ПРЕОДОЛЕНИЕ

ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ПО ЦЕЛЬСИЮ

Космонавт Сергеев оказался в западне. И никак не мог понять, что сталось с ним, что сделалось? На что променял он, майор доблестных ВВС, безбрежное небо, ревущие самолеты, стремительный голубой простор, в котором еще недавно купался, будто вольная птица, выполняя фигуры высшего пилотажа?! Куда исчезли его улыбка и веселая бесшабашность? Где затерялось детское удивление перед прекрасным миром? Вместо того чтобы каждым нервом, каждой клеточкой впитывать сладострастие полета, он сидит, подобно бедуину, на вершине горячего бархана, в самом сердце пустыни, царапает шершавым, непослушным языком потрескавшиеся губы и, всматриваясь красными от напряжения глазами в сухую, ломкую даль, пытается думать.

Но мысли отрывисты и бессвязны, словно телеграммы, которые отправляет под утро в разные города уставший за ночь телеграфист.

Нещадно палит солнце.

Небо, всегда такое близкое, желанное, родное, полностью выцвело под лучами огненного светила, потеряло росистую, освежающую голубизну и кажется похожим на раскаленную докрасна сковороду.

Сигнал бедствия, придется послать сигнал бедствия, ворочается в расплавленном мозгу. Без воды больше девятнадцати часов не продержаться. Инструктор говорил: жажда бросается на человека и разит, словно молния… Невидимая молния… Зато ночью небо темное. Темное небо должно быть холодным. Вселенная в среднем очень холодна. Горячи лишь звезды и Солнце… – он смыкает веки, пытаясь спастись от обилия света, но пустыня слепит, обжигает сверкающей белизной, и перед глазами по-прежнему мертвыми волнами встает зыбь на песке от пролетевшего самума. Чувствуя колючее стеснение в груди, он опускает голову и криво улыбается, всем истерзанным существом наконец сознавая, что оказался в западне.

А всего час назад Саня Сергеев, отчаянный небожитель, как его теперь называли в отряде, старательно пряча, маскируя тоску, стоял рядом с верными товарищами и, подняв забрало гермошлема, глядел на стартующий вертолет. Словно пытался удержать машину. Но винтокрылая стрекоза, освободившись от груза – спасатели забросили в пустыню спускаемый аппарат космического корабля и экипаж, – юрко взмыла над дюнами, увлекая за собой смерч пыли, скрылась за горизонтом.

Наступила тишина.

Полная, внезапная, как после обвала.

Окружающее пространство, лишенное посвистов ветра, шелеста листвы, птичьих трелей, казалось, застыло в огненном безмолвии.

Неожиданно безмолвие нарушилось: какое-то дрожащее, запредельное колебание, лежащее вне границ человеческого слуха, упруго и мощно пронеслось над песками. Горячий воздух всколыхнулся. Напряженными нервами Саня уловил беззвучную ударную волну, царапнуло смутное предощущение надвигающейся беды. Однако до краев переполненный грустью разлуки с людьми, с миром, не сумел распознать предупреждающий сигнал природы. Только переглянулся с Лешей и Димой и наигранно улыбнулся. Сила эмоций заглушила инстинктивную осторожность, он даже не попытался критически осмыслить ситуацию, не задумался над смыслом неясного колебания – верного знака атмосферных волнений, – ничего не сделал, чтобы предотвратить несчастье.

В ту минуту, совершая роковую ошибку, как бы накоротко замкнулся на последнем, самом тягостном ощущении: вертолет улетел, они остались одни.

Совершенно одни в самом сердце пустыни.

До ближайшего аула было километров триста-четыреста, ближайшая караванная тропа огибала зону стороной, вокруг – насколько хватает глаз – ни деревца, ни травинки, ни легкого облачка. Зола. Вакуум. Смердящая зноем, выжженная пустота без признаков жизни. Всматриваясь в недвижные волны песка с редкими, сухими кустиками верблюжьей колючки, Саня с затаенной болью чувствовал, что не воспринимает, не может вместить в себя этот унылый, однообразный ландшафт, придавленный тяжестью тысячелетий, он кажется чужим, загадочным, словно поверхность незнакомой планеты, угнетающая оголенность пространства лишь подчеркивает бесконечную оторванность от жителей Земли.

– Как на Марсе, ребята, – хрипло, откашлявшись, сказал Дима. – А мы теперь… марсиане.

– Пикничок на лоне природы, – зло сплюнул Леша. – Современная модификация ада. Глаза бы мои не смотрели.

Сане тоже захотелось с ненавистью плюнуть на горячий песок и громко, не выбирая слов, выругаться. Но Сергеев только крепче стиснул зубы. Разум подсказывал: не может он, не имеет права расслабляться, поддерживать упаднические настроения. Его группа потрепана, измотана предыдущими тренировками, спортивными и теоретическими занятиями, тестами, медицинскими пробами, ожиданием, неопределенностью, жестким режимом. И все равно нельзя хныкать, распускать нюни, как любил повторять вечный комэск Никодим Громов, нельзя паниковать. Им нужна победа. Только победа, хотя бойцы устали и не могут подняться в атаку. Саня должен сделать это первым. Молча. Но, увы, вместо первого шага он лишь выдавил жалкую, бодренькую улыбку.

– Экзюпери говорил: действие возвышает человека, инертность – форма безнадежности. Будем действовать, орлы! Жизнь прекрасна и удивительна!

Среди вечности и безмолвия пустыни его слова прозвучали бездушным, бесчеловечным эхом, и Сергеев, как бы увидев себя со стороны, ужаснулся своей образцовой, категоричной правильности, лживой браваде, тому, что обманывает старых, надежных товарищей.

Но было поздно. Дима, бросив на него хмурый взгляд, молча отвернулся, Лешу прямо перекосило.

– На подвиг зовешь, да? – зловеще тихо спросил он. – Говоришь, жизнь прекрасна?

– Замечательна! – Саня твердил не то, совсем не то, что чувствовал, но фальшивая личина точно приклеилась к лицу, и он никак не мог ее сбросить. – Сейчас разобьем лагерь, глотнем из термоса родниковой водички…

– Бред! – резко перебил Леша. – Сюсюканье. Жизнь есть трагедия. Ура! Так в минуту вдохновения изрек Бетховен.

– Хорошо, согласен, – Саня никак не мог взять себя в руки. – Но в то же время она прекрасна.

Лешу словно прорвало.

– Что ты из себя корчишь? Ты обыкновенный подопытный кролик! Абориген от космонавтики! Робинзон не Крузо! Через годик-полтора, если не сгоришь заживо в этом аду, тебе дадут самую большую ракету и отправят в космос. Ты станешь знаменит. Твоя улыбка пойдет в киосках Союзпечати по пятаку за штуку. Тобою будут гордиться.

Выдвинут в редколлегию альманаха, который никто не читает. Дадут персональный лакированный автомобиль и молчаливого шофера.

– Ладно, оставим дискуссии до лучших времен. Я дурак, стреляй мне в ухо, – испытывая глухую ярость, сказал Саня. – Хотел вас подбодрить, а получилось наоборот. Мальчишеский оптимизм в нашем аховом положении, действительно, неуместен.

– Тут ничто не уместно, кроме истины. Одной истины. А моя истина проста – с детства не переношу жару. Не могу ждать годами, неизвестно чего. Надоело. Устал. Хочу обратно. Домой. В полк. Куда угодно.

– Все будет хорошо. Жару перетерпим. Одиночество победим. Ожидание переплавим в работу. Надо, Леша.

– Старая песенка. Нужно! Необходимо! Обязательно! Никаких исключений. Никаких отступлений. Никаких уважительных причин. Но я не робот. Слышите, не робот! И не супермен, как некоторые, – он почти кричал. – Эта экзекуция не для меня. Хочу нормальной человеческой жизни. Хочу летать. Спокойно отдыхать после работы. Ходить в театр, в кино. Спать до десяти часов по воскресеньям. Жизнь есть трагедия. Точка. Вызывайте спасателей!

Но Саня, уже полностью овладев собой, подавил невольное раздражение. На том тернистом пути, который они прошли в Центре подготовки, срывы случались почти у каждого, это, как объясняли медики, была нормальная реакция организма на физические и психологические перегрузки, необходимость выхода из стрессовых состояний. И космонавты, когда товарищ шел в разнос, учились быть терпимыми, учились понимать и прощать, стараясь погасить конфликт шуткой, добротой, искренней заботой о друге. Но сейчас Сергеев, хоть тресни, ничего не мог придумать. Только чувствовал: события ему неподвластны. Видел: вся невысказанная боль прошлых месяцев, сложившись, выплеснулась наружу, и Леша, всегда спокойный, собранный, уверенный в себе Леша, вошел в полный штопор. Лицо его покрылось красными пятнами, пот заливал глаза, хотя вентиляторы, соединенные со скафандрами, работали на полную мощность. Он стал неуправляем. Потеряв цель, решил сойти с дистанции, так и не осилив до конца долгую дорогу на Байконур.

– Леш, – после короткого размышления спросил Саня. – Помнишь, ты рассказывал, как сажал вертолет на льдину? На Севере, когда отказал двигатель.

– Там была настоящая мужская работа.

– И тут дело не для хлюпиков. Возьми себя в руки. Ты ставишь под угрозу судьбу всей экспедиции.

– А-а… Право на полет дается самым знающим, самым крепким духом и телом. Самым-самым, – он буквально взбеленился, непонятная агрессивность исходила от него, глаза помутнели, на губах от жары запеклась белая, соленая корка. – Но когда, черт возьми, я получу это право?! Когда для меня наступит час старта?! Да никогда! Мы вечные дублеры. Запасная команда. Месяц назад болтались в Черном море. Потом прыгали с парашютом. Вчера ишачили в воздушной лаборатории. Сегодня – этот ад. А годы уходят. Лучшие годы, как поется в той же песенке. Или вы не понимаете?

– Ничто в этом мире не пропадает зря.

– Это философия. Вызывай спасателей, Саня! Я больше не могу. Не желаю.

– Что же ты не дезертировал раньше, на полигоне?

Написал бы рапорт и катился на все четыре стороны.

– Я не знал, что сломаюсь.

– А теперь знаешь?

– Знаю. Сломался. Вызывай спасателей.

Кривая усмешка исказила его лицо: отчаянный небожитель, вздрогнув, отчетливо понял: нет, не шутит, не прикидывается старый товарищ, Алексей и вправду не может выйти из пике, он оставляет их с Димой одних на произвол судьбы, перечеркивая все трудности, пережитые, преодоленные вместе, крепкую мужскую дружбу, узы братства, казавшиеся нерасторжимыми. Перенести такое Саня не мог. Все его самообладание рухнуло, не помня себя, он шагнул вперед, судорожно сжимая кулаки.

– Спасателей? Ты хочешь, чтобы я вызвал спасателей? Сейчас я вызову спасателей!

– А что спасатели? – невозмутимо встал между ними Дима.

– Я во всем виноват. Сорвался, – Леша стоял потерянный, усталый. – С детства не переношу жару. Честное слово, ребята. У меня в третьем классе даже солнечный удар был.

– Ладно. Забыли, – подвел черту Саня, стараясь быстрее погасить конфликт. – Ничего не было.

– Абсолютно ничего, – подтвердил Дима.

– Как же это забудешь? – спросил Леша. – На сердце зарубка.

– Забыли! Пошли!

Они постарались забыть о стычке, хотя неприятный осадок все равно остался, и тяжелой, замедленной походкой, оставляя на песке сыпучие лунки следов, направились к спускаемому аппарату космического корабля. Он стоял, завалившись на бок, в отдалении; по правилам экзамена считалось, что экипаж совершил на нем «вынужденную» посадку. Теперь экипажу предстояло показать свои знания и опыт в нештатной ситуации. Молча, с деловой сосредоточенностью они стянули белоснежные скафандры и, оставшись в спортивных костюмах и шапочках, точно окунулись в кипящую лаву. Аномальная жара подступила сразу, обжигая, стиснула. На губах появился солоноватый привкус, в душу полез мнимый страх, подобный тому, что охватывает путника, когда поезд трогается, а за окном вагона медленно уходят в прошлое родные, знакомые лица, и уже нельзя вернуться, ничего нельзя изменить, в горле першит, и кажется, будто разом рвутся все нити, связывающие с жизнью.

Упругой, невидимой волной страх прорывался в сердца откуда-то извне, из самого нутра пустыни, выкристаллизовывался в предчувствие чего-то непоправимого. И Саня, едва уложив скафандры в корабле, высунул голову наружу и, не скрывая тревоги, осмотрелся.

– Что-то на меня накатывает, ребята.

– Легкий металлический звон в ушах – от жары и тишины, – авторитетно объяснил Дима. – Так и должно быть: пятьдесят шесть по Цельсию. Воздух окончательно потерял вязкость.

– В тени будет легче, – отгоняя тягостные мысли, сказал Саня. – Градусов сорок пять – сорок семь.

– Где ты видишь тень? – изумился Дима. – Ее еще создать надо.

– Вот поставим шатер – и будет тень.

– И все же, ребята, мне тут не нравится, – Леша дышал жадно, прерывисто, как рыба, выброшенная на берег. – Жара, тишина, миражи, звон в ушах… Бр-р-р… Такое ощущение, будто мы под колпаком, из-под которого выкачан воздух.

– Ничего, прорвемся, – выбрасывая из корабля НАЗ (носимый аварийный запас) и спрыгивая на песок сам, сказал Саня. – Бери парашют, Леша. Мы с Димой набьем песком гидрокостюмы.

Заброшенные на неопределенный и неизвестный им срок в пустыню, они обязаны были выжить в этих суровых, необычных условиях.

Просто выжить – ничего больше.

Но если бы знать, ах, если бы все знать наперед, они бы начали свою одиссею иначе. Забыв про усталость, про пекло, в которое их швырнули, точно слепых котят, не теряя ни секунды на споры и созерцание, сразу бы разбили лагерь, зарылись в песок, окопались, залегли на грунт, как подводная лодка. И плевать тогда на жесткие условия «вынужденной» посадки, которые создали методисты Центра, исключив всякую возможность «прогулочных» настроений, плевать на трудности. Но они потеряли время, отпущенное природой, не распознали сигнал опасности. В воздухе снова пронеслось дрожащее, запредельное колебание, теперь Саня вполне ощутил его и лихорадочно заработал руками, набивая песком гидрокостюм, чтобы сделать прочную опору для тента. Майор доблестных ВВС спешил. Знал: что бы ни случилось, помощи со стороны не будет. Рассчитывать они должны на самих себя. Только на самих себя. И пользоваться можно лишь спускаемым аппаратом космического корабля да НАЗом. В НАЗ входят: скромные запасы продовольствия и воды, карманный фонарь, нож-мачете, рыболовные крючки и снасти, небольшие лопаты, пистолет с запасной обоймой, сигнальные ракеты, коробок спичек, гидрокостюмы, портативная радиостанция… По инструкции, используя это снаряжение, нужно быстро построить жилище на случай непогоды или длительного ожидания, укрыться от изнуряющей жары, сохранить воду, добыть пищу. И, превозмогая себя, ждать, ждать, ждать, пока не появятся спасатели.

Но где, скажите, в выжженной пустыне водоемы, кишащие рыбой? Где резвые, длинноухие зайцы, перепела, фазаны, утки, гуси, куропатки, дикие голуби? Их нет. Даже крохотные суслики, тушканчики, змеи ушли глубоко в норы или подались кто куда. И бесполезно рыскать, прочесывать эти скудные, безотрадные места в поисках добычи – рыбалка и охота, как понял Саня, тут исключались начисто, а спускаемый аппарат космического корабля, который в других условиях легко превратить в надежную крепость, становился балластом: днем, раскаленный лучами солнца, он напоминает баню-сауну, ночью покрывается белесым, как солончак, налетом инея. Значит, размышлял Командир, остается с гулькин нос: горький опыт победивших пустыню, заученный наизусть, да НАЗ – все тот же носимый аварийный запас, из которого им пригодятся только вода, сухари, консервы и спички.

– Жаль все-таки, что в тайгу не попали, – словно читая мысли Командира, вздохнул Дима. – Сидели бы сейчас на берегу лесной речушки, ловили хариусов. А потом я бы такую уху сварил – пальчики оближешь.

– Что зря трепаться, – прохрипел Леша, расстилая на бархане полотнище парашюта, чтобы сразу, когда будут готовы опоры и песочные якоря, уйти в тень. – Будешь консервы на солнцепеке разогревать. Мы тебе доверие окажем, шеф-поваром выберем. За пикничок.

– За пикничок Александра Андреевича наказать надо. Он нас сюда заманил, а из меня какой шеф.

– Ладно, – сказал Саня. – Ради общего дела готов стать рядовым от кулинарии. Выберемся отсюда – заказывайте, что хотите. Судак-фри с соусом тар-тар? Карп со щавелем? Телятина маренго? Утка с маслинами? Сальми из кулика? Голубцы по-охотничьи? Или, может быть, фазан в красном вине с сельдереем?

– Глоток воды, – выдавил Леша, проводя непослушным языком по белым, бескровным губам. – И если можно – сейчас. Глоток воды за все фри, сальми и маренго.

– Тогда надо приналечь, ребята. Надо спешить, орлы. Мне уже всякая чертовщина мерещится.

– Это от жары, – успокоил Дима.

На этот раз Саня не поверил товарищу. Но не стал углубляться в рассуждения. Набив гидрокостюм, потащил его на вершину бархана и, бросив рядом с парашютом, принялся мастерить песочные якоря. Работа утомила. Каждое движение давалось с трудом, в уголках рта нестерпимо жгло, разговаривать не хотелось. Краем глаза наблюдая за Лешей, он чертыхнулся про себя, когда тот, вяло перебирая руками, окончательно запутался в белом полотнище, устало подумал, что не пригодились им солидные знания о рыбной ловле, съедобных и целебных травах, о повадках животных, строительстве шалашей и способах разведения огня… Им на экзамене достался самый трудный билет – испытания на выживаемость в пустыне Средней Азии. И теперь Саня Сергеев больше не демонстрировал бодренькую фальшивую улыбку. Не играл роль супермена. Он изнывал от жажды и умирал медленной смертью…

– Пить! – короткий стон вернул Саню к действительности, недоуменно обернувшись, он увидел, как Леша странно, боком, заваливается на песок, хватая скрюченными пальцами белое полотнище парашюта.

Гортань сразу спеклась, пересохла. Сергеев метнулся к товарищу, потом к пакету НАЗа, где хранились емкости с водой, рванул нервной, дрожащей рукой застежку молнии, и в ту же минуту все смешалось. Раскаленное небо словно рухнуло, придавив их многотонной тяжестью, шквал сухого, горячего ветра крохотными, стремительными буравчиками смерчей пронесся над барханом, поднялась буря. Мертвые, недвижные прежде волны песка одновременно всколыхнулись, пришли в движение, поползли, девятым валом поднялись в воздух, солнце, горизонт, все исчезло, наступил абсолютный мрак. Стальными иглами, сдирая кожу, песок хлестнул в лицо, сбил с ног. Саня попытался подняться, но в грудь ударило, миллиарды песчинок пулеметной очередью прошили одежду, залепили рот, глаза, уши; ослепленный, оглушенный, расстрелянный, он упал лицом вниз, ощущая, как страшная, неведомая сила вдавливает, расплющивает, размазывает его бренное тело по поверхности планеты, и планета эта огромна, а он, отчаянный небожитель, ничтожно мал и беспомощен в своей незащищенности. Потом в угасающем сознании вспыхнуло красное солнце и, теряя чувство реальности, Саня понял наконец и смысл дрожащего, запредельного колебания и мнимого страха, что прорывался в сердце из самого нутра пустыни.