой у рта, окруженный полупустыми бутылками «бурбона». Он звонит по телефону. На другом конце провода, за Атлантикой (для убедительности камера показывает бушующие океанские волны) трубку снимает отец Синуль с кружкой пива в руке. «Алло», — говорит он. Слышен голос Митчема, говорящего на своем характерном французском языке: «Алло, доктор Синуль? Это Жак Рубо. Я хотел бы узнать результат анализа».

Глава 20 Похороны Бальбастра

Отец Синуль выключает компьютер. Он ничего, ну ничего не понимает. В задумчивости выходит он из Особняка польдевских послов и направляется к дому.

Инспектор Блоньяр заканчивает беседу со мной. Он задает еще несколько вопросов, но для проформы. Он смотрит на часы. Пора! Мы с ним отправляемся на улицу Закавычек.

Мадам Ивонн и ее супруг Арсен, сопровождаемые новым официантом, выходят из «Гудула-бара». «Гудула-бар» на час закрывается. Лори и Карлотта спускаются по лестнице третьего подъезда дома 53 по улице Вольных Граждан. Карлотту отпустили с урока истории. Это очень кстати: ей надо было написать сочинение по одной из речей Шарля де Голля. Она слегка озадачена: ей казалось, что «Шарль де Голль» — это аэропорт. Только что она получила «отлично» за краткий пересказ одной пьесы:

«В Испании живет один мужик. Он ни фига не верит в Бога. За это статуя дает ему по репе».

Весь квартал направляется к улице Закавычек.

Дома осталась только мадам Эсеб, в память об Александре Владимировиче. За это ее сурово осудили.

Да, этим утром в фамильном саду Синулей предали земле тело Бальбастра.

После вскрытия его зашили, подгримировали в похоронном бюро, и теперь он лежит в стеклянном гробу безмятежный, почти радостный.

Гортензия тоже здесь. Она думает о Моргане, своем возлюбленном. Она смотрит на официанта из «Гудула-бара», который напоминает ей Моргана, ее возлюбленного. Она говорит себе: «Я люблю его». А еще она говорит себе: «Что же мне теперь делать?»

У могилы собралась вся семья Синулей. Здесь мадам Синуль, ее дочери и их друзья. Марк Синуль вернулся из Польдевии, где он гастролировал вместе с подружкой Кайюрмчой; они исполняли перед восторженной аудиторией концерты Сент-Коломба для двух виол. Марк Синуль сочинил пьесу для двух виол: «Могила Бальбастра», которую они с подружкой сыграют после того, как Автор произнесет Надгробную речь. Они прилежно репетируют в музыкальной гостиной синулевского дома. Марк зевает, он не привык рано вставать (как и Лори), но Кайюрмча не дает ему заснуть. Она привыкла быть начеку и следить, чтобы партнер делал все как надо.

Входят два могильщика. Они встают по обе стороны гроба.

Первый могильщик: Кто строит прочнее всех?

Второй могильщик: Не знаю. Мне наплевать.

Первый могильщик: Эх ты, осел! Прочнее всех строим мы, могильщики; дома, которые мы строим, простоят до Судного Дня.

Крякнув, они берутся за гроб и опускают его в могилу.

Отец Синуль (глядя на Бальбастра): Ах, мой бедный старый пес. Прощай, собака пьяницы!

Автор подходит к могиле. В руке у него листки с написанной речью.

«Дамы и господа, собаки и кошки! Себастьян Руйяр в своем эпохальном труде:

„Гимноподы, или О хождении босиком. Раскритиковано и одобрено мэтром Меленом, адвокатом Парижского парламента“. Париж, „Под оливой“, 1624. Ин-кварто, с.326 (на самом деле 366), шифр Арсенал 4, инвентарный номер 4526 — рассматривает такой вопрос: почему мы ходим обутыми, а не босиком? И приходит к заключению: потому, что нагота приличествует невинности, мы же, грешные твари, не можем и не хотим явить наготу наших душ, равно как и ног. А вот брат наш, друг наш Бальбастр ходил босиком. И сколь же красноречиво, друзья мои, это свидетельствует о лучезарной невинности его души, ведь ног-то у него было четыре».

Такова была вступительная часть моей речи, которую я не буду приводить здесь целиком: вы сможете прочесть ее в столовой Синулей, где она висит между картиной Гийомара «Бальбастр на велосипеде» и картиной Гецлера, где шесть Бальбастров-регбистов сражаются со сборной Уэльса.

Основная часть моей речи делится на шесть разделов.

В первом я говорю о физическом совершенстве Бальбастра.

Во втором — о его моральном совершенстве.

В третьем я говорю о нем как о гармоничном сочетании физического и морального совершенства, которое в точности отвечало высокому понятию «собака». Я рассказываю, как за воскресным чаем у Синулей, пока мы с хозяином беседовали, Бальбастр приходил и садился возле моей левой руки, и я подолгу трепал его по загривку и спине, а он сидел не шелохнувшись, — идеальное воплощение понятия «собака».

В четвертом разделе я говорил о скорбящих родственниках.

В пятом — о его хозяине Синуле, который горевал больше всех. О том, как они выходили вдвоем, хозяин — за газетой и пивом, Бальбастр — чтобы пописать на фонарные столбы, колеса автомобилей и кустики, мечтая о своей великой, потерянной любви, кудлатой собачке Гоп-ля-ля.

В последнем разделе я говорил о черной, преступной душе убийцы, я чувствовал, что он бродит среди нас, мучимый раскаянием.

Я взывал не к мести, но к правосудию.

Это был финал.

Когда я умолк, зазвучала благородно-меланхолическая, нежная и волнующая музыка, в которой иногда слышались парафразы собачьего лая: «Могила Бальбастра» Марка Синуля; музыканты расположились у самой могилы, в изголовье усопшего. Он выглядел таким живым, таким спокойным, что, казалось, вот-вот вскочит, отряхнется и начнет подвывать в терцию.

И вот, когда собравшиеся, кто растроганно, а кто рыдая, слушали мою Надгробную речь, явился призрак Бальбастра, видимый лишь троим из нас. Он вошел в сад, проскользнул через толпу и уселся у могилы с другой стороны, напротив музыкантов.

Кто его видел? Я, вы (не тот «я», который произносит речь, а тот, который вместе с вами наблюдает за этой сценой) и еще некто. Вы догадываетесь, что речь идет об Убийце!

Призрак заговорил:

Призрак Балъбастра: Что-то неладно в квартале Святой Гудулы.

Услышав эти вещие слова, убийца, несмотря на свои железные нервы, счел за благо улизнуть. И улизнул. Должен сказать, что его уход, которого мы не видели воочию, остался незамеченным всеми, кроме Карлотты.

Не страх гнал его прочь. Он был неустрашим. И не муки совести — он их не знал. Но что же тогда?

Если правда, что, как утверждает Спиноза, концепт собаки не может укусить, призрак собаки, очевидно, не столь терпелив, сколь концепт. И убийца не желал проверять, может ли призрак Бальбастра тронуть не только его слух, но и его икры.

Приняв соболезнования, близкие покойного сели за стол.

Глава 21, с Приложениями

Эта глава предназначена для отдыха и грустных размышлений. Нам нужно:

— Погрустить о безвременно ушедшем Бальбастре.

— Ознакомиться с Приложениями:

1. План места действия.

2. Фабричные марки.

Это фабричные марки князей Польдевских, которыми отмечены левые ягодицы всех князей. Улитки имеют символическое значение.

— Искать разгадку, как это делает инспектор Блоньяр.

Глава 22 Рынок Апельсиновых Младенцев

В нескольких шагах от Святой Гудулы в северном направлении находится рынок Апельсиновых Младенцев. Это настоящий рынок, каких сейчас уже немного. Он располагается на собственной территории, обнесенной стенами. Входят туда с двух противоположных сторон, через ворота, над которыми угловатыми готическими буквами написано:

Этот рынок не загромождает улицу, не швыряет яблочные огрызки и салатные кочерыжки под колеса автомобилей, как другие рынки, которых я не назову.

Здесь есть торговки зеленью, торговки цветами, торговки неизвестно чем. Как в старое время, здесь слышатся зазывные голоса, благозвучностью напоминающие грегорианский хорал:

«Огурчики берем, хозяюшки!»

«Кому тыквы, спелые тыквы!»

«Не берите у меня, я даром отдаю!»

Подходя к воротам со стороны улицы Жюло, вы натыкаетесь на две шеренги зеленых колясок с орущими младенцами в оранжевых костюмчиках; за ними присматривают приезжие няни-студентки в форме клуба «Плейбой», стараясь удержать их поведение в рамках относительной благопристойности. Это подарок населению от муниципалитета. Замысел вот какой: прочитав над воротами название рынка и заглянув в путеводители и словари, дабы узнать, что оно означает, туристы должны увидеть перед собой наглядное пособие. Они читают: «Апельсиновые Младенцы» и понимают это как «Орэндж Бэбис», либо «Бимби ди колоре аранча», либо «Лимонософф закуски». И что они видят перед воротами? Апельсиновых младенцев, орущих в колясках. Так с помощью новейших достижений прикладной лингвистики и теории коммуникаций была отчасти решена проблема непереводимых названий, которая уменьшает нашу долю в общем объеме международной торговли.

Однако, какие бы там сказки ни рассказывали туристические агентства, к XIV-му веку восходит сам рынок, но отнюдь не его название. Когда-то это был скотный рынок. Здесь продавали коров, свиней, коз, но главным образом овец. Их пригоняли огромными гуртами, с которыми владелец не всегда мог справиться, и на тесном пространстве рынка возникала страшная неразбериха, клубилась пыль, раздавалась брань. Чтобы покончить с этим, было решено поставить у ворот погонщиков. Они должны были либо сдерживать, либо вести и направлять эти бесконечные стада — смотря по необходимости. Король издал указ, согласно которому погонщикам овец полагалось «быть в зеленом, а в бело-синем — их владельцам». В те времена повальной неграмотности все запоминали указ со слуха и потом повторяли: «… а в бело-синем — их владельцам». По указу стали называть и рынок. Впоследствии указ отменили, но название успело закрепиться, хотя смысл его был забыт. В результате эволюции в произношении и таких явлений, как озвончение-оглушение согласных, а также ассимиляция и диссимиляция, люди стали говорить: рынок «Апельсиновых Младенцев». Это один из ярких и убедительных примеров, приводимых нашим великим философом Филибером Орсэллсом в его книге «Этюмология».

Время перескочило от понедельника, дня похорон Бальбастра, к субботе, базарному дню. Лори и Гортензия идут на Рынок Апельсиновых Младенцев.

Лори удалось выпить чашку чая № 1 еще до одиннадцати часов благодаря Карлотте, которая принесла ей рогалики и «Газету». День сегодня солнечный, и Лори соглашается встать. А между тем у Мотелло разыгрался приступ ревности. Мотелло влюбился в этих рыжих дам, в чью жизнь ранее вошел по каким-то своим, скрытым причинам. Ему совсем не нравится, что Карлотта, в которую он влюблен, приносит Лори, которую он любит и на подушке которой лежит, рогалики и булочки. Он потягивается, требует свою долю, пытается спихнуть Карлотту с кровати, сбивает трубку с телефона (к телефону он испытывает лютую ревность) и в конце концов похищает у Лори часы и уносит их в хранилище трофеев. Теперь Лори не узнает, который час, она опоздает на встречу с Гортензией, и можно будет еще долго лежать рядом с ней на подушке. По этому поводу я замечу, что Александр Владимирович, бывший кот мадам Эсеб, в свое время любил рыжую кошку по имени Чуча (не знаю, зачем я сейчас напоминаю вам об этом: как-то вдруг в голову пришло. Ну и ладно, а то потом забуду…). Лори не торопится, она решает кроссворд в «Газете». Наконец она встает. Обиженный Мотелло удаляется на пианино и лежит там черным пятном на черном фоне.

Выйдя из дома, Лори могла бы свернуть налево, обогнуть дом по проулку, отделенному решеткой от сквера, попасть на улицу Отцов-Скоромников, а затем, дважды повернув опять-таки налево, попасть на Староархивную улицу, где на противоположной стороне перекрестка, у своего дома, под белой акацией ее ждет Гортензия. Но на ее пути возникло препятствие: собственники квартир, в припадке собственничества, повесили у входа в проулок запирающуюся калитку, дабы ни один не-собственник не смел ступить ногой на их заповедную территорию. Тем, кому проход был разрешен (к их числу относились и съемщики квартир), выдавался ключ. Лори, не питавшей особой любви к запирающимся калиткам, пришлось повернуть направо, потом еще раз направо, и еще раз направо, чтобы встретиться с Гортензией в условленном месте (к счастью, собственники еще не успели повесить калитку с другой стороны). Они пошли по Староархивной, потом свернули на улицу Жюло. Гортензия весело распевала старинную песенку, которой ее научил Морган:

— Этой песне меня научил Морган, — пояснила она.

Они зашли в кафе на углу: Лори надо было выпить две утренние чашки кофе. Гортензии принесли стакан холодного молока и тартинку, и Гортензия все рассказала. Лори не стала ее осуждать.

В то утро на рынке Апельсиновых Младенцев было особенно людно. Младенцы понапрасну надрывались в своей апельсиновой роще: все их няни собрались вокруг Тома Батлера, кумира Карлотты и харизматического лидера группы «Дью-Поун Дью-Вэл», который пришел за покупками. Он покупал салат и раздавал автографы. Ибо вопреки мнению Карлотты (введенной в заблуждение скверным переводом статьи из монакской газеты), студия группы «Дью-Поун Дью-Вэл» не была оборудована в старых манчестерских доках (вблизи которых Карлотта и Эжени — студия группы «Хай-Хай» якобы находилась там же — собирались случайно познакомиться с Томом Батлером и Мартенским). С недавних пор группа «Дью-Поун Дью-Вэл» записывала песни в Особняке Польдевских Послов, над помещением, где обжаривали кофе, и рядом с комнатой отца Синуля. Лори купила филе лосося на обед и две макрели для Мотелло. Еще она купила триста граммов соленого масла, моццареллы, овечьего сыру и деревенского хлеба. Затем подруги пошли к овощной торговке мадам Свекловитц, урожденной Репейо. Мадам Свекловитц подходила к своему делу творчески: ей удалось разработать и внедрить эффективнейшую систему торговли овощами. Обычно всякий весовой товар, будь то овощи, или сосиски, или отбивные котлеты, продается так. Вы говорите: «кило картофеля». Продавец или продавщица выгребает из кучи несколько картофелин (больше чем на килограмм: с наметанным глазом это нетрудно) и с размаху кидает их на весы — стрелка переходит за отметку «1000». Не давая стрелке отклониться в обратную сторону, продавец (продавщица) говорит: «Тут больше килограмма, возьмете, или убавить?» И вы берете больше, чем собирались. Продавцу это выгодно: он быстрее распродаст товар и получит больше денег. Многие экономисты указывали, однако, что у покупателя при этом возникает неприятное ощущение, будто его надули. Ему был нужен килограмм картофеля, а его заставили купить на сто или на двести пятьдесят граммов больше. При этом он чрезвычайно резко реагирует на попытку обсчета. И его никто не осмеливается обсчитать: не потому, что покупатели способны произвести ряд несложных арифметических операций — это бывает крайне редко, а потому, что человек, которому навязали лишний картофель, неизбежно становится подозрительным. С такого человека возьмут разве что лишних десять сантимов, то есть обсчитают в пределах нормы.

Мадам Свекловитц, урожденная Репейо, самостоятельно додумалась до современной теории торговли картофелем (задолго до Спенсера Фридмана, получившего за это открытие Нобелевскую премию).

Все просто: картофеля из кучи набирают не больше, а меньше чем на килограмм. Вам говорят: «Тут меньше чем на килограмм. Добавить, или не надо?» Вы, потрясенный таким самопожертвованием продавца, отвечаете: «Не надо». На первый взгляд, продавец ничего не выигрывает. Но в этом вся сила новой системы: теперь, завоевав доверие покупателя, можно спокойно его обсчитать. Так продавец продаст меньше, но дороже. И приобретет постоянных покупателей.

Побывав однажды вместе с Лори на рынке, я оценил по достоинству открытие мадам Свекловитц. Она поняла, что я все понял, и с тех пор всегда отпускала Лори нужное количество товара и в точности по указанной цене.

В тот день булочная Груашана была закрыта. Мадам Груашан отправилась на рынок в сопровождении Стефана, своего нового помощника и «очень Красивого Молодого Человека», как в один голос сказали Гортензия и Лори. Но Стефан ни на кого не смотрел, кроме мадам Груашан. Он обволакивал ее влюбленными взглядами и нашептывал свою песенку. Набрав овощей и фруктов, Гортензия и Лори перешли Нормандскую улицу, чтобы купить к жареной лососине белого сен-жозефского вина.

Потом они зашли отдохнуть в кафе на углу улицы Жюло. Мадам Груашан и Стефан поставили свои сумки у соседнего столика. Стефан пытался подольститься к неприступным коленям хозяйки, напевая:

Лори заждалась своего кофе. И пошла к стойке. За стойкой сидел польдевский инспектор Шер. Хол. Он спросил ее, как поживает Мотелло.

Глава 23 Мотелло знакомит Карлотту с Горманским

Когда Гортензия и Лори вернулись с рынка Апельсиновых Младенцев, Карлотта сидела перед телевизором. Она опять просматривала кассету, на которую записала избранные интервью с группой «Дью-Поун Дью-Вэл» и главное, с Томом Батлером. В ожидании выпуска новостей она просматривала эту кассету в четырнадцатый раз. Узнав, что Том Батлер живьем появился на рынке, она секунд на тридцать впала в бурное отчаяние, а затем заявила, что ни в коем случае не откажется от посещения студии в Манчестере. Тем более, что Эжени все равно поедет туда посмотреть на своего обожаемого Мартенского.

Не отрывая глаз от Тома Батлера, Карлотта проводила тренировку с Мотелло. Она решила подготовить его к соревнованиям по преодолению препятствий на ближайших Олимпийских играх. Если вы подумали, будто мы сообщаем об этом забавы ради, то вы глубоко ошибаетесь. Мы не забавляться сюда пришли. Великолепная спортивная форма, которой Мотелло достиг в ходе этих тренировок (при его исключительных природных данных) (замечу по этому поводу, что у польдевцев очень развита прыгучесть: в стране, где кругом горы, иначе и быть не может), стала решающим звеном в цепи событий, сорвавших планы преступника. Так что советую вам воздержаться от замечаний. Мотелло отрабатывал прыжок через барьер, то есть линейку, закрепленную между большой комнатой (где стоял телевизор) и кухней, причем линейка поднималась все выше. Добиваясь от Мотелло чистоты стиля и улучшения результатов, Карлотта проявляла чудеса терпения. После удачного прыжка она говорила: «Отлично, котик!» Когда линейка падала, или прыжок получался недостаточно стильным, говорила: «Давай еще разок, бездарь хвостатая!», — и уязвленный Мотелло превосходил самого себя. Он прыгал все лучше и лучше, но его беспокоила одна вещь: ему казалось, что задние лапы стали расти слишком быстро. Он вспрыгивал на умывальник в ванной и смотрелся в зеркало, однако так и не сумел определить, насколько обоснованны его опасения.

Гортензия и Лори решили посидеть на кухне за рюмочкой смородиновки, перед тем как начать приготовление обеда.

Между тем настало время телевизионных новостей. (Странно все-таки, что вы не задали мне вопрос, зачем Карлотта дожидается теленовостей! Вас не удивляет, что она их дожидается? С чего бы это ей вдруг понадобились теленовости? Если догадаетесь, можете пропустить несколько строчек на следующей странице.)

Начались новости. На экране появилась эмблема телеканала; прозвучали позывные. Затем в кадре возникла внушительных размеров лестница, на ступенях которой никого не было. По обе стороны лестницы, у подножия, собрались в лихорадочном ожидании телеоператоры и репортеры со всего мира. Там было тридцать семь камер: восемнадцать слева и девятнадцать справа. С минуту лестница оставалась пустой; это создало дополнительное напряжение. Волнение операторов усилилось. Послышался какой-то шум. И вот наверху лестницы показался

Ведущий телевизионной программы новостей.

Стрекотание камер, ловящих каждое его движение, чтобы передать по другим национальным каналам, а через спутник — на весь мир, пока он величественно спускался по мраморной лестнице телестудии, напрасные попытки журналистов, оттесняемых охранниками, приблизиться к нему и взять интервью, потасовка охранников с неаккредитованными фотографами и треск разбитой аппаратуры, — все это на блестящем техническом уровне продемонстрировали нам невидимые объективы его родной телекомпании. Затем заставка исчезла, и мы увидели студию. Ведущий заговорил (не хочу называть его фамилию, она и так у всех на устах):

— Добрый день, в эфире новости телекомпании…, с вами… Главная новость дня: выход в эфир теленовостей, которые веду я, — после четырехдневного перерыва. С шести часов утра телекамеры всего мира были нацелены на знаменитую мраморную лестницу нашей студии, где я должен был появиться в назначенный час, перед тем как прийти сюда и сообщить вам, дорогие телезрители, самые свежие новости. Итак…

И опять показали ту же сцену, но на сей раз с другой точки, из глубины студии. Теперь мы видели не только возбужденную толпу репортеров у подножия лестницы, но и студийные камеры, в таком же возбуждении снимающие начальные кадры передачи.

Поблагодарив за внимание телезрителей и другие телеканалы, ведущий сказал:

— Переходим к другим новостям. Принцесса Корделия Сан-Марийская опровергла сообщения о своем повторном браке с Маргарет Тэтчер…

Третьей новостью оказалось интервью в прямом эфире с Томом Батлером, взятое на рынке Апельсиновых Младенцев. Именно этого и дожидалась Карлотта. Она записала интервью, потом пошла на кухню. Обед был почти готов.

— Опять жареная лососина, — возмутилась она. — Хоть бы гамбургеров для разнообразия дали.

Она сварила себе равиоли, поела и гордо удалилась в свою комнату, захватив порцию клубники со сливками.

Мотелло последовал за ней. Поскольку он не доел макрель, она догадалась, что ему нужно сказать ей что-то важное, но так, чтобы не услышали Гортензия и Лори.

Беззвучной, необычайно упругой походкой Мотелло прошел в ванную и, встопорщив ус, дал Карлотте понять, что она должна закрыть дверь и открыть кран, дабы никто не услышал шум и не распознал его причину. Затем он проскользнул под ванну. Послышался скрип отодвигаемой перегородки, и Мотелло исчез. Карлотта легла на пол и попыталась тоже залезть под ванну, но несмотря на всю ее гибкость, ей это не удалось. Минуту спустя Мотелло вернулся. Они с Карлоттой вышли на лестницу.

Как мы помним, в третьем подъезде того же дома, на третьем этаже слева находилась квартира, куда недавно въехал таинственный молодой человек. Эта квартира примыкала к квартире Карлотты, и в разделявшей их стене было проделано отверстие, через которое Мотелло мог в любой момент незаметно уйти.

Мотелло позвонил в дверь. Дверь открылась, и перед Карлоттой предстал князь Горманской, возлюбленный Гортензии, назвавшийся Морганом, Правящий Князь Польдевии. Мотелло представил ему Карлотту как своего тренера. Князь учтиво поклонился:

— Рад познакомиться, мадемуазель.

Карлотте он понравился, хотя и показался немного чопорным. Чем-то он похож на Тома Батлера, подумала она.

— Мадемуазель, — сказал он, — меня привела сюда Любовь.

Карлотта приготовилась слушать с удвоенным вниманием. Пусть ей расскажут о Любви, это наверняка пригодится, когда они с Эжени будут гулять, небрежно насвистывая, возле манчестерской студии и случайно встретятся с Томом Батлером (в сопровождении Мартенского).

— Да, мадемуазель, любовь. Уверен, вы сможете меня понять. Я люблю Гортензию, я люблю ее больше, чем чуть-чуть, больше, чем сильно, больше, чем страстно, больше, чем безумно и, разумеется, больше, чем нисколько! Я ЛЮБЛЮ ее. (До чего они средневековые, эти польдевские князья, подумала Карлотта, не лучше Автора.) Я пытался забыть ее, когда ужасное недоразумение разлучило нас. С ледяной пунктуальностью выполнял я долг венценосца, но ничто не могло развеять мою печаль, угасить безмерное желание снова увидеть ее. И вот я решил вернуться сюда инкогнито, встретиться с ней, просить о снисхождении, вернуть ее привязанность… или умереть. Для этого труднейшего предприятия я заручился помощью моего друга, князя Александра Владимировича, которого вы знаете под именем Мотелло. По соображениям конспирации ему пришлось сообщить о себе сведения, не вполне соответствующие действительности. Прошу вас, простите его: он сделал это по моей просьбе.

Карлотта простила.

— Вы, разумеется, не догадываетесь, что побудило меня сегодня просить вас о помощи. (Очень даже догадываюсь, подумала Карлотта, я не вчера родилась. Ты хочешь похитить Гортензию на твоем пони Кирандзое, и тебе надо, чтобы кто-то вывел его из сарайчика и пригнал в нужное место. Тут и гадать нечего.) Я вам все объясню, — продолжал князь. — Я виделся с Гортензией. Гортензия любит меня. Уверен, любовное приключение со мной придется ей по вкусу больше, чем та тусклая жизнь, которую она ведет сейчас. С этой целью я в строжайшей тайне поставил в пристройку у Польдевской капеллы моего личного пони, главного пони моей свиты, князя Кирандзоя. (Карлотта изобразила удивление и восхищение.) Мотелло рассказал мне о ваших способностях к верховой езде. Во имя Любви я прошу вас о помощи.

И он раскрыл ей свой план.

Глава 24 Гортензия выбирает Приключение

За жареной лососиной последовал салат из порея, за моццареллой с укропом — клубника со сливками или с лимоном. За белой смородиновкой последовал белый сен-жозеф. Мотелло мурлыкал над миской с макрелью. В кобальтово-синих чашках дымился кофе.

Гортензия и Лори говорили о браке и о любви.

— Так мне решиться? — спросила Гортензия голосом, полным намеков и недомолвок.

— Решайся, — ответила Лори.

Карлотта улыбалась про себя. Мотелло мурлыкал.

У Гортензии было назначено свидание с Горманским. Это было их первое свидание в Городе, и произошло оно в понедельник, неделю спустя после похорон Бальбастра. А за городом они встречались каждый день: после обеда садились в один и тот же поезд, потом бродили по лесу, среди мелких цветочков. Горманской рассказывал о Польдевии. Гортензия делала беглый обзор знаменитейших философских систем. Именно теперь, а не в первые, былые дни их любви, она впервые в жизни осознала глубокое внутреннее родство любовной страсти и философии. Ибо Горманской действительно слушал ее. И они не вспоминали о всяких там туфлях и платьях.

К вечеру они выходили из леса, доезжали до Бекон-ле-Муйер, поднимались все в тот же номер «Флобер-отеля» и преображали эту убогую комнату неиссякаемым жаром плотской страсти.

Когда Гортензия возвращалась домой, колени у нее дрожали.

А в Понедельник они встретились в Библиотеке.

Вступив под торжественные своды, где родилась ее любовь, Гортензия ощутила глубокое волнение. С тех пор она почти не бывала здесь: обязанности замужней женщины отнимали много времени, кроме того, какая-то скрытая печаль безотчетно заставляла ее избегать этих мест, свидетелей утраченного счастья. Но теперь все изменилось.

А в Библиотеке все было по-прежнему. Гортензия собиралась заказать книгу, рекомендованную ей ее возлюбленным-князем:

Генрик де Вахтендонк. Польдевическая Польдевония. Естественная и Духовная История Польдевцев, как Восточных, такожде и Западных. О различных достопримечательностях оных областей. С описанием нравов, обрядов, законов, образа правления и ведения войны означенных Польдевцев.

Антверпен, у Кристофа Плантена, 1596.

Это был рассказ первого путешественника, посетившего Польдевию в конце XVI века, и Морган хотел, чтобы Гортензия прочла его.

Она отдала требование на книгу, вынула из сумки «Философские осколки» Кьеркегора и стала читать, чтобы скоротать время. Сердце у нее тревожно билось, внутренний взор обращался то в прошлое, то в будущее. Библиотека на вид казалась вполне доброжелательной, словно бы образумившейся. Вскоре Гортензия поняла, в чем дело.

Неустанно сражаясь с назойливыми читателями, желавшими читать ее книги, Библиотека путем проб и ошибок сумела, наконец, выработать верную стратегию. Оторвавшись от Кьеркегора (ей трудно было сосредоточиться: не терпелось увидеть Его), она заметила, что книги были на столе у очень немногих. Одни читатели рассеянно рылись в словарях, другие (имевшие стальные нервы) писали письма или просматривали «Газету». Но книг у них не было, и им их не приносили.

Прошло какое-то время. Наконец, после полуторачасового ожидания, по залу, где давно уже не осталось свободных мест, прошло движение. Между рядами столов шел человек из книгохранилища в белоснежном халате, толкая перед собой тележку — нет, не с книгами (пусть не с теми, которые были заказаны, но хоть какими-нибудь), а с возвращенными требованиями. Читатели вскакивали и разбегались по всем углам зала, выстраивались в огромные, нервные очереди к окошку приема требований. Гортензия тоже получила отказ: к ее требованию была пришпилена розовая бумажка, сообщавшая, что такие издания можно читать только в зале редкой книги.

Собственно говоря, это был даже не зал, а узенький коридорчик в одном из хранилищ, где поставили десяток неудобных конторок. Но главной особенностью этого зала было не неудобство и не слабое освещение, а то, что он мог вместить лишь десятую часть всех читателей, которых направляла в него Библиотека. Точно так же обстояло дело и в других залах. В таких условиях читатель получал на руки в лучшем случае одну книгу из десяти положенных: если даже ему удавалось с боем занять место в главном зале, у него все равно не было шансов пробиться в отдел редкой книги или отдел ветхих крупноформатных изданий, еще не отданных в переплет. Гортензия, разумеется, пришла слишком поздно, чтобы еще надеяться получить своего Вахтендонка. Но она не признала себя побежденной. Дело в том, что в Библиотеке имелось второе издание, выпущенное тем же печатником, со знаменитой картой Абрахама Ортелия, и Гортензия, повинуясь какому-то чутью (ее направляла Любовь), послала требование также и на эту книгу. Книгу можно было читать только в зале микрофильмов. Гортензия пошла в этот зал, и — о, чудо! — там оказалось одно свободное место, которое она заняла. В зале был он.

(Не будем доискиваться, по каким сложным дипломатическим каналам князю Горманскому удалось добиться места (и даже двух мест: для себя и для нее) в зале микрофильмов Библиотеки. Мы знаем, что они оказались там. Для нашего повествования этого достаточно.)

Усевшись рядом перед проектором, на экране которого одна за другой высвечивались страницы польдевского путешествия Вахтендонка, они шептали друг другу о любви. И он изложил ей свой план.

— Где ты была?

— В Библиотеке.

— Ну да, ты говоришь, что ходила в Библиотеку, чтобы я заподозрил, будто ты ходила на свидание с любовником, в то время как на самом деле ты была у тети Аспазии. Так почему бы тебе не сказать прямо: «Я ходила на свидание с любовником?»

Не будем задерживаться на этой тяжелой сцене.

Гортензия выбрала Приключение.

В среду вечером она приготовилась к отъезду. Собрала и уложила платья и туфли, которые понадобятся ей в новой жизни. В последний раз обошла квартиру. Солнце садилось. Оно выбиралось из-за Святой Гудулы, и его косые лучи проникали в комнату через большое окно с голубыми занавесками. На секунду у нее сжалось сердце при мысли о том неизведанном, что ожидает ее в дальнем краю. Она прилегла на постель — уже одетая, в синем домино, как было условлено. Времени уже почти не осталось. Солнце уходило неохотно, понимая, что никогда больше не увидит Гортензию в ее спальне — это зрелище всегда доставляло ему удовольствие. Поразмыслив, однако, оно рассудило, что в дальнем краю увидит ее снова, такую же, а быть может, еще более красивую. И удовлетворенно удалилось. Настали сумерки.

Перед тем как уйти, Гортензия прочитала вслух стихотворение — идеальное стихотворение с идеальной, абсолютно точной рифмой. Как говорит Карлотта, «без рифмы нет поэзии».

Любовь любовь любовь любовь любовь

Любовь любовь любовь любовь любовь

Любовь любовь любовь любовь любовь

Любовь любовь любовь любовь любовь

Любовь любовь любовь любовь любовь

Любовь любовь любовь любовь любовь

О, Любовь

Глава 25 Маскарад

Солнце село прямо на багровый горизонт. Оно село, но это не слишком изменило его внешность, поскольку оно было круглое. Оно село, потом улеглось в койку. Оно погасило свет, и настала ночь.

Вначале свет был розовым. Затем небо стало бледнеть, птицы убрали в футляры инструменты — флейты, гобои, скрипки, виолы и виолончели эпохи барокко. Воцарилась тишина. Над морем сверкнул зеленый луч, снятый Эриком Ромером по указаниям Жюля Верна. Стали загораться звезды. Потом окончательно стемнело, и ночь вступила в свои права.

Это была ночь полнолуния. Луна взошла, луна заглянула долгим сонным взглядом в пространство, в тайну, в бездну. Мы с ней уставились друг на друга: она сверкала, а я страдал. Я страдал потому, что мне жали ботинки. Я надел маскарадный костюм, а к костюму полагались новые ботинки. Это был костюм оранжевого Пьеро: желтые ботинки, холщовая сумка, фуражка ветерана Бургундской Электрической компании и рыжий светящийся плащ дорожного рабочего; мечта моей жизни — носить такую одежду каждый день, но мне не хватает смелости.

Я шел на маскарад, который устраивал журнал «МЫ неистребиМЫ» по случаю выхода тридцать седьмого номера. В этот вечер Гортензия собиралась «дать дёру» со своим князем Горманским. Он хотел увезти ее к себе в Польдевию. Перед ночным клубом «Бункер», где состоится маскарад, будет ждать карета, запряженная пони (нашим старым знакомым, князем Кирандзоем, другом Эжени и Карлотты). На нее никто не обратит внимания. Что тут удивительного, если кто-то приехал на маскарад в карете, запряженной пони?

Эжени сказала маме, что останется ночевать у Карлотты. Карлотта сказала маме, что останется ночевать у Эжени. На самом деле обе они в костюме пажей пойдут на маскарад с Мотелло (в костюме кенгуру). В полночь синее домино (Гортензия) и красное домино (Горманской) выйдут из «Бункера». Эжени, одетая пажом, откроет дверцу кареты и затем, когда карета примет драгоценный груз, закроет. Она сядет рядом с кучером. На месте кучера будет Карлотта. Повинуясь знаку князя, карета помчится по пыльным дорогам. На первой станции, у заставы Раймона Кено, Эжени и Карлотта спрыгнут вниз, наденут свою обычную одежду, возьмут рюкзаки и, после плотного завтрака, заказанного принцем в кафе «С+7», поедут на метро в школу. Вот каков был этот четкий, абсолютно безупречный и романтический план.

Владельцы журнала «МЫ неистребиМЫ» все сделали, как надо. Гостям подавали не опостылевшее шампанское, но шипучее асти и белое игристое вино Лангедока. Они освежались пивом, спрайтом и «горной росой». Они ели равиоли по новой моде — с устрицами или с брокколи. Тут и там деловито сновали метрдотели, ведя за собой поварят с огромными кастрюлями, в которых были спагетти с дарами моря. Они предлагали спагетти гостям и пели:

или же:

Перечислив все страны Африки, они запели про «детей Бирмы», а к концу вечера — даже про детей Тасмании!

Ночной клуб «Бункер» прежде был театром, и гости, вдвоем или в более многочисленной компании, устраивались в ложах и вели там легкую, искрометную беседу, в которой часто попадались подлинные перлы остроумия. Расхаживая среди масок, я порой вынимал из холщовой сумки блокнот и делал записи. Мы, романисты, всегда на трудовом посту. Среди гостей были П. Фур., Гарри М., Мат. Лин., только что вышедший из тюрьмы, куда его посадил Квипрокво, и многие другие — всех, к сожалению, перечислить не смогу. Я заметил даже Розу Мимозо, разумеется, одетую Арлекином. Фил. Сел. явился в костюме кардинала Карло Борромео.

Я чуть не столкнулся с отцом Синулем: на нем был парик в виде пивной кружки, придававший ему облик безвестного, но гениального сына И.С.Баха.

Карлотта и Эжени, сопровождаемые Мотелло в костюме кенгуру, старались увернуться от любителей пажей и не попасться на глаза Лори, которая тоже была здесь и пила «бурбон» с друзьями: для такого случая она надела смокинг. Девушки поглощали молочные коктейли, одна — с малиной, другая — с клубникой, и через наушники наслаждались песнями групп «Дью-Поун Дью-Вэл» (Карлотта) и «Хай-Хай» (Эжени). Рядом с ними на стойке бара сидел Мотелло, которому было неудобно в костюме кенгуру, несколько стеснявшем его в движениях; он пытался помешать шутливо настроенным или хлебнувшим лишнего гостям использовать его сумку в качестве урны. Увидев, как Лори от другого конца стойки вдруг повернулась в их сторону, они заволновались. Не хватало еще нарваться на мамашу во время выполнения такой ответственной миссии! Они обратились в бегство, бросив Мотелло, который спрятался под стойку, и поднялись по лестнице наверх. Там они забрались в ложу и преспокойно погрузились в чтение романов Патриции Хайсмит, ожидая звонкого наступления полуночи. Ибо полночь должны были возвестить звоном колоколов Кретен Гийом и Молине Жан, одетые, если можно так выразиться, колоколами.

Они выбрали себе удобную, просторную ложу в первом ярусе, с краю. Занавес над сценой был опущен, но из-за него доносился какой-то шум, похожий на звуки настраиваемых инструментов. Очевидно, предстоял концерт. Ложа была обтянута великолепным черным бархатом, с вызолоченным барьером, склонившись к которому можно было заглянуть в соседнюю ложу. А в соседней ложе находились три Красивых Молодых Человека и вели между собой оживленную беседу. Один из них был новый официант из «Гудула-бара». В другом, стоявшем к ней спиной, Карлотта узнала Джима Уэддерберна. Третий был ей незнаком. Официант из «Гудула-бара» и Джим Уэддерберн не надели ни маскарадного костюма, ни маски. Официант из «Гудула-бара» пришел в костюме официанта из «Гудула-бара», а Джим Уэддерберн — в костюме Джима Уэддерберна. Этот факт сам по себе должен был бы заинтриговать Эжени и Карлотту. Прийти на маскарад, устроенный журналом «МЫ неистребиМЫ», без костюма и без маски — этому могли быть только два (впрочем, не взаимоисключающих) объяснения:

а) оскорбительное безразличие

б)? (пункт «б», дорогой читатель, заполняйте самостоятельно; я вам подбрасываю новую улику, так постарайтесь ее использовать).

Но Эжени и Карлотте было не до этого: они завороженно смотрели на сцену, которая заполнилась инструментами и музыкантами. Журнал «МЫ неистребиМЫ» подарил своим гостям концерт группы «Хай Хай». Когда Мартенской запел, Эжени восторженно зааплодировала и затопала ногами. Певец выступал в обычном концертном костюме из элегантных лохмотьев и, когда он бился в творческих конвульсиях, у него на правой ягодице мелькала татуировка в виде большой улитки.

Между тем до полуночи оставалось совсем немного. С двух противоположных концов обширного пространства, населенного масками, две особенно тщательно замаскированные маски начали двигаться навстречу друг другу. На одной из них было синее домино, которое скрывало и в то же время четко обрисовывало фигуру нашей Прекрасной Героини. На другой было красное домино, не вполне скрывавшее царственную осанку князя Горманского. Некто, одетый кенгуру (мы не побоимся сказать, что это был Мотелло) старался не потерять их из виду. Наконец они встретились. Это произошло на одном из верхних ярусов, в тихом, уединенном месте. Они сняли маски. Да, это был действительно он; да, это была действительно она. Молча, без единого слова они поспешили к выходу. На улице ждала карета, бил копытом пони, по обе стороны дверцы недвижно стояли два пажа. Князь кивнул им, и они ответили молчаливым кивком. Князь открыл дверцу, Гортензия села в карету. Он сел рядом. Дверца захлопнулась. Пажи вскочили на козлы. Князь, как было условлено, постучал в окошко. Пони включил мотор. Карета стронулась с места, набрала скорость и исчезла в ночи.

Глава 26 Похищение а также Монолог Автора: «О польдевцах и силикатах»

Да, это действительно была она. Но действительно ли это был он? Не хочу долее держать вас в напряжении. Нет, это был не он! Гортензию самым настоящим образом похитили! И кто? Ужасный Кманроигс, смертельный враг Горманского и убийца Бальбастра! Гортензия была в руках злейшего врага своего возлюбленного!

Но как же, как это могло случиться?

Как было условлено, синее домино, трепеща от волнения, двинулось навстречу красному с шестым ударом колокола, отбивавшего полночь. В колокол звонили Кретен Гийом и Молине Жан, одетые ватиканскими колоколами. Но полночь еще не наступила! Было только одиннадцать пятьдесят четыре, и Горманской, вошедший в «Бункер» точно в одиннадцать пятьдесят пять через потайную дверь (в нем опять-таки взыграли гены польдевских бандитов, самых древних в мировой истории), появился слишком поздно.

Ну хорошо, говорите вы (только не кричите на меня, пожалуйста), а где была Эжени, где, черт возьми, была Карлотта? Эжени и Карлотта, согласно полученным указаниям, вышли из клуба на улицу слева и заняли свой пост. Кирандзой кивнул им в знак благодарности. Мотелло не смог проследить до конца за красным домино, потому что ничего не видел из-за съехавшей на нос маски кенгуру, и его увлекла за собой компания подвыпивших молодых людей. Но он не стал волноваться. Он присоединяется к Эжени и Карлотте возле кареты. Они ждут.

Двенадцать часов девять минут (по-настоящему). Выходит удрученный Горманской. Гортензия похищена! Карета, в которой ее увезли, стояла на улице справа от клуба.

Пони был поддельным Кирандзоем; пажи были настоящими пажами, служившими ужасному Кманроигсу. Был даже поддельный Мотелло, сидевший на крыше кареты!

Вы можете представить себе отчаяние нашего квинтета. Эжени и Карлотта бросились в объятия Лори, выходившей в эту минуту из «Бункера», и все ей рассказали.

В начале главы я сказал, что не хочу долее держать вас в напряжении. Действительно, я мог бы устремиться вместе с вами за доверчивой, слишком доверчивой Гортензией по следам мчащейся в ночи кареты. Но я не сделал этого; в соответствии с моими строгими моральными принципами романиста, которые требуют от меня правдивости и доверия к Читателю, я сразу раскрыл вам суть драмы. А дело вот в чем: у меня в запасе гораздо более напряженный и драматический сюжетный ход, для успеха коего вам лучше сразу узнать то, чего еще не знает Гортензия: что под красным домино скрывается не ее возлюбленный, князь Горманской, но злейший враг ее возлюбленного, а следовательно, и ее самой. И вот источник драматизма и напряжения: догадается ли она о подмене? Да, конечно, их сходство поразительно, как сказал бы один мой знакомый кролик, однако это сходство относится лишь к телесной оболочке, но не к душе. Она не сможет вечно пребывать в заблуждении. Только вот в чем вопрос: как долго это заблуждение продлится? То есть, если не ходить вокруг да около, а называть вещи своими именами, грозит ли ничего не подозревающей Гортензии участь, которая, как утверждали мои предшественники-романисты, хуже смерти (я цитирую)? Суждено ли ей спастись? И если да, то каким чудом?

Нас затянуло в таинственные лабиринты сходства. Порою сходство бывает скрытым, выраженным лишь в сходной комбинации генов. Так, в романе «Капитан Фракасс» герцог Валломбрёз едва не переспал с родной сестрой, и только неожиданность в последнюю минуту помогла ему избежать ужаса кровосмешения. А вот в песенке брат с сестрой узнают друг друга слишком поздно:

В данной ситуации есть признаки дуализма. Польдевские близнецы (откуда бы взяться такому дьявольскому сходству, если мы имеем дело не с двойниками, не с двойней, или даже целой шестерней?), добрый и злой, белый и черный, как споловиненный виконт, как современные доктор Джекил и мистер Хайд, оспаривают друг у друга нежное тело Гортензии!

А если Гортензия вовремя догадается, что «это был не он», будет ли это к лучшему? Что она сможет сделать? И что он, безжалостный преступник, в этом случае сделает с ней?

Вот в чем драматизм и напряжение данного момента повествования, от которого я временно отстраняюсь, чтобы обратиться к вам с авторским монологом:

Мы живем среди польдевцев. Мы живем среди силикатов: можно ли сказать, что это одно и то же, или нет? Этому вопросу я хотел бы посвятить несколько строк моего внутреннего монолога.

Общеизвестно, что силикаты составляют значительную часть земной коры. Наша мать Земля содержит их в огромном количестве. С незапамятных пор (с тех пор, как у нас появились ноги), ступая по ней, мы наступаем на силикаты. Кремний — один из основных элементов, составляющих земной шар. Однако сами мы созданы не на кремниевой, а на углеродной основе. Из праха мы вышли и в прах возвратимся; ведь Земля, как говорится в стихотворении Поэта, знает, что тела, которые она принимает, — это ее дети, слепленные из праха, которые возвращаются к ней, как в родной дом.

Правда и то, что мы берем у нее и отдаем ей, в виде скелетов, преимущественно углерод, а не кремний. Выдвигались и все еще выдвигаются гипотезы о том, какой могла бы стать жизнь на основе кремниевых соединений. Но в нашем мире силикаты не проявляют свойств, присущих живым организмам.

А вот польдевцы — другое дело. Они попадаются повсюду. Но они живые, даже очень живые.

Прежде всего, конечно, они встречаются у себя на родине, в Польдевии. С незапамятных пор им принадлежит неприступный горный край, который они населили усами и бандитами (часто совмещенными в одном лице). Однако они живут и среди нас, и в этом случае, при небольшой численности, их активность весьма велика. Лишнее тому доказательство — роман, который я пишу сейчас и в котором правдиво излагаются подлинные события. Какое влияние оказывают на нас польдевцы? Благотворное? Губительное? Должны ли мы их опасаться? Или, быть может, в них наше будущее, наше дерзновение, наша надежда. Я не знаю, и я пытаюсь разобраться в этом.

Передо мной мелькают образы, наполняющие главы, периоды, абзацы романа. Они неотступно преследуют меня. Я снова вижу Джима Уэддерберна на средней скамейке сквера Отцов-Скоромников: конечно же, он польдевец, по крайней мере, наполовину. Я вижу Стефана, помощника мадам Груашан, влюбленного в свою пышную, сдобную хозяйку. Я слышу его, слышу его песенку:

Но ведь и он тоже польдевец, Красивый Молодой Человек из Польдевии, я знаю, я чувствую это. И опять обнаруживается связь между польдевцами и кремнием, на нее прямо указывают слова песенки.

А вот еще пример.

В этом романе много рыжих шевелюр. Лори рыжая, Карлотта рыжая, Арманс Синуль рыжая, кошка, которую любил Александр Владимирович (он же Мотелло), тоже рыжая.

(Вы меня слушаете? Когда произносишь монолог, есть опасность по дороге растерять слушателей, вот я и проверяю, здесь ли вы еще.)

Мы окружены польдевцами, рыжеволосыми красавицами и силикатами.

И все это, надо сказать, неслучайно. Случайность — категория, которой нет места в повествовании.

Электропроводные свойства кремния имеют колоссальное значение. Отец Синуль уверяет, что все крохотные детальки в его компьютере — силиконовые. «Это самый подходящий материал», — говорит он.

Конечно, красивая женщина не обязательно должна быть рыжей. Гортензия ведь тоже красива. Мэрилин Монро красива. Среди моих знакомых есть даже красивые брюнетки. Но у рыжих необыкновенный скелет: способность генерировать электричество — лишь одна из его многочисленных особенностей.

Делать выводы предоставляю вам самим.

Глава 27 Мадам Ивонн; Бесконечность; Синуль

У мадам Ивонн была своя Тема для разговоров. Всякий хозяин и всякая хозяйка кафе должны иметь такую Тему. Бывают обычные темы: погода, спорт, налоги, телевидение, спорт, телевидение, погода… Вокруг этих тем вертится все, что можно услышать в кафе, — помимо неизбежного обмена репликами насчет еды, напитков и телефона. Но бывает еще и особая Тема, которая придает заведению неповторимый колорит, оригинальность, изюминку. Чаще всего ею становится одна из обычных тем; но тогда мы имеем дело с обычным кафе. Такие тоже нужны. Бывает, что в разговорах господствует какая-нибудь животрепещущая тема, как, например, польдевцы, рыжие красавицы, силикаты. В этих кафе любят ставить и обсуждать Серьезные Проблемы. Там говорят о привилегиях, о морали, об экологии, о скоростных поездах — поднимают серьезные проблемы и тут же стараются их решить. Эти кафе я обхожу стороной. К сожалению, в последнее время их все больше и больше. Как говорит отец Синуль: «Гадить на тротуаре — не значит всерьез ставить проблему чистоты улиц».

Но есть такие кафе, где существует своя собственная Тема, объединяющая кружок единомышленников, которые знают, что сюда можно прийти не просто выпить, но еще и поговорить на любимую Тему.

Темой мадам Ивонн была Бесконечность. Этим она была обязана отцу Синулю. Именно он раскрыл перед ней один из самых впечатляющих, даже устрашающих видов бесконечности — бесконечность космического пространства, с галактиками, которые кажутся нам просто песчинками, с чудовищными водоворотами спиралевидных туманностей и долгой, немыслимо долгой работой света, который силится превратить все это в одну большую дружескую компанию, в своего рода вселенское бистро. Эта картина ужасала ее и в то же время зачаровывала. Как говорится в песенке:

Припев:

Это и стало фирменной Темой мадам Ивонн.

Со временем, благодаря отцу Синулю и другим посетителям кафе, она узнала, что существуют и другие виды бесконечности. В «Гудула-баре» часто звучали имена Аристотеля и Георга Кантора. Мадам Ивонн по-прежнему испытывала слабость к геометрической бесконечности, бесконечности небесной сферы, но при случае не пренебрегала и бесконечностью Числа или Времени.

У официантов в «Гудула-баре» с этим дело обстояло неважно. Либо они совершенно не интересовались Бесконечностью, ничего в ней не смыслили и плевать на нее хотели. Либо они испытывали к ней слишком большой интерес и не признавали конечных чисел, в которых выражалось количество заказов: ну почему 1 «перье», 3 «оранжины», 2 пива, 6 кофе, 4 кальвадоса, 5 «ферне-бранка», а не 5 «перье», 1 «оранжина», 4 пива, 3 кофе, 6 кальвадосов и 2 «ферне-бранка»? Ведь в сумме выходит одно и то же конечное число. Надо сказать, такая точка зрения редко встречала понимание у клиентов.

Поэтому официанты в «Гудула-баре» часто менялись. Мадам Ивонн отличалась предусмотрительностью: всем, кто приходил наниматься, она сразу же задавала вопрос о Бесконечности и, если ответ ее не удовлетворял, выставляла кандидата за дверь. И все же уровень персонала казался ей недостаточно высоким. Когда к ней пришел тот, кого мы называем новым официантом из «Гудула-бара», Красивым Молодым Человеком, она начала беседу, не питая особых надежд на успех. И пережила настоящее потрясение. У молодого человека были совершенно четкие представления о Бесконечности. Он в нее не верил. «Десять в двадцать третьей степени — разве такое может быть?» — говорил он. Мадам Ивонн чуть не задохнулась от негодования. Однако, будучи опытной хозяйкой бистро, она сразу поняла, какую выгоду можно извлечь из подобной ситуации. Разумеется, она не в первый раз встречала человека, который отрицал существование Бесконечности. Но почти все они выдвигали какие-то неубедительные, невнятные, как говорил отец Синуль, аргументы. А этот молодой человек был так тверд в своих убеждениях и так складно рассуждал (хотя она не поняла ни слова), что у нее возникли кое-какие надежды. Она тут же наняла его. И не пожалела об этом. Он прекрасно справлялся со своей работой — как она и предполагала, поскольку приняла его за противника Бесконечности (которым он не был), — и вдобавок придал ее фирменной Теме приятный оттенок новизны, отчего дискуссии в кафе словно обрели второе дыхание.

Весть о похищении Гортензии распространилась по кварталу с быстротою молнии, породив массу самых фантастических слухов и волну бессильного гнева. Гортензия пользовалась всеобщей любовью. «Такая приветливая», «Всегда найдет доброе слово», «Чудо как хороша», — слышалось вокруг. Мадам Груашан была почти что в трауре. Все надеялись на Блоньяра. Вскоре в кафе появился и он сам, с озабоченным видом. Оба преступления, несомненно, были связаны между собой. Присутствующие вспомнили Бальбастра, и прослезились. Им стало еще страшнее.

Но это не могло помешать разговорам на любимую Тему. События приходят и уходят, а Тема остается.

В кафе находились (я называю только главных участников дискуссии, но был еще хор случайных клиентов):

— Мадам Ивонн и новый официант

— Адмирал в отставке Нельсон Эдвард

— Отец Синуль

— Профессор Джирардзой.

— Мотелло.

Отец Синуль и профессор Джирардзой вместе пришли в «Гудула-бар» из Центра сравнительного патанализа. Профессор Джирардзой создал самую надежную в мире защиту от вирусов, зловредных букашек, пожирающих программы. Отец Синуль установил эту защиту в своем компьютере, но одна букашка там все-таки завелась и, похоже, не маленькая (см. гл. 17). «Не понимаю я вас, — говорил Синуль, — хоть убейте, не поверю, что теорема Геделя в Польдевии не имеет силы». (Антивирусная защита профессора Джирардзоя, как и сам профессор, — польдевского происхождения.) Это была шутка. Но профессор не засмеялся. Он задумчиво почесал в бороде и пробормотал: «Быть может, нам не следует слишком долго дразнить Божество». От всего этого отец Синуль почувствовал жажду. Он внес предложение продолжить беседу за рюмочкой.

Незадолго до этого мадам Ивонн приступила к делу:

— Вот он, — сказала она адмиралу Нельсону Эдварду, показывая на нового официанта, — не верит в Бесконечность. Он думает, что у всего есть конец, — неосторожно добавила она.

— Я этого не говорил, — оживился официант, — я только сказал, что представление о бесконечном у вас туманное и расплывчатое, как, впрочем, и о конечном. Я сказал, — продолжал он, обращаясь главным образом к адмиралу, своему давнему антагонисту, — что вы, как почти все адмиралы и математики, даже не знаете, что такое число. Например, ваше представление о Больших Числах основано на игре слов: вы путаете подсчет нарисованных папочек с арифметическими операциями. Возьмем число 65536. Записанное таким образом число мы с вами можем подсчитать. Затем вы мне говорите, что существует число, которое вы называете 2 в степени 65536, то есть 2, умноженное на 2 и опять на 2, и так 65236 раз, и что оно существует постольку, поскольку вы сможете досчитать до него, рисуя палочки. А я вас спрашиваю: откуда вам известно, что вы это сможете? Предположим, каждую палочку вы нарисуете довольно быстро, ну, скажем, за тот малый отрезок времени, который нужен свету, чтобы продвинуться на диаметр протона, предположим также, что возраст нашего уголка Вселенной — двадцать миллиардов лет; в этом случае вам, при вашем способе записывать числа, понадобятся 10 в степени 19684 возрастов Вселенной, то есть «число», состоящее из единицы и 19684 нулей, чтобы досчитать до ваших 2 в степени 65536. Я с вами считать не буду. Вы мне напоминаете историю о банковском клерке, которому дали пачку стодолларовых купюр. Ему надо было удостовериться, что в пачке их ровно тысяча. Он стал считать: одна купюра, две, три, четыре… так он досчитал до семидесяти трех и остановился. Если до семидесяти трех все было в порядке, значит, все в порядке и дальше.

Адмирал Нельсон Эдвард заметил, что все это очень мило, но где-то существует огромная куча целых чисел, их там бесконечно много, об этом знают все, бери сколько хочешь, и что сам он верил и будет верить в реальное и сиюминутное бесконечное множество целых чисел, как его в свое время научил командир, адмирал Дьедонне.

— Еще раз повторяю, — сказал официант, — вы вольны верить в любые бесконечности, если вас это забавляет, только я прошу вас: напрягитесь и уточните, что вы под этим подразумеваете.

Он выпил полбутылки минеральной воды, чтобы перевести дух.

— Целые числа со временем изнашиваются, — загадочно пробормотал профессор Джирардзой, рассеянно поглаживая бороду.

А официант продолжал:

— Возьмем другой пример: на стандартном листе бумаги для машинописи умещается, предположим, 1500 знаков. Знаков, которые вы выбираете на клавиатуре машинки, состоящей, предположим, из 80 клавиш. Это означает, адмирал, что вы можете напечатать на машинке 80 в степени 1500 различных текстов. Вот вы печатаете (теперь он обращался к мадам Ивонн) первый знак, выбрав его из 80 знаков, имеющихся в вашем распоряжении. Потом второй, совершенно независимо от первого. Так 80 возможностей умножаются еще на 80. С каждым следующим знаком вы снова умножаете на 80 число комбинаций знаков, которыми может начинаться текст, — они ведь все разные, не правда ли? («О-о!» — удивилась мадам Ивонн, представив себе громадный ворох машинописных страниц с разными текстами, разлетающихся в разные стороны. Это было еще чудовищнее, чем космический корабль.) Не берусь утверждать, — сказал официант, — что «число» этих текстов является конечным. Быть может, оно бесконечно. Быть может, вся совокупность этих текстов вообще не поддается сколько-нибудь обоснованной оценке. Быть может, в необозримом будущем люди сумеют напечатать на этой машинке какую-нибудь новую страницу, непохожую на все предыдущие. И в пространстве, и во времени, и в мысли Бесконечность не так уж далека от нас. Быть может, занимаясь самыми обыденными делами, обрывая лепестки ромашки: любит — не любит, плюнет — поцелует, или разнося по залу 2 «перье», 5 «оранжин», 6 кружек пива, 1 кофе, 3 кальвадоса и 4 «ферне-бранка», мы погружаемся в Бесконечность.

Адмирал ничего не ответил. Он был немного ошеломлен и решил написать письмо в НАСА, чтобы там впредь были поосторожнее.

Отец Синуль воспользовался наступившей передышкой и заговорил о лямбда-исчислении. Компания стала расходиться.

Глава 28 Тайна Бальбастра

А что же убитый? Все забыли о нем? После скорби, после жалости и гнева пришло время забвения?

Только не для инспектора Блоньяра. Он достает из сумки йогурт, на сто процентов состоящий из овечьего молока: «Этот натуральный йогурт сделан из овечьего молока, ежедневно поставляемого пастухами Обществу сыроделов в Бекон-ле-Муйер. Чтобы в полной мере насладиться его вкусом, попробуйте его натуральным или с сахаром. Зато (?) он превосходно сочетается с любым вареньем и со спиртными напитками долголетней выдержки. Согласно исследованиям профессора Шаганиского, йогурт…» Блоньяр вытащил стаканчик из картонной упаковки, на которой он прочел эту надпись. Слово «зато» в пятой строчке на миг озадачивает его, когда он зачерпывает ложкой из двенадцатигранного стаканчика кремообразную белую массу.

Он сидит у себя в кабинете на набережной Нивелиров. Только что занялась заря ужасного дня, последовавшего за похищением Гортензии. У Солнца пристыженный вид: оно чувствует за собой часть вины. Йогурт и документы по Делу Блоньяр принес в пластиковой сумке, которую дала ему жена. Эту сумку мадам Блоньяр заказала у Лори по каталогу в лондонском книжном магазине «Собака Баскервилей» на Бейкер-стрит. Над изображением собаки была надпись «The Hound of the Baskervilles», набранная гарнитурой того же названия.

Блоньяр не забыл о Бальбастре. В последнее время инспектора ежедневно видели в сквере Отцов-Скоромников разгуливающим на четвереньках; не для того чтобы побывать в шкуре убитого и вникнуть в его мысли, — в данном случае Блоньяру пришлось отказаться от привычного метода, — а для того чтобы попытаться повторить его последние шаги, представить себе его последние минуты. Все улицы вокруг Святой Гудулы были тщательно проверены. Арапед обошел все соседние дома и записал в свою объемистую тетрадь все свидетельские показания. Одно из них оказалось чрезвычайно важным.

Блоньяр долго размышляет над прочитанным, время от времени устремляя проницательный взгляд на фотографии Бальбастра, которые разложил на столе рядом с йогуртом.

Мадам Энилайн, владелица химчистки на улице Отцов-Скоромников, покинула свою квартиру на втором этаже в четвертом подъезде дома 53 по улице Вольных Граждан, потому что разволновалась (читайте «Скандалиста в Химчистке», историю одного из расследований инспектора Блоньяра, изданную в этой же серии), и пошла ночевать к дочери, которая живет на улице Закавычек, напротив дома Синулей. Мадам Энилайн очень чувствительна к шуму и спит мало. В тот вечер, когда было совершено преступление, она видела Бальбастра. Видела она и преступника, то есть вероятного преступника, но со спины. Она описывает его очень точно: среднего роста, без особых примет. Блоньяру это описание не дает ничего, кроме факта, что преступник — мужчина; но и в этом нельзя быть абсолютно уверенным: для мадам Энилайн все преступники — мужчины, и наоборот, после Дела Скандалиста в Химчистке, все мужчины — преступники. Гораздо важнее то, как она описывает поведение Бальбастра: «Бедный песик подошел к нему, виляя хвостом. Он казался таким довольным! А потом вдруг остановился, принюхался и побежал прочь, словно за ним гнался сам дьявол. Так оно и было, за ним действительно гнался сам дьявол. Тот, другой, преследовал его по пятам. Заклинаю вас, инспектор, остановите его. Это наверняка тот же самый, что напал на меня (преступник, прозванный „Скандалистом в Химчистке“, был разоблачен, но не был арестован)».

Вывод: убитый знал убийцу.

Возникают две версии:

— убитый знает убийцу, знает, что это друг (виляние хвостом), и бежит навстречу. Но внезапно чует угрозу, спасается бегством, убийца преследует его, настигает возле Святой Гудулы и, не дав ему укрыться под сенью храма, наносит смертельный удар. Эта версия очень правдоподобна.

— или же убитому кажется, что он знает убийцу. Убитый идет навстречу убийце с такой же радостью, как и в первой версии. Но потом видит, что ошибся (в темноте можно спутать и двух не очень похожих людей), шарахается назад и убегает. Дальше все, как в первой версии. Эта версия кажется возможной.

Принимая первую версию, следует допустить, что в жизни убитого были какие-то обстоятельства, сблизившие его с убийцей.

Согласно другой версии, в жизни убитого был кто-то, похожий на убийцу. Именно этого «кого-то» и надо искать в первую очередь.

Для проверки обеих версий требуется одна и та же подготовительная работа. Но во втором случае, то есть если жертва никогда прежде не видела убийцу и была введена в заблуждение случайным, мимолетным сходством, у Блоньяра еще масса дел.

Но Блоньяр так не думает. В цивилизованной стране, такой, как наша, действует определенная аксиома. Убивают только знакомых. У нас не Америка. Мы хорошо разбираемся в человеческих отношениях. Согласно этой аксиоме, первая версия не требует дополнительного сбора данных. Со второй дело сложнее. Бальбастр знает Икса. Убийца тоже знает Икса (слабая форма аксиомы, которую Блоньяр, в духе своего метода, склонен излагать так: Людей убивают только их знакомые, или знакомые их знакомых).

В любом случае, показания мадам Энилайн чрезвычайно важны и дают направление дальнейшему расследованию. Блоньяр доедает йогурт (стограммовый стаканчик).

В жизни Бальбастра была тайна. И она будет раскрыта немедленно (время поджимает, роман близится к концу). Раскрыть ее суждено Арапеду. Он приходит к Блоньяру с польдевским инспектором. Польдевский инспектор не в своей тарелке. Он проявляет какую-то неуместную, необъяснимую осторожность. Возможно, у него тоже приступ подагры, как у Синуля. Он садится на краешек стула и внимательно слушает. Слушает и смотрит. Как мы.

Арапед ставит на стол видеомагнитофон, включает его, вставляет кассету. На экране появляется Красивый Молодой Человек из рекламы джинсов. Он идет по пляжу, глядит на море. Загорающие девушки приподнимаются на локтях и следят за тем, как он, стоя спиной к зрителю, медленно снимает джинсы и остается в плавках. Потом он оборачивается — вдоль кромки воды движется какая-то фигура, быстро приближаясь к нему. Он держит джинсы так, чтобы их марка была видна зрителю. А еще зрителю видна улитка, вытатуированная у него на левой ягодице. Но главное, зритель видит, чем заканчивается этот рекламный ролик. В кадре возникает собака, она порывисто ласкается к молодому человеку, вырывает у него из рук джинсы и волочит их по песку — но так, чтобы видна была марка.

Эта собака — Бальбастр!

Незадолго до событий, описываемых в нашей истории, Бальбастр прочел в «Газете» новость, которая его очень встревожила: один злокозненный субъект изобрел аппарат, не дающий собакам лаять. Да, не дающий лаять. На собак надевали особый ошейник, излучавший волны, которые проникали в мозг и блокировали выделение гормонов, вызывающих лай. И собака замолкала. Ей хотелось лаять, она открывала рот, но оттуда не вылетало ни звука! Испытания аппарата прошли успешно, и фирма собиралась приступить к его серийному производству. Бальбастр был вне себя от ужаса. Он поговорил с собаками у себя в квартале; все сошлись на том, что надо принять ответные меры и незамедлительно: иначе с собаками случится то, что уже случилось с курильщиками. Надо было принять меры, но какие?

Первым делом — взбудоражить общественное мнение: организовать инициативную группу, в которую войдут собаки, владельцы собак, девочки и мальчики, имеющие собак или мечтающие их иметь. Для этого нужно было создать объединение. И Бальбастр создал ОЗСЛ (Объединение в защиту собачьего лая). Но для того, чтобы организация могла существовать и вести активную деятельность, нужны были деньги. Бальбастру долго пришлось искать источники финансирования. Хотя сразу же нашлась масса желающих вступить в ОЗСЛ, членских взносов было явно недостаточно (они составляли одну мозговую косточку ежемесячно; при таких средствах, да еще при постоянных протестах «зеленых», невозможно было позволить себе даже минуту рекламы на телевидении).

Но именно разговоры о рекламе на телевидении подсказали Бальбастру решение финансовой проблемы.

Доходы некоторых собак, входивших в объединение, значительно превышали доходы его рядовых членов. Эти собаки снимались в рекламных роликах, которые расхваливали собачью еду, а также продукты и изделия для детей (собака всегда хорошо смотрится в рекламе печенья или стирального порошка). Здесь таились огромные потенциальные ресурсы. Вот почему Бальбастр как председатель объединения решил подать личный пример и согласиться на то, что всегда было противно его строгим принципам: на съемки в телевизионной рекламе.

Арапеду удалось раздобыть в рекламном агентстве пробные и забракованные фрагменты этого ролика. На них запечатлелись Бальбастр и Красивый Молодой Человек. Отношения у них были явно дружеские. Это были неразлучные друзья, сказал директор агентства. Один от другого не отставал. («Неудивительно, — заметил Арапед, — ведь у них на двоих было целых шесть ног».) Наконец-то они напали на след.

(Успокоим Читателя. Несмотря на кончину Бальбастра и ущерб, который понесло ОЗСЛ из-за последующих склок в руководстве, собакам в настоящий момент ничто не угрожает: ошейник-излучатель так и не запущен в серийное производство. Было доказано, что его применение вызывает нежелательные побочные эффекты: лая действительно не слышно, зато собаки начинают кусать всех подряд — непрерывно, молча и без предупреждения.)

Глава 29 Концерт группы «Дью-Поун Дью-Вэл»

Беспримерное по наглости и коварству преступление — похищение Гортензии — ускорило ход событий. Сейчас, в полночь, перед входом в «Бункер», нас отделяют от развязки лишь двадцать четыре часа, если не меньше.

Через девять минут наступит полночь. Перед «Бункером» собрались Горманской, пони Кирандзой, Мотелло, Карлотта с Эжени и присоединившаяся к ним Лори. Вид у них нерадостный. Все они думают об угрозе, которая нависла над Гортензией.

Что делать дальше?

С восторгом согласившись помочь Гортензии и князю (восторг вызывала прежде всего перспектива править каретой, которую повезет ее друг Кирандзой), Карлотта в первую секунду не обратила внимания на дату и время проведения операции. Но уже в следующую секунду она подумала об этом и заколебалась. Правда, ей удалось скрыть эти колебания от окружающих (но только не от проницательных взглядов Горманского, Мотелло, Эжени (она-то все понимала) и Кирандзоя). Карлотта попала в ужасное положение. Именно на этот день и на этот час был назначен первый ночной концерт группы «Дью-Поун Дью-Вэл» в Городе; под стеклянным куполом зала «Надир», где должен был пройти концерт, вмещалось десять тысяч зрителей. Благодаря Автору, отстоявшему длинную очередь за билетами (сами они в это время были в школе), девушки получили возможность туда попасть (именно поэтому каждой из них разрешили ночевать у другой: концерт наверняка должен был кончиться под утро). И вот Карлотте пришлось отказаться от концерта. Она мужественно перенесла этот удар. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, ни один волос не шелохнулся в ее рыжей шевелюре. Твердым голосом она спросила у князя, каковы будут его указания.

Однако теперь, когда Гортензия была похищена, у Карлотты был шанс поспеть на концерт, если она поторопится. Князь Горманской, хотя и был в смятении, сказал, не раздумывая: «Милые дамы, моя карета в вашем распоряжении». И вот Лори осталась выпить с князем по стаканчику, чтобы поддержать его морально, а Карлотта, Эжени и Мотелло помчались в карете к «Надиру».

На десять тысяч мест было продано тринадцать тысяч билетов, не считая фальшивых. Поскольку место оставалось за тем, кто пришел первым, будущие слушатели и слушательницы начали собираться у дверей сразу после школы. Карлотта и Эжени и сами так поступили бы, а теперь они могли рассчитывать разве что на последние ряды. Но с ними был Мотелло, постепенно обретавший свое истинное лицо, лицо князя Александра Владимировича. Предъявив у служебного входа дипломатический паспорт, он провел их в зал и усадил в первых рядах. Кирандзой, тайный поклонник группы, охотно последовал бы за ними. Но Александр Владимирович резонно заметил, что если он, кот, еще может пробраться в толпе незамеченным, то для пони это будет гораздо труднее. Кроме того, кто-то должен был охранять карету, на которой им предстояло вернуться после концерта на сквер Отцов-Скоромников. Кирандзой вздохнул, но согласился с его доводами.

Мы не войдем в «Надир». Это нам уже не по возрасту. Но мы знаем из первых рук, что там происходило, поскольку Карлотта позвонила нам сразу же, после того как вернулась и приняла ванну, чтобы успокоиться.

«С ума сойти да, просто с ума сойти, да

передать не могу

я и сама рехнулась

нет, не совсем, доктор не нужен

народу уйма видишь сквер так вот,

это зал на десять тысяч

а там минимум двенадцать, яблоку упасть негде

привет ну ладно нет, правда не нужен

ты знаешь

все орали как ненормальные

и не одни девчонки ребята тоже передать не могу

я села справа

справа ты понимаешь, зачем

чтобы смотреть на Тома

ты меня понимаешь

я была не в себе не в се-бе

вот-вот все обвалится

прожекторами прямо в морду прожектора хоть кого разбудят

одна тетка была под зонтиком

наверно от падучих звезд и вдруг мне кто-то

на шпильках на ногу ка-ак наступит

оборачиваюсь и вижу — Аврелия нет, сначала слышу

— Аврелия

ну кто еще может прийти на шпильках уверена это она

она меня не узнаёт

этот концерт просто ужас как в аду

„Карлотта!“ она рехнулась

он выходит и ослепительно нам улыбается да-да именно

он ослепительно улыбается ей я думала я ее убью

Аврелия кричит где она я ее убью

она смотрит на Тома в бинокль

Том меня заметил честное слово, он меня заметил

мозги плавятся это уже не я

не может быть передать не могу доктор не нужен

это я рехнулась это я да, я

так вертелась, что шея заболела

Том прямо передо мной на него светит красный

прожектор он в майке

он там, наверху он чуть-чуть слишком высокий, когда

смотришь снизу только чуть-чуть передать не могу

а мы с Эжени и Аврелией в первом ряду

все орут

все орут и хлопают

я себе даже ноги оттоптала

они выходят

одна дура на сцену полезла, ее оттуда стаскивают

мы трое были самые ненормальные из всех

но это не я! это не Карлотта! нет, не Карлотта, это

кто-то ненормальный

Джозеф[13]

Джозеф говорит „Вы самая лучшая… публика“

Джозеф снимает куртку на нем красная майка со звездами

привет спецэффекты все орут чтоб он вернулся

в первом ряду все хлопнулись в обморок в первом ряду одни девчонки

у меня джинсы к ногам прилипли

Том говорит „good night!..“ а мы орем „НЕ-Е-ЕТ!“

вот они возвращаются

они спели:… а потом… потом…

ладно, ладно

приходим домой, я включаю радио и что я слышу

„Дью-Поун Дью-Вэл“ передать не могу».

Так прошел концерт группы «Дью-Поун Дью-Вэл» в зале «Надир» в ту ночь, когда похитили Гортензию.

Глава 30 Эксгумация

Несмотря на неослабный интерес к концерту и активное участие в происходящем, Карлотта заметила в зале, слева от сцены, инспектора Арапеда. То немногое, что она знала об инспекторе, не позволяло заподозрить в нем просвещенного любителя группы «Дью-Поун Дью-Вэл», а потому она несколько удивилась. Она обратила внимание, что он не сводит глаз с Тома Батлера. Она и сама была глазастая, знала, сколько будет дважды два, и даже могла прибавить два к двум тридцать семь раз, отнять единицу и получить правильный результат, так что присутствие инспектора на концерте ей сильно не понравилось. Но ее недовольство сменилось тревогой, когда после концерта, проходя с Мотелло через коридор за сценой, она услышала, как инспектор сказал одному из охранников: «Передайте, пожалуйста, эту повестку Тому Батлеру. Инспектор Блоньяр просит его явиться завтра в десять утра к отцу Синулю. Адрес написан на повестке».

Вернувшись домой, приняв ванну, поболтав с Эжени, позвонив Автору, она приняла важное решение: прогулять завтра школу, в частности, урок географии, который весь будет посвящен Новым Странам-Производителям Нефти: II) Польдевия.

Вместо школы она пойдет к отцу Синулю.

Что там должно произойти?

Известно, что в последние несколько лет здоровая реакция на пороки современного мира вызвала интерес к обычаям прошлого, которые были незаслуженно отвергнуты в угоду Науке, этому колоссу на глиняных ногах: теперь раковые заболевания лечат отваром ромашки, видные политики советуются с гадалками и заглядывают в хрустальный шар перед тем, как принять решение; узнав, что обезболивание — вредно и опасно, некоторые больницы решили удалять аппендикс без наркоза или не удалять вообще. Одним словом, везде и всюду прослеживается благоприятная эволюция в умах.

Эта прогрессивная тенденция, идущая из самых глубин нашего общества, не обошла стороной и расследование преступлений. Юристы стали возвращаться к практике средневековых судебных процессов. Блоньяру пришлось уступить давлению высокого начальства и показать, что он тоже пользуется в работе новейшими, вернее, старейшими, но обновленными методами. Несмотря на собственное предубеждение, и при явном неодобрении скептика Арапеда, Блоньяр решил применить один из самых знаменитых методов в мировой истории. Честно говоря, от метода как такового он не ожидал ничего путного; но он был не прочь подвергнуть некоторых подозреваемых (а у него уже возникли довольно-таки конкретные подозрения) испытанию, настолько непривычному для современного человека, что оно могло выявить интересные вещи.

Известие о дружбе Бальбастра с Красивым Молодым Человеком из рекламного ролика и показания мадам Энилайн не только подтвердили предположение инспектора, что в деле имеется польдевский след, но и позволили уточнить, куда этот след ведет. Красивым Молодым Людям, недавно появившимся в квартале Святой Гудулы и удивительно похожим друг на друга, придется дать кое-какие объяснения. Возможно, планируемый эксперимент, при всей его архаичности, позволит выиграть время. А время дорого: опасность, которой подвергается Гортензия, возрастает с каждым часом. Блоньяр не сомневался (хоть и не знал всего того, что знаем мы с вами), что похищение — дело рук разыскиваемого им преступника. Поэтому он вызвал повесткой Тома Батлера, Стефана — помощника мадам Груашан, официанта из «Гудула-бара», а также Молине Жана и Кретена Гийома. Джим Уэддерберн куда-то запропастился. Личность Молодого Человека из рекламного ролика пока не была установлена. Польдевский инспектор Шер. Хол., сопровождавший Арапеда и Блоньяра, вопреки обыкновению, был нервозен и, по-видимому, не в своей тарелке. Отец Синуль, которого предупредили заранее, ждал на пороге с ироническим видом и банкой пива в руке.

Все прошли в сад.

Блоньяру нужно было проэкзаменовать (это был своего рода экзамен) одного-единственного подозреваемого, которого он считал польдевцем, и последить за его реакцией. Поэтому у раскрытой могилы Бальбастра стояли только три инспектора, отец Синуль и я (мы уже не были подозреваемыми, поскольку нас никоим образом нельзя было причислить к Красивым Молодым Людям!). В саду еще была Карлотта, спрятавшаяся за клумбой с маками. Подозреваемые сидели в гостиной Синулей, под портретами Бальбастра, и ждали, когда их вызовут. Чтобы успокоить нервы, Стефан напевал один из куплетов своей песенки, за который схлопотал от хозяйки пару подзатыльников:

Припев:

В саду появился Том Батлер. Он все еще был в концертном костюме и дрожал как лист, хотя утро было ясное и теплое.

Испытание, которое он должен был пройти, называлось «Привод к телу». В Средние века подозреваемого в убийстве приводили к телу убитого. Если раны жертвы вновь начинали кровоточить, или если она подавала какой-либо другой знак, это означало, что испытуемый виновен. Жертве оказывалось полное доверие, считалось, что она не должна солгать.

Итак, по распоряжению следователя Бальбастра эксгумировали. Он лежал в стеклянном гробу, нетронутый тлением (он был забальзамирован и в таком виде несколько напоминал императора Нерона), бесстрастный и безмятежный.

— Подойдите сюда! — сказал Блоньяр Тому Батлеру.

Три инспектора придвинулись ближе, чтобы следить за реакцией жертвы. Том Батлер подошел к самому краю могилы. Карлотта притаилась за цветущим деревом зизифуса.

Шерсть Бальбастра поднялась дыбом, точь-в-точь как волосы мадам Макмиш в книге графини де Сегюр, урожденной Ростопчиной, «Добрый маленький чертенок».

Это был знак. Блоньяр сделал шаг вперед. Том Батлер побледнел.

— Постойте! — закричала Карлотта, бросаясь между Блоньяром и Томом Батлером и почти что заслоняя его своим телом. — Вы забыли о Проверке.

— Верно, — отозвался Блоньяр, — верно, мадемуазель Карлотта, мы чуть не забыли о Проверке. Что вы предлагаете?

Карлотта объяснила. Все отошли от могилы, и шерсть Бальбастра приняла обычный, спокойный вид. Полицейские принесли телевизор с видеомагнитофоном и поставили их недалеко от гроба. Карлотта поставила кассету, которую принесли по ее просьбе, и на экране появился Мартенской из группы «Хай Хай», Большая Любовь Эжени. Том Батлер остался стоять в отдалении, а остальные подошли к Бальбастру.

Его шерсть опять встала дыбом.

— Видите, — торжествующе сказала Карлотта, — ваш Привод к телу ничего не доказывает.

— Возможно, — ответил Блоньяр. — Благодарю вас, мадемуазель.

Карлотта вернулась домой. Радуясь победе, благодаря которой, думалось ей, Том Батлер избежал ареста, она чувствовала, что над ним все еще тяготеет подозрение. Из происшедшего можно было сделать много различных выводов, и не все они были в пользу Тома Батлера (а какие именно?).

Ей предстоит сделать еще многое. Она должна, она должна…

Она должна освободить Гортензию и разоблачить настоящего преступника.

Глава 31 Блоньяр

После того как Карлотта вмешалась в проведение испытания, а затем ушла, Блоньяр какое-то мгновение казался растерянным. Я думал, что он собирается арестовать Тома Батлера или, по крайней мере, задержать его для допроса. Но он явно передумал. Он объявил, что испытание на время прерывается, и гроб Бальбастра снова опустили в могилу. После бурных реакций, которые было нелегко истолковать, его шерсть опять лежала ровно.

Три инспектора вышли из сада Синулей и направились в «Гудула-бар». Временно лишившись официанта, который был в числе испытуемых, мадам Ивонн сама обслуживала посетителей. Она подошла с несколько холодным видом. Она очень любила инспектора Блоньяра, завсегдатая, постоянно приводившего новых клиентов с тех пор, как еще во время дела Грозы Москательщиков кафе стало его штаб-квартирой. Но она была уверена в невиновности официанта, у которого были такие интересные соображения насчет Бесконечности. Ей было бы очень тяжело видеть, как его уводят в наручниках. Конечно, если это он убил Бальбастра… Но она была убеждена в обратном.

Она принесла инспектору обычную (двойную) порцию гренадина-дьяволо, а Арапеду — «канада-драй». Однажды Арапеду показалось неубедительным, как Блоньяр выстроил улики (не будем забывать, что он был скептиком по природе, по убеждению и по философской склонности), и он заявил: «Это не улики, вам так только кажется, это „канада-драй“ из улик». Он был очень горд этим сравнением и с тех пор стал пить «канада-драй».

Поставив поднос на стол, мадам Ивонн спросила:

— А что будет пить Красивый Молодой Человек?

Инспектора Шер. Хол. явно удивила такая характеристика. Он долго молчал, скрючившись на стуле, а затем ответил:

— Меня зовут Шоруликедзаки Холемасидзу. Я глубочайше-величайше, мадам Ивонн, очень-очень большая честь…

В общем, он хотел «ферне-бранка». Он пригубил этот огненный напиток и выпил его залпом, даже не моргнув.

К этому времени его вклад в расследование был нулевым. Он тенью ходил за Блоньяром и Арапедом, внимательно слушал, много записывал, читал все донесения, восхищался методами Блоньяра и условиями его работы, особенно компьютером в кабинете, но не высказывал абсолютно никаких замечаний по делу, если не считать разговоров о самобытности нравов в Городе по сравнению с нравами в польдевской столице.

Поскольку излияния Шер. Хол. всегда были нескончаемыми, Блоньяр даже радовался, что ему не приходится терять время на обсуждение версий заезжего инспектора. В самом начале он спросил у своего Шефа, сколько еще ему придется терпеть присутствие Шер. Хол., и услышал в ответ, что терпеть придется до конца расследования, что на этом настаивает начальство, и что есть лишь одно средство избавиться от Шер. Хол.: разгадать загадку как можно быстрее. Блоньяр запасся терпением, он был очень вежлив с инспектором, все ему показывал, пропускал мимо ушей его слова в лаконичном переводе Арапеда и отвечал односложно.

В кафе царил полумрак, и инспекторы не заметили Мотелло, который, свернувшись на стуле, наблюдал за ними сквозь полузакрытые веки. Он перестал краситься (больше не нужно было притворяться перед Лори и Карлоттой), и местами на нем уже проглядывал царственный серо-черный с синеватым отливом окрас Александра Владимировича.

— Арапед, — сказал вдруг Блоньяр, — сходи ко мне, узнай, как дела, а я тут посижу, подумаю.

— Иду, шеф.

— Да, и кстати, зайди к шифровальщикам, спроси, удалось ли уже прочесть телеграмму из польдевской службы безопасности. Хорошо бы наконец получить ответ на все вопросы.

— Оʼкей, шеф, — сказал Арапед.

Он направился к выходу; инспектор Шер. Хол., минуту поколебавшись, последовал за ним. Александр Владимирович спрыгнул со стула и тоже вышел на улицу.

Блоньяр остался один.

На самом деле он вовсе не был так растерян, как могло показаться после акции в защиту Батлера, устроенной Карлоттой (честно говоря, он едва не ввел в заблуждение даже нас).

После ухода Арапеда, Шер. Хол. и Александра Владимировича, — которого он видел, потому что тот и не думал скрываться от него, — он вначале незаметно, потом все более заметно преобразился. Он допил гренадин-дьяволо, достал из кармана пакетик английских лакричных батончиков, открыл его, вынул из серебристо-черной обертки два батончика, разом засунул их в рот и стал задумчиво жевать. Он поискал взглядом хозяйку.

— Еще один? — спросила мадам Ивонн.

— То же самое, — ответил Блоньяр.

Этот обмен репликами в «Гудула-баре» сыграл колоссальную роль в успехе расследования: здесь в лингвистическом аспекте прозвучал философский, метафизический, онтологический, ритмический, а теперь и детективный парадокс — «еще один» и «то же самое» могут быть идентичными.

Мадам Ивонн принесла второй стакан гренадина-дьяволо.

У Блоньяра начинала вырисовываться схема Раскрытия. К сожалению, ему пока не хватало решающей улики. Он вздел очки (есть такое выражение), достал из кейса рубашку, в которую была завернута внушительная стопка машинописных страниц, и с жадностью погрузился в чтение. Какое-то время слышался лишь чавкающий звук от пережевывания лакрицы и шелест бумаги, пристававшей к липким пальцам. Наконец он прервал чтение, поглядел на Святую Гудулу, отпил глоток и поставил стакан.

Вдруг он хлопнул себя по лбу.

— Ну конечно! Какой же я идиот! — воскликнул он. — Так оно и есть! — повторил он с явным удовлетворением.

Он все понял.

(А вы?)

Внимание: мы не говорим, что недостающий фрагмент головоломки, о котором на протяжении стольких глав мечтал Блоньяр, наконец-то лег на свое место. Головоломки — настоящий бич детективных романов. Никогда, думал разъяренный Блоньяр, отшвыривая очередной детективный роман, никогда раскрытие преступления не бывает похоже на решение головоломки. Если автор пишет о головоломке, значит, он плохо знает свое дело.

Мы вас предупредили.

Глава 32 Где Гортензия?

Именно этот вопрос сейчас задает себе сама Гортензия: «Где я?»

Вернемся в ту роковую полночь, когда карета поглотила ее и унесла вдаль.

Тут же начались маленькие неожиданности и маленькие разочарования.

Во-первых, ей бы хотелось поцеловать на прощание Карлотту и Эжени, поблагодарить их. Она понимала, что надо спешить, что к рассвету необходимо оторваться от возможных преследователей, но ведь она покидала Город, покидала, быть может, на очень долгое время; нескоро она вновь увидит Карлотту; и от этого у нее слегка защемило сердце. Поцеловать бы Карлотту, передать привет и поцелуй Лори, сказать, что она напишет, что она даст о себе знать, чтобы они ее не забывали. Она была немного разочарована.

Во-вторых, ей показалось странным, что Морган все время молчит.

Про себя она продолжала звать его Морганом, как в первые дни их любви: обращение «князь» звучало чересчур холодно, торжественно, церемонно. «Князь Горманской» — прямо потеха. Она говорила так только, чтобы посмеяться, во время их любовных игр в номере «Флобер-отеля». Откинувшись со вздохом облегчения на черные бархатные подушки кареты (а ей как будто говорили, что подушки будут красные), она прошептала:

— О, Морган…

— Что? — спросил он, словно не поняв собственного имени.

Она подумала, что это от волнения.

И все же чуточку удивилась. Ведь он всегда отличался необычайным хладнокровием. И был очень красноречив, особенно в минуты страсти. А сегодня он молчал; правда, руки его, напротив, были весьма разговорчивы, но прежде она не замечала за ними такой грубости и неловкости. Он просто не в себе, подумала она.

Карета остановилась. Перед тем как выйти, «Морган» (мы поставим кавычки, дабы не забывать, что это не настоящий Морган, а ужасный Кманроигс) достал из кармана повязку и завязал ей глаза, пробормотав что-то насчет «безопасности». Она послушалась, хотя была сбита с толку. Она думала, что им надо как можно быстрее выбраться из Города. Возникли непредвиденные обстоятельства, объяснил он, и планы изменились; придется провести несколько дней в укрытии, пока coast не будет clear[14].

С завязанными глазами Гортензия поднялась по лестнице, поддерживаемая «Морганом», который опять-таки был весьма неловок; раз или два она споткнулась и услышала нетерпеливое восклицание. Ей это не понравилось.

Войдя в комнату, она почувствовала нечто, похожее на запах конюшни. Комната была просторная, но из мебели в ней было только самое необходимое: кровать, умывальник, стул. На кровати были разбросаны подушки. Кровать и подушки отражались в огромном зеркале на потолке. Все это было ярких, кричащих цветов, простыни — из оранжево-розового шелка. На миг у нее возникло впечатление, что она находится в борделе (разумеется, в литературном борделе, знакомом нам по описаниям лучших авторов). И снова это показалось ей удивительным. Наверно, обстоятельства были действительно чрезвычайными, раз для нее не могли найти другого убежища, кроме этой странной комнаты. «Морган» вошел и закрыл за собой дверь. Наконец они остались одни.

Как отличить одно от другого, добро от зла, черное от белого, если они заключены в одинаковые оболочки, схожи на ощупь, а вокруг — серый сумеречный свет? Как распознать под внешним подобием абсолютную внутреннюю противоположность? Такова была проблема, с которой, сама того не зная, столкнулась Гортензия. И проблема эта с каждой минутой становилась все насущнее. Ничего не подозревающая Гортензия сама старалась приблизить роковой исход.

Она бросилась на кровать, и «Морган» столь же порывисто последовал за ней. Она хотела поскорее скрепить плотскими узами (хорошо сказано) их отныне неразрывный союз, изгладить воспоминание о своей ошибке, ошибке, которая обернулась разлукой. Он спешил тоже; пожалуй, даже слишком спешил. Он был очень возбужден, однако, вопреки их тогдашнему и теперешнему обыкновению, похоже, собирался обойтись без долгих поцелуев и ласк, которые составляли для Гортензии важнейшую часть их наслаждения друг другом. Смеясь, она дала себя раздеть и хотела оказать ему ту же услугу. Но он пожелал раздеться сам. И впервые у нее внутри прозвучал сигнал тревоги; однако, охваченная страстью, она не обратила на это внимания. Обнаженный, во всей своей красе (это был Красивый Молодой Человек), он лег рядом с ней. Еще минута — и они сольются воедино; увы, думаем мы, Гортензия погибла!

Нет!

Она сказала ему:

— Ты что, забыл наш уговор?

И в самом деле, он его забыл по той простой причине, что никогда не знал о нем. Он хотел, чтобы Гортензия и дальше оставалась в заблуждении, а следовательно, отдалась ему по своей воле (позже у него будет время рассеять это заблуждение и повести дело как надо, без кривляния), поэтому он отстранился (заметьте, что мы описываем происходящее, не выходя за рамки приличия), и Гортензия, перевернув его на живот, наклонилась, чтобы поцеловать его в левую ягодицу, туда, где была вытатуирована священная улитка — фабричная марка князей Польдевских.

Это был их неизменный любовный ритуал, без которого они не могли соединиться. Она наклонилась и

внезапно

перед ней, как молния,

как ослепительная молния, промелькнуло

мучительное видение, —

сон, приснившийся ей на странице 278

Вот улитка, вот усеивающие ее точки, — но

Точки были не там.

Вместо

она видела

Это был не Морган, это был Кманроигс. Она была в руках врага.

Что делать?

У нее было три секунды, чтобы принять решение.

Отпрянув, она со смехом сказала: «А теперь поймай меня!» — и сделала вид, будто убегает. Кманроигс устал ждать. Он набросился на нее, стараясь, впрочем, без лишней грубости, раздвинуть ее ноги так, чтобы они составили угол, благоприятствующий его намерениям (то есть от «пи» дробь три до «пи» дробь два радиан). И в эту минуту Гортензия легко, весело и непринужденно нанесла ему сильнейший удар коленом.

— Куда? — спросите вы.

Именно туда, куда вы подумали.

За три секунды, которые были в ее распоряжении, она отказалась от другого возможного варианта (мигрень), поскольку имела дело с безжалостным преступником. Оставался только удар коленом. И удар получился великолепный, достойный сборной Лезиньяна по регби в ее лучшие дни. Надо сказать, что ярость обуревала Гортензию даже больше, чем тревога за собственную участь. Это удвоило ее силы.

Кманроигс взревел от боли. Гортензия выразила сожаление и соболезнование; но теперь она была в безопасности, по крайней мере, до утра. Вряд ли он придет в себя раньше, чем через двенадцать часов.

Глава 33 I: Пленница. II: Освобождение

Когда она проснулась, в комнате кроме нее никого не было. Она быстро осмотрелась. Комната была обита материей, и снаружи доносились лишь слабые звуки (похожие на перезвон колоколов). Свет исходил от единственной лампы. У нее не было ни малейшего представления ни где она находится, ни сколько у нее времени, чтобы предпринять что-либо; но судя по всему, времени было немного. Возможно, Кманроигс поверил, что его ударили нечаянно, возможно, у него возникли подозрения, но так или иначе, придя в себя, он поспешит довершить начатое, и как тогда ему помешать? Совершенно ясно, что он не остановится перед насилием. Она совсем пала духом.

Дверь открылась, и вошли ее тюремщики. Их было двое, два Красивых Молодых Человека, похожих друг на друга как две капли воды. Не сказав ни слова, они поставили на стул поднос с завтраком. Стакан с апельсиновым соком и стакан с соком маракуйи. Небольшой кофейник и сливочник с густыми сливками. Чайник, тарелка с шестью тостами, двумя рогаликами и булочкой. Глазунья из двух яиц с беконом и кембриджскими сосисками. Вазочки с разными вареньями, масло, сахар, черная бумажная салфетка. Гортензия подумала, что ее откармливают, как гусыню на жаркое. Однако поела с аппетитом.

Одновременно с молчаливыми стражами в комнату проникла летучая мышь. Казалось, они с ней знакомы, во всяком случае, они не обратили на нее никакого внимания. Она подлетела к подносу и попросила разрешения выпить немного молока. Гортензия охотно позволила. И от летучей мыши, которую звали Бэтвумен, она узнала, что находится на колокольне Святой Гудулы!

Когда Бэтвумен поняла, что Гортензию удерживают там насильно (вначале она подумала, что речь идет о каком-то тайном приключении), она возмутилась и предложила свою помощь. Гортензия тут же согласилась. Достав из сумочки ручку с зелеными чернилами, она написала на салфетке письмо Мотелло и вручила его Бэтвумен, которая спрятала его под крыло.

Молине Жан и Кретен Гийом (ибо это были именно они) вернулись в комнату забрать поднос. Все так же молча они вышли и заперли дверь на два поворота, не обратив внимания на то, что Бэтвумен вылетела вслед за ними.

Гортензия легла на кровать и стала ждать.

Чтобы занять время, она почитала Спинозу.

Бэтвумен впустую потратила два часа, кружа над сквером и стуча в окно: разбудить Лори ей не удалось. Наконец она перехватила Александра Владимировича, когда тот выходил из «Гудула-бара». Было уже почти одиннадцать утра. Времени оставалось совсем мало.

Александр Владимирович разбудил Карлотту, которая рухнула на кровать и заснула, как была, одетая, после заступничества за Тома Батлера. Она бросилась на улицу. И в эту минуту на углу появился Стефан с корзиной булочек на голове: он нес их в «Гудула-бар». Александр Владимирович и Карлотта переглянулись. Опоздай они — и разразится катастрофа; соверши они оплошность — и катастрофы не миновать.

— Пошли! — беззвучно произнес Александр Владимирович, встопорщив усы.

— Пошли! — беззвучно ответила Карлотта, тряхнув рыжей шевелюрой под роскошной соломенной шляпой с черной лентой. Стрелка на часах Святой Гудулы приближалась к одиннадцати. Остановив Стефана у решетки сквера, Карлотта объяснила ему ситуацию. Стефан понял ее с полуслова. Став на видное место у подножия колокольни, он во все горло запел первый куплет своей песенки:

Ему не дали допеть до конца. Услышав этот немузыкальный бред (не говоря уж о голосе), Молине Жан и Кретен Гийом выскочили на балкон своей квартиры под колоколами и стали осыпать его грубой польдевской бранью. Он ответил им в том же духе.

А в это время Александр Владимирович взобрался по веревочной лестнице, которую Бэтвумен привязала к балкам, и проник в ту же квартиру с противоположной, северной стороны. Пока Карлотта искала ключи от комнаты, где заперли Гортензию, Александр Владимирович повис на веревке и раскачал колокола: раздался оглушительный трезвон. Звонари-разбойники бросились по лестнице наверх, чтобы расправиться с Александром Владимировичем, но он мощным прыжком перенесся на каштан посреди сквера.

Когда он спрыгнул на землю, Молине Жан и Кретен Гийом, успевшие кубарем скатиться по лестнице, оказались прямо перед ним. А с другой стороны, со стороны улицы Закавычек, путь ему преградил убийца! Он проходил по улице Отцов-Скоромников и уже собирался свернуть на Первоапостольскую, как вдруг неурочный звон колоколов возвестил ему, что у Святой Гудулы творится неладное. Он бегом бросился к скверу, сбил с ног Стефана, который упал прямо на булочки, и вот три бандита, сверкая глазами от бешенства, надвинулись на беззащитного с виду кота, сидевшего под каштаном.

И тут тренировка под руководством Карлотты дала ошеломляющий результат. В три прыжка — скок-скок-скок — Александр Владимирович пролетел над головами Молине Жана и Кретена Гийома над решеткой сквера и мягко приземлился на подножку кареты, которую вез Кирандзой, которой правила Карлотта и в которой, целая и невредимая, сидела Гортензия. Заложив крутой вираж, Кирандзой и Карлотта вылетели на улицу аббата Миня, а трое преступников беспомощно смотрели вслед карете, уносившейся по улице Вольных Граждан.

Все это заняло шесть минут времени и шестьдесят одну строку машинописного текста, — одна из самых эффектных и самых коротких сцен побега в истории авантюрного романа.

Глава 34 Свидание с преступником и еще некоторые замечания

Развязка вот-вот наступит. Это заметно по различным признакам, в частности, по небольшому количеству страниц, которые нам осталось прочесть.

Как мы имеем основания предполагать, Гортензия спасена. Ей больше не угрожает медианный и в то же время перпендикулярный наскок врага, князя Кманроигса, убийцы Бальбастра. И все же нам хотелось бы удостовериться, что он обезврежен и упрятан под замок. Для этого необходимо выяснить, под каким именем он скрывался до сих пор. Покинуть Город он не смог. Застава Реймона Кено перекрыта полицией. Даже Гортензия не смогла выехать и в настоящий момент находится у Лори.

В оставшихся четырех главах вы найдете: объяснение Блоньяра, который скажет, под какой личиной скрывался преступник и предъявит соответствующие улики; туман рассеется, и все тайное станет явным. Будет также и эпилог, прощание с читателями. Но еще раньше будет свидание с преступником и тушеное мясо.

Помимо этого, в каждой книге должны быть выражения благодарности и содержание. Обычно они находятся вне повествования и не связаны с ним. Я считаю это абсолютно справедливым в отношении содержания; но с выражениями благодарности дело обстоит сложнее.

Вот ведь какая штука. Когда роман выходит в свет, ваши знакомые разделяются на две категории: те, кто в том или ином виде попал в книгу, и те, кого там не оказалось. Первые могут прийти в восторг или в ужас от своих портретов, но тут уж ничего нельзя сделать, да и не хочется. Книга написана, образы созданы, об этом можно спорить, это можно объяснять. Гораздо труднее давать объяснения тем, кого в книге нет. Вы встречаете на улице Икса или Игрека, и он (она) говорит: «Как же так? Я думал(а), ты мне друг, а меня даже нет в твоем романе». Есть довольно распространенный способ избежать этих упреков: выразить всем родственникам и знакомым благодарность в самом начале книги. И всем говорить: «Как это тебя нет в моей книге? Посмотри выражения благодарности!» Это воспринимается как ловкий трюк, неостроумное обыгрывание слова «книга», и все остаются недовольны. Вот почему я решил поместить выражения благодарности прямо в тексте, и я делаю это сейчас — сейчас, когда мы уже перестали волноваться за Гортензию, но еще не дошли до важнейших событий, которые потребуют от нас усиленного внимания. Итак:

Выражаю благодарность:

Моему Издателю и всем сотрудникам и сотрудницам его Издательства, без которых эта книга не могла бы выйти в свет.

Моим Родным, Друзьям и Знакомым. Если бы их не было, вернее, если бы они не были тем, что они есть, — моими родными, друзьями и знакомыми, я не стал бы тем, кем я стал, а следовательно, эта книга не была бы написана.

Моим Персонажам, чья дружеская поддержка помогла мне выполнить поставленную задачу.

Особую благодарность выражаю трем лицам:

а) отцу Синулю, любезно сообщившему мне содержание надписи на дощечке при входе в лес.

б) месье Пьеру Лартигу — за что именно, станет ясно из следующей главы.

в) мадемуазель ***, которой я адресую нижеследующее послание:

Дорогая ***,

Как ты могла заметить при чтении рукописи, в этой книге действует персонаж по имени Карлотта, чья жизнь и чьи приключения имеют несомненное сходство с твоими.

По твоим словам, ты ни за что на свете не согласилась бы носить имя Карлотта.

Надеюсь, ты простишь меня за то, что я использовал в книге это имя. Самое его использование говорит о том, что, несмотря на внешние совпадения, речь здесь идет не о тебе, а о девушке, существующей только на бумаге, в двухмерном пространстве — о порождении фантазии.

С самыми теплыми чувствами

И, как положено в таких случаях, заявляю:

Автор берет на себя ответственность за всякое случайное сходство с реальными лицами и обстоятельствами; всякое неслучайное сходство Автор будет отрицать изо всех сил.

Перед тем как удалиться из книги (нелегко было принять такое решение, но я его принял), оставалось закончить еще одно, последнее дело.

Я условился о встрече с преступником. Я знал не только его настоящее имя — князь Кманроигс, но и то имя, под которым он скрывался в Городе. Он согласился принять меня только после того, как прочел мою записку и убедился, что мне все известно.

Я предпринял этот шаг после мучительной душевной борьбы. Все мое существо противилось сделке (а речь шла именно о сделке) с гнусным убийцей моего друга Бальбастра, чья гибель повергла в скорбь и ужас целую семью. Но я сознавал, что не вправе уклониться от выполнения долга.

Не хочу давать ему слово в этой главе: слишком много чести. Сообщу только, что сказал ему я.

Я сказал, что ему лучше не упорствовать, а признать свое поражение. Если инспектор Блоньяр еще не добрался до истины, то сделает это в самое ближайшее время. В любом случае, несмотря на всю чудовищность преступления, серьезное наказание ему не грозит. Принимая во внимание его княжеский сан и наши тесные, многообразные связи с Польдевией (в частности, нефтяные контракты), его просто вышлют из страны. Так пусть отправляется вершить кровную месть на своей земле, а нашу землю, наших собак и наших женщин оставит в покое. Таков был мой совет.

Но я не собирался ограничиваться советом.

Я знал: он приберег последний козырь в рукаве и, потеряв надежду осуществить свои коварные планы — завладеть княжеством и Гортензией, — может натворить еще немало зла. Как? Предав огласке истинную причину пребывания князя Горманского в нашем Городе и его деятельность в ту пору, когда он жил здесь без всяких связей с внешним миром и без средств к существованию, кроме тех, которые может предоставить работа. Все это негодяй в случае ареста намеревался выложить бульварной прессе, чтобы спровоцировать грандиозный международный скандал и хотя бы отчасти оправдаться перед своими приспешниками за позорную неудачу.

Судя по его кривой ухмылке, он считал, что никто и ничто не помешает ему отомстить за поражение.

Никто и ничто?

И тут я выложил карты на стол.

Если только он посмеет выступить со своими грязными инсинуациями, я сделаю вот что. Я распространю повсюду, вплоть до Польдевии, слух о том, как Гортензия спаслась от него, спаслась от участи, которую он ей уготовал, как она одурачила его и сумела обезвредить. Интересно, что скажут по этому поводу его приспешники. И у меня были доказательства: видеопленка, на которую он заснял эту сцену, думая, что она закончится совсем по-другому и можно будет потом наслаждаться ею еще не раз (для этого в комнате была установлена скрытая камера).

С мерзавца мигом слетела спесь. Он был сломлен.

Глава 35 Тушеное мясо

Жизнь продолжается. Солнце садится-встает садится-встает садится-встает садится-встает садится-встает. Погода радует душу.

Для отца Синуля наступила заря особого дня — дня тушеного мяса. Несмотря на горе, он чувствует себя неплохо. Они с Блоньяром обменялись дискетами, которые нарочно перепутал преступник, и компьютер снова исполняет органную музыку. Благодаря чудодейственному компрессу, большой палец на ноге болит уже не так сильно. Отец Синуль поет:

Первым делом он идет на улицу Записных Дуэлистов за чаем для мадам Синуль, который всегда покупает в магазине «Сестры Новиа» (выйдя от Синулей, пойти направо по улице Закавычек, в конце улицы завернуть за угол, опять-таки направо, и затем — на первую улицу налево). Прославленная фирма «Сестры Новиа» идет в ногу с веком; здесь подают brunches[15]. Чай ему взвешивает Красивый Молодой Человек. Ну уж нет, думает Синуль, хватит с меня польдевцев.

Вернувшись домой, Синуль отправляет дочерей на рынок. Сегодня — день тушеного мяса.

В столовой, помимо семьи Синулей, собрались: Арапед, Луиза и Ансельм Блоньяр, Читатель (он здесь вместо Автора, который из скромности отказался фигурировать в конце романа); под портретами Бальбастра сидят их авторы с супругами: чета Гецлер и чета Гийомар. И наконец, Пьер Лартиг, повар и собиратель секстин (это такая редкая разновидность грибов). Мадам Гецлер, мадам Блоньяр, мадам Пьер Лартиг — страстные любительницы тушеного мяса, а сегодняшнее блюдо было приготовлено по особому рецепту Пьера Лартига, который разрешил Автору его опубликовать, за что и получил благодарность в предыдущей главе. Здесь присутствует и еще один гость: официант из «Гудула-бара». Все его разглядывают. Но он остается невозмутимым.

Пьер Лартиг встает и читает, уставившись на суповую миску напротив:

На шесть персон — полтора килограмма говядины: наполовину огузок, наполовину лопаточная часть, Свиная кожа, свиная грудинка, телячья нога, Оливковое масло, луковица, два литра вина, Одна морковка, головка чеснока, тонко срезанная Кожура апельсина, соль, перец, лавровый лист, веточка тимьяна.

На дно миски положите веточку тимьяна, Кружками нарезанную морковку, лавровый лист и мясо, Нарезанное крупными кубиками. Соль и перец. В последнюю очередь положите Апельсинную кожуру, а на нее налейте немного оливкового масла. (Свиная кожа и грудинка в это время должны быть в холодильнике.) Все залейте вином. На семь-восемь часов поставьте в погреб. Далее

Аккуратно разрежьте пополам Телячью ногу и раскройте ее. Лавровый лист и тимьян всплывут на поверхность маринада. Слейте маринад Откиньте мясо на дуршлаг и держите так, пока весь маринад не стечет. Нарежьте кубиками грудинку, а свиную кожу — тонкими полосками. Полоски должны быть упругими

Удивительная вещь эта свиная кожа: жирная, упругая и мягкая под ножом! В чугунной кастрюле слегка обжарьте лук и кубики мяса, затем положите полоски свиной кожи и телячью ногу. Разогрейте маринад и залейте им мясо. Добавьте очищенную головку чеснока

(Желательно еще долить чуть подогретого вина так, чтобы оно целиком покрыло мясо.) На малом огне мясо в чугунной кастрюле за пять-шесть часов пропитается ароматом апельсиновой кожуры А телячья нога, грудинка и полоски свиной кожи — запахом чеснока и тимьяна

И никто не скажет, что это — свиная кожа, такой она станет мягкой! Затем выложите мясо и вылейте соус в большую миску (тимьян убрать!) Для украшения положите ленту из апельсиновой кожуры Сверху. Дайте остыть. От телячьей ноги вокруг мяса образуется желе.

Холодное мясо, полоски свиной кожи, тающие во рту кусочки телячьей ноги, — какая чудесная смесь! О вино, чесночное желе, апельсиновая кожура, тимьян!

Глава 36 Объяснение

Инспектор Блоньяр взял слово.

Это было в саду у Синулей. По обыкновению, он пригласил всех свидетелей, всех подозреваемых, представителей прессы (от прессы явился месье Морнасье, но без своей жены Гортензии, отдыхавшей от пережитых волнений у тетушки Аспазии в Сент-Брюнильд-на Опушке), а также Читателя. Таким образом, не хватало только Гортензии, Автора и Карлотты: ей надо было переписать главные песни группы «Дью-Поун Дью-Вэл» для одной подруги. Том Батлер был здесь. Были здесь, разумеется, мадам Ивонн, мадам Эсеб, мадам Груашан и мадам Энилайн. В общем, были все или почти все.

Был здесь и убитый в стеклянном гробу, неутихающая боль для всех присутствующих, кроме троих, живой укор для убийцы и его приспешников. В кустах роз засели бдительные полицейские.

Инспектор Блоньяр, как я сказал, взял слово.

— В этом Деле у нас не было сомнений насчет личности преступника. С самого начала мы знали, что это князь Кманроигс, один из шести Князей Польдевских. Извините, что лишний раз напоминаю о всем известных вещах, но для моего отчета это необходимо. Желая стать Первым Правящим Князем Польдевии вместо нынешнего Первого Правящего Князя, князя Горманского, которого я приветствую (он сегодня здесь, как и убийца, но оба они переодеты), князь Кманроигс наметил поистине дьявольский план. Одним из пунктов это плана и стало убийство несчастного, всеми любимого Бальбастра. (Александр Владимирович встопорщил усы, давая понять, что у него на сей счет особое мнение.)

Горманской и Кманроигс — не единственные Польдевские князья, участвующие в этом деле. Князей всего шесть. Они удивительно похожи друг на друга, как один пеликан капитана Джонатана похож на другого пеликана на каком-нибудь дальневосточном острове. Каждый из них — Красивый Молодой Человек. У всех у них гениальные способности к переодеванию и маскировке. И у каждого на левой ягодице своя фабричная марка в виде священной улитки — они изображены на вашей таблице (см. рис. 3 гл. 21). Изображения эти можно различить только по группам точек, усеивающих улитку: на каждой марке они расположены по-своему. Всмотритесь повнимательнее. Видите, как трудно найти разницу. А в повседневной жизни почти невозможно определить, с кем имеешь дело: с тем же человеком, или с другим. Хотя под одинаковой внешностью скрываются, конечно же, совершенно разные люди. Один из них, князь Горманской, — очень добрый человек; другой, князь Кманроигс, — очень злой; а все остальные — вроде нас с вами: отчасти добрые, отчасти злые.

Таким образом, мы имели дело с девятью подозреваемыми; среди них предположительно были оба князя, а главное, преступник, которого мы должны были найти и обезвредить. Эти подозреваемые, Красивые Молодые Люди, имеющие явные или скрытые связи с Польдевией, присутствуют сегодня здесь. Я перечислю их:

1) Новый официант «Гудула-бара». 2) Том Батлер, вокалист группы «Дью-Поун Дью-Вэл». 3) Инспектор Шералокидзуки Холамесидзу. 4) Джим Уэддерберн, компаньон Лори. 5) Стефан, помощник мадам Груашан. 6) Молодой человек из рекламного ролика, друг Бальбастра. 7–8) Молине Жан и Кретен Гийом. 9) Мартенской, вокалист группы «Хай Хай».

Впрочем, все по порядку.

Инспектор умолк. Подозреваемые в сопровождении Арапеда зашли в дом. Инспектор Блоньяр отпил глоток гренадина-дьяволо и невозмутимо открыл новый пакет лакричных батончиков. Затем продолжал:

— Когда подозреваемые вернутся, правда выйдет наружу. Все необходимые элементы у вас в руках. Вы должны знать, кто из этих девяти — преступник, а кто — князь Горманской. Такая итоговая процедура типична для классического детективного романа, и я провожу ее по настоятельной просьбе Автора.

Наступило молчание. Александр Владимирович все знал, но не мог рассказать. Карлотта все поняла, но была в другом месте. Остальным было все равно. А Читателю?

— Добровольцы есть? — спросил Блоньяр. И крикнул: — Арапед, можете вести их обратно! — Затем добавил, обращаясь к публике: — Подозреваемые более или менее добровольно согласились на этот небольшой опыт.

Все головы повернулись к помосту, который был сооружен в саду, за могилой Бальбастра. Подозреваемые вернулись в сад.

Они разделись. Теперь на каждом были только плавки. Послышались изумленные возгласы. В самом деле, без переодевания, без маскировки они были абсолютно похожи, абсолютно неотличимы друг от друга. Во всяком случае, шестеро из девяти. У троих остальных, если приглядеться, все же были некоторые различия. Подозреваемые явственно делились на две группы.

Все они держались перед публикой очень прямо, очень спокойно.

— Благодарю вас, господа, — сказал Блоньяр. — Будем действовать по порядку, методом исключения. Думаю, вы и сами заметили, что троих джентльменов следует сразу же исключить из этой компании. Речь идет о номерах 7–8 и 9 в нашем списке.

Молине Жан и Кретен Гийом внешне похожи на князей Польдевских, выдают себя за князей Польдевских, но это не князья Польдевские. Это сообщники преступника, они замешаны в убийстве, поскольку прозвонили в полночь тридцать три раза для устрашения жертвы. Они замешаны в похищении Гортензии, поскольку заперли ее в комнате на колокольне Святой Гудулы по гнусной прихоти Кманроигса. К счастью, благодаря отваге нашей Прекрасной Героини и хладнокровию Бэтвумен похищение не достигло цели.

— Повернитесь, — сказал он звонарям. И все увидели на их левых ягодицах изображения священной улитки. — На первый взгляд кажется, что тут все как надо, фабричная марка на месте. Но эти улитки — подделка, и грубая подделка. Даже количество точек не совпадает, не говоря уж об их расположении. И потом…

Блоньяр подошел к помосту, налил из флакона какую-то жидкость на кусок ваты, который протянул ему Арапед, потер изображения, и улитки исчезли. Молине Жана и Кретена Гийома увели. Осталось семь человек.

— Теперь перейдем к Мартенскому, — сказал Блоньяр. — Хотя Мартенской совершенно непричастен к этим преступлениям, все же надо уточнить: он не является князем Польдевским. Он кузен одного из князей, и тоже носит на себе изображение священной улитки, но… (Мартенской повернулся)… на правой ягодице.

Мартенской тоже удалился. Осталось шесть человек.

— Этих господ, — сказал Блоньяр, — я не стану просить повернуться. Решение загадки здесь, перед нами, но мы придем к нему иным путем, так же, как я сам пришел к истине. Истина должна рождаться из рассуждения, насколько возможно, безупречного.

Князья ушли в дом и вернулись одетыми, каждый в своем прежнем облике.

— Что делает сыщик, чтобы найти решение загадки? — сказал Блоньяр. — Он размышляет, он расспрашивает, он записывает, что-то угадывает, о чем-то вспоминает, до чего-то докапывается, словом, делает все, что положено сыщику, желающему раскрыть тайну. Я мог бы, разумеется, действовать именно так. Однако скажите мне: как мы узнаём обо всем, что делает и чего достигает сыщик, обо всем, что ему нужно знать, о тайнах жертвы, о кознях преступника, и так далее, и тому подобное?

Действительно, как?

Ответ напрашивается сам собой. Мы узнаём это, читая роман. Там имеется все, что нам необходимо, и ничего кроме того, что нам необходимо. Другие источники информации нам недоступны. Нам — сыщикам, жертвам, преступникам, второстепенным персонажам, героям, героиням, Читателю.

Как только я сделал это открытие, дальнейшие мои действия стали мне совершенно ясны. Я попросил у Автора машинописный экземпляр первых тридцати пяти глав (именно эту рукопись я читал в «Гудула-баре» в главе 31. Кстати говоря, рукопись кишит опечатками: машинка Автора имеет неприятную тенденцию менять местами буквы в словах, и эта тенденция тем досаднее, чем дальше продвигаешься в чтении. Пользуюсь случаем, чтобы указать на серьезную ошибку в рецепте тушеного мяса: об этой ошибке сообщила по телефону мадам Гецлер (и моя жена с ней согласилась). Для тушения требуется не огузок, а оковалок).

В рукописи я и откопал решение загадки. Вспомним, какая задача стоит перед преступником. Он просто князь, но хочет стать Первым, а главное, Правящим Князем. Порядок старшинства в польдевской монархии таков. Как видно из таблицы фабричных марок, правящим в данное время является князь № 6. Преступник — князь № 3. Что ему нужно? Стать № 6. Таким образом он нарушит порядок старшинства. Но порядок должен быть нарушен согласно исконному и нерушимому польдевскому обычаю, который ввел еще в XIII веке Арнаут Данилдзой. Номер 1 переходит на второе место, № 2 — на четвертое, № 3 — на шестое, самое главное место; № 4 переходит на пятую позицию, № 5 — на третью, а № 6 — на первую; получается следующее:

Заметьте, однако: все, что я вам сказал — лишь дополнительное подтверждение! Для того чтобы получить интересующую нас информацию, — под какой личиной скрывается преступник и какое имя взял себе князь Горманской, — нам достаточно внимательно прочесть роман. Как ее получить? Позволю себе привести одно сравнение.

— Что-что? Кого вы позволите себе привести? — спросил отец Синуль, которого разбудили дочери, толкнув локтем в бок — Жюли слева, Арманс справа, потому что он неприлично храпел.

— Позволю себе привести сравнение, — повторил Блоньяр. — При чтении романа мы, читатели, оказываемся в положении зрителя в фильме «Леди озера» по роману Чандлера. В этом фильме, снятом Робертом Монтгомери, который также сыграл главную роль (Чандлер сам написал сценарий и наблюдал за съемками), камера всегда установлена так, как будто все происходящее мы видим глазами героя, сыщика Марлоу. Именно это и происходит в нашем романе. Мы и Автор, и Читатель, мы — глаза, которые видят события, но мы видим также и рассказ об увиденном. Так вот, по мере развития сюжета мы встречаем шестерых князей Польдевских, они появляются у нас перед глазами один за другим, в определенном порядке, порядке, указанном в моем объяснении. Напомню вам этот порядок (я оставил только настоящих князей, самозванцы и родственники не в счет):

1) Новый официант «Гудула-бара». 2) Том Батлер. 3) Инспектор Шер. Хол. 4) Джим Уэддерберн. 5) Стефан. 6) Молодой Человек из рекламного ролика.

Затем мы снова встречаем их в романе. Но уже в другом порядке. И что это за порядок? Как вы уже догадались, это порядок перестановки правящих князей Польдевии, приведенный выше:

Но и это еще не все: князья опять появятся в романе и опять поменяются местами; они кружатся в священном космическом танце, спиралевидном, космогоническом и улиткообразном, кружатся в одну сторону, и в следующий раз порядок появления у них такой:

затем такой:

и так далее. Каждый из них появляется шесть раз.

Но как все же узнать, кто из них князь Горманской, а кто Кманроигс? Да очень просто.

Когда мы в первый и единственный раз видим своими глазами князя Горманского, на каком месте он находится? На месте Молодого Человека из рекламного ролика. Он, князь Горманской, и есть молодой человек из рекламного ролика, друг Бальбастра (для убийцы это стало еще одним поводом совершить злодеяние).

А убийца? Как найти его среди пяти остальных?

Убийцу можно определить по безошибочному признаку: он появляется семь раз. Этим седьмым появлением — непредусмотренным, излишним, экстравагантным, вызывающим — он выдает себя с головой. Кто же он? Номер третий — инспектор, а точнее, мнимый инспектор Шералокидзуки Холамесидзу!

Он и есть номер третий, стремящийся стать шестым. Он настолько одержим этой мыслью, что не может даже правильно произнести имя, которое себе присвоил: всякий раз он произносит его по-другому, а как — не скажу, вспоминайте сами!

Блоньяр окинул торжествующим взглядом свою аудиторию, которая испустила вздох облегчения. Кманроигса увели, надев на него наручники (отлитые из польдевского золота, как положено по двусторонним соглашениям). Послышался шум отодвигаемых стульев: люди собрались уходить.

— Еще два слова, — сказал Блоньяр, — я вас не задержу. Мне хотелось бы раскрыть еще одну тайну, касающуюся убитого.

Кманроигс лишил его жизни не потому, что хотел взвалить на Горманского обвинение в убийстве. Это предположение было полнейшим абсурдом. Ничто не говорило в пользу такого мотива преступления, кроме свидетельства самого преступника, которое, мягко говоря, не заслуживало доверия. Настоящий мотив вот какой: преступник хотел завладеть новой антивирусной программой профессора Джирардзоя. С этой программой он, став Правящим Князем Польдевии, смог бы осуществить свои безумные мечты о мировом господстве. Но для того чтобы достать и скопировать диск, хранившийся у отца Синуля, надо было ликвидировать Бальбастра, который скорее дал бы себя убить, чем позволил бы обокрасть хозяина.

— Бедный ты мой старикан! — растроганно сказал Синуль.

Глава 37 Прощальная церемония

Через несколько дней в саду Синулей состоялась скорбная и трогательная церемония. Перед отъездом в Польдевию Гортензия и князь Горманской пришли возложить цветы на могилу Бальбастра: тридцать семь великолепных черных тюльпанов.

Дни стояли погожие, но прохладные, а Гортензия пришла исключительно в легком платье (исключительно в том смысле, что под ним ничего не было), ибо так пожелал Морган, ее возлюбленный, в память об их первой встрече. Под весенним солнцем, которое не хотело упустить такое зрелище, она казалась еще моложе и прекраснее, чем обычно, и отец Синуль, добродушно наблюдавший за этой сценой, тоже вспомнил, как когда-то увидел ее на улице Вольных Граждан в похожем платье. У старого вуайера бывают еще в жизни отрадные минуты, подумал он.

На следующий день Гортензия и князь отбыли в карете, которую вез Кирандзой и которой правила Карлотта. У заставы Раймона Кено, где в наши дни действует таможенный пост, они остановятся пообедать. Там они расстанутся с Карлоттой, Александром Владимировичем и Кирандзоем, которые вернутся на сквер Отцов-Скоромников, чтобы продолжить там тренировки ввиду приближающихся Олимпийских Игр. Александр Владимирович так и не смог расстаться со своими рыжими дамами, Лори и Карлоттой. Кто осудит его за это?

Гортензия замечталась на солнышке. Она расцеловала отца Синуля, вышла на улицу Закавычек и постепенно исчезла из поля вашего зрения.

А вы остаетесь здесь.