ПРЕОДОЛЕНИЕ

ПОНЕДЕЛЬНИК, НЕВЕСОМОСТЬ

Солнце уже заполнило комнату, воздух, нагреваясь, терял ночную прохладу; натянув спортивный костюм и чмокнув жену, Саня спустился по лестнице и помчался к березовой аллее, где космонавты проводили часовую утреннюю зарядку. Все было ясно и определенно для него. После зарядки следовали холодный душ и вкусный завтрак, затем, влившись в мощный поток рабочих, инженеров, ученых, небожители расходились по классам, лабораториям, тренажерным и спортивным комплексам, ехали в КБ и на заводы, где создавались звездные корабли, садились в кабины реактивных самолетов, прыгали с парашютами, отправлялись за тридевять земель, чтобы искупаться в штормовом море или позагорать в пустыне… Саню и Диму (Лешу до вечера оставили в госпитале) ожидали сегодня первые, волнующие погружения в невесомость, это было ясно как день, ибо режим труда и отдыха в отряде соблюдался строго, жестко, и Сергеев, уже представляя себя в белоснежном скафандре, с особым удовольствием пробежал с сатурновцами пять километров по пересеченной местности и, перебросившись незначительными фразами с Юрием не Алексеевичем, вприпрыжку помчался по тропинке к дому.

Нет, никаких тревожных предчувствий не испытывал в то утро космонавт Сергеев. День начинался замечательно. Он любил Наташку, и Наташа любила его; самый великий эскулап планеты Земля заменил приговор, ожидавший Лешу, помилованием; методисты, проанализировав поведение экипажа в пустыне, поставили им зачет; невесомость, загадочная невесомость ждала, манила его; вечером ребята из группы «Сатурн» приглашали на просмотр новых песен; не-ет, грозовые тучи развеялись, небо безоблачно и лучезарно, жизнь прекрасна!

– Саня! – восторженно заорал неожиданно появившийся у дома Димыч. – Жизнь прекрасна!

– Прекрасна, Димыч! – тоже заорал Саня, стискивая друга в крепких объятиях.

– Я нашел! – Дима оторвал его от земли и поднял в воздух. – Это лежало на поверхности!

– Ура! – искренне возликовал Саня, не интересуясь, что нашел или подобрал на поверхности товарищ, главное – он нашел. – Ура!

И только тут заметил, что бортинженер выглядит очень странно: небрит, под глазами синева, рубашка измята, и явился не как обычно, к началу рабочего дня, а на целый час раньше.

– Слушай, – спросил он растерянно. – Ты, случайно, не загулял?

– Нет, Командир, нет. – Дима возбужденно схватил его за руку. – Идем скорее. Я та-кое притащил! – он подхватил с земли пухлый портфель, набитый до отказа чем-то тяжелым. – Да идем же! У тебя побреюсь, переоденусь. Просто недоспал малость. К тебе на крыльях летел, – и бросился в парадное.

– Значит… режим нарушил? – спросил Саня на лестнице, едва поспевая за ошалело несущимся товарищем. – И зарядку… не делал?.. Да?.. Нехорошо…

– Санечка! Красотулечка! – ухмыльнулся бортинженер, останавливаясь у двери. – Не порть настроение. Сам доктору скажу, что не спал. Но эта ночь… Ах, эта чудная ночь, – запел он с восторгом, входя в прихожую. – Наташа! – крикнул громко. – У вас нежданный, но любимый гость. Можно?

– По голосу слышу, что ты счастлив, Дима. Как новорожденный младенец, – засмеялась на кухне Наташа. – Поздравляю тебя, не знаю с чем. Сейчас будем завтракать.

– Подожди с завтраком. Иди сюда. Ты льешь бальзам на израненную душу. А то Сергеев все пилит… – Дима метнулся к журнальному столику, открыл портфель, руки его заволновались, он замер на мгновение, затем бережно, осторожно, будто извлекал тончайшее, хрупкое стекло, достал небольшую коробочку с катушкой из толстого, посеребренного наверху провода, двумя тумблерами и обыкновенной лампочкой от карманного фонарика. – Смотрите! – с гордостью поставил устройство на столик.- Лицезрейте! Запоминайте свои мысли и чувства! Засекайте точное московское время! Все это войдет в анналы истории и будет передаваться из поколения в поколение! Вы присутствуете при рождении новой эры!

Дима говорил так искренне, так взволнованно и страстно, что Саня разом забыл про странный внешний вид друга, ощущение праздника вернулось, нежно обняв жену, он смотрел на черную, ничем не примечательную коробку, ждал чуда. И чудо… произошло.

– Наташа! – строго, торжественно сказал Дима. – Ты женщина. Будущая мать. Я доверяю тебе первой… включить зарю новой эры! Подойди, пожалуйста.

– А там ничего не взорвется?

– Нет. Это то, что будет служить только миру.

Наташа вопросительно взглянула на мужа, Саня чуть-чуть подтолкнул ее в спину и тоже подошел к столику.

– Что нужно делать? – спросила Наташа.

– Держи руку как можно ближе к катушке, но не дотрагивайся до нее. Старайся, чтобы тепло твоей ладони передавалось проводам. Не бойся. Током не ударит.

Наташа осторожно протянула руку к прибору. Как только ее маленькая ладошка застыла в воздухе, нить лампочки покраснела, накалилась темно-вишневым и вдруг вспыхнула ярким светом. От неожиданности Наташа вздрогнула, испуганно отдернула руку; лампочка тотчас, потускнев, погасла.

– А теперь за мной! Вперед и выше! – ничего не объясняя, Димыч схватил прибор и бросился на кухню. – Где у вас спички? Включите духовку!

Изобретатель поставил металлическую коробку в духовку плиты и, усевшись на табурет, не отрываясь, долго смотрел на ярко горящую лампочку.

– Саня, – спросил он задумчиво, – помнишь наш разговор о термодинамике?

– Да, второе начало.

– Вот эта штука, – Дима показал на прибор, – уже почти то самое. Я подошел к проблеме с другого конца. В этой коробке теплота преобразуется в электричество. Такого еще никто не делал, ребята. Никто на всем белом свете. Электричество в теплоту преобразуется стопроцентно, а обратный процесс считали невозможным. Я сделал, ребята… Я концентрирую энергию окружающего пространства и перевожу в электрическую. Концентрирую! А мне говорили, что возможна лишь деконцентрация! Я не поверил этому и разгадал тайну!.. Конечно, у прибора пока низкая чувствительность, масса недостатков, но это ерунда. Попов тоже начинал с детектора. Важен первый шаг. Я его сделал.

– И там, внутри, нет никакой батарейки! – просияла Наташа.

– Батарейки? Это каменный век технологической цивилизации! – Дима вскочил с табурета, осторожно достал прибор, поставил на стол, лампочка сразу потускнела и погасла. – Смотрите! – он открыл крышку. – Пусто. Десяток транзисторов, трансформатор, диоды, резисторы… и вот… самое главное, на чем все построено, – мой парус! – он показал на стеклянную пластинку, зажатую в посеребренный держатель. – Мой преобразователь, мой парус!

– Дима, подставь щечку, я тебя поцелую. Ты – гений! Значит, теперь не нужно никаких проводов? Не надо строить плотины? Перекрывать реки? Можно вот так… просто? – спросила Наташа.

– С разрушением природы покончено! – твердо сказал Дима, подставляя небритую щеку для поцелуя. – Точка! Начинаем новую жизнь! Платим по счетам! Отдаем все, что взяли! Все, что работало на один сегодняшний день, будет теперь служить будущему!

Он словно повторял Санины мысли, и Сергеев, стараясь передать всю степень своего безграничного восхищения, так стиснул Димыча, что у того затрещали кости; но Сане все равно показалось, будто он не сумел полностью выразить свои чувства, и тогда отчаянный небожитель вслед за женой расцеловал друга и потащил в ванную, заставил побриться, а Наташа, быстро выгладив рубашку никому еще не известного гения, накрыла на стол. Завтрак, как всегда, был восхитителен, назывался «Сказки венского леса», но даже сказки венского леса блекли перед черной коробкой, стоявшей в центре стола; не отрываясь, как завороженные, они смотрели на посеребренную катушку, на маленькую лампочку и страшно удивлялись, что в истории человечества началась новая эра, а никто на всей земле пока ничего об этом не знает.

– Представьте, только на миг представьте, – торопливо говорил Дима. – Никакой электропроводки, никаких шнуров, вилок, розеток! Никаких трансформаторных подстанций и ЛЭП! Никаких перебоев с подачей энергии!.. Сколько освободится производственных мощностей! Рабочих рук! Материалов! Как ускорится прогресс! Энергия в любой точке, в любое время! Карманные фонарики, портативные приемники и магнитофоны без батареек! Автомобили, суда, самолеты без аккумуляторов! Реки без плотин! Вечные источники питания на космических кораблях, станциях! Вы представьте себе, ребята, только представьте все это!

…Димыч рассказал Роберту Ивановичу, как он, забыв про все на свете, двое суток паял схему, мастерил корпус и парус; врач, измерив давление, обещал не докладывать грозному начальству о нарушении режима, если уж это нарушение оборачивалось такой выгодой для планеты Земля и обещало полный переворот в человеческих знаниях; пожурив изобретателя для порядка, здоровяк дал ему какие-то таблетки с женьшенем, восстанавливающие силы, и отправил в свой кабинет спать. Сам же, размашисто подписав Сане карточку медосмотра, пошел вместе с отчаянным небожителем на тренировку.

– Санек, – добродушно сказал доктор, шагая рядом, – у тебя пульс частит. Ты это учти.

– Эмоциональное, Роберт Иванович, – признался Сергеев. – Интересно. Если разрешите, на пять минут сконцентрируюсь на одних ощущениях. Чуть-чуть, Роберт Иванович, а?

– Только не увлекайся.

Они остановились на краю бассейна, внешне обычного, но в то же время с особенностями: в стенах под водой тут виднелись смотровые окна, через которые методисты могли наблюдать за действиями космонавтов, в прозрачной глубине матово поблескивал огромный, в натуральную величину, макет орбитальной станции; специальная конструкция скафандра, определенное давление внутри костюма, отцентрированные по всему объему балластовые пластины, автономная система жизнеобеспечения и связи – все это при погружении в гидросреду создавало полное ощущение невесомости.

– Как вошли в скафандр? – инструктор обернулся, и Саня увидел его лицо – сосредоточенное, отрешенное.

– Нормально. – Он попробовал пошутить: – Под мышками не жмет.

– Ладно, – инструктор натянул маску. – Посмотрим.

И повернувшись спиной к бассейну, плюхнулся в воду.

Щелкнув забралом гермошлема, Саня подождал, пока в скафандре поднимется давление, и прыгнул следом. Стеклянная прозрачность, отливающая голубизной, накрыла с головой, вокруг запузырилось, побелело, мышцы напряглись в ожидании удара, толчка, но удара не последовало – его просто перевернуло вниз головой, легкая слабость окатила тело, перед глазами, словно полосатые пограничные столбы, закружились в неистовом танце стены бассейна.

Наконец падение прекратилось. Дурманящая слабость начала понемногу отступать, рассасываться, и, по мере того как она проходила, росло странное ощущение отсутствия веса. Саня не чувствовал собственного тела, самого себя, в какой-то абстрактной, безопорной среде жил только мозг. И хрустальными молоточками звенели в нем отрывки мыслей: «Кто ты есть?.. Чего хочешь?.. Не предавал… Не изменял… Силы уходят…»

– Как самочувствие? – голос доктора раскатисто зазвенел в шлемофоне. – Самочувствие, спрашиваю, какое?

– Нематериальное ощущение самого себя, – быстро ответил Саня. – Будто тела совсем нет, а я есть.

– Так и бывает. Привыкай.

Инструктор в костюме аквалангиста кругами ходил вокруг него, и, когда он проплывал рядом, Сергеев видел его лицо, только лицо и часть бассейна – остальное пространство закрывал гермошлем. Но вдруг, словно поднявшись на высоту птичьего полета, Саня представил сразу весь бассейн, себя в скафандре, аквалангиста рядом, а чуть поодаль – громаду орбитальной станции. Каждая картина, деталь будто проецировались с разных точек – и мелким, и средним, и крупным планом, – накладывались в сознании на невидимый экран, и он горел ярким, немигающим светом. Потом все телекамеры как бы сфокусировались на маленьком человеке в белом, но это был чужой, незнакомый человек, а сам он все дальше и дальше отдалялся от Земли во Вселенную и чувствовал ее вращение и то, как звезды, планеты, галактики несутся в черном безмолвии в необозримое, уходят, тают в бесконечном. Ощущение реальности видения казалось настолько сильным, что Саня не выдержал, спросил в микрофон:

– Роберт Иванович, станция сейчас позади или слева от меня?

– Это смотря что брать за точку отсчета, – хмыкнул доктор. – У тебя раздвоение?

– Такое бывает?

– Шутки вестибулярного аппарата. Одним кажется, будто зависают вниз головой, у других меняются пространственные представления. Там, где намечается нескучная работенка суток на триста, будет похуже. Да ты все знаешь, слышал от ребят, которые летали.

– Слышать – одно, прочувствовать, испытать самому – другое. Я только что убедился в этом.

– Ты еще не убедился. Там убедишься. На планете нет двух людей с похожими отпечатками пальцев, с одинаковым рисунком губ. Точно так же и реакция на невесомость – у каждого индивидуальная.

Саня, едва погрузившись в прозрачную глубину, сразу попал в иной мир. Организм тотчас начал исследовать его, приспосабливаться к новым, необычным условиям, все понимание сконцентрировалось на собственном «я», исчезновение веса он принял как некую нематериальность, легкое расстройство вестибулярного аппарата – как раздвоенность, и новые, еще неясные ассоциации стремительно подползали к сознанию, и требовалось приглушить, остановить их, преодолеть барьер невесомости, начать работу.

– Разрешите подход к станции! – хрипло, громче обычного сказал он в микрофон.

– Спокойнее, Санек, – зазвенел в наушниках голос доктора. – Передаю тебя методистам и включаю телеметрию. С этой минуты ты под контролем. Под колпаком. Ну а братья-психологи уже прильнули к магнитофону – пишут все твои охи, ахи, высказывания и изречения. Чтоб определить то, чего не покажут мои датчики. Ты все понял?

– Я уже представил себя на съемочной площадке, Роберт Иванович. Может, потушим юпитеры?

– Дублей не будет, Саня. Начинай.

– Понял.

Сергеев чуть-чуть подтянул фал, уже прикрепленный инструктором-аквалангистом к станции, и… перевернулся вниз головой. Глазами, зрением автоматически зарегистрировал это, но внутренне никакого неудобства не почувствовал – понятия «верх», «низ», «право», «лево» в невесомости не имели смысла. Тут было единое пространство, где не существовало ни потолка, ни пола, и в этом пространстве каждый сантиметр пути требовал невероятного внимания и усилий. Приходилось сначала зрительно оценивать свое положение, потом мысленно прокладывать курс, проигрывая в уме каждый жест, и лишь после этого продвигаться в нужном направлении. Перестройка требовала времени. И Саня шарахался из стороны в сторону, буквально во всех плоскостях, и наверное, в его беспорядочных движениях не было ни смысла, ни целесообразности, как у ребенка, которого швырнули за борт, чтобы научить плавать.

– Для первого раза недурно, – похвалил методист. – Совсем недурно. А знаешь, сколько я тут гонял твоих братьев, пока чистейших акробатов из них не сделал? Месяцы надо тренироваться, годы! И обязательно – регулярно. А первое погружение – самое трудное. Крепись, Сергеев.

Нет, не хотелось Сане больше никаких тренировок, ничего не хотелось. Пусть в очень далеком приближении, но он уже знал, как коварна невесомость, как беспощадна. И как тяжело уходящим на орбиту. Силы быстро таяли. Затолкнув последний ящик с предполагаемыми приборами в темный проем люка, отчаянный небожитель отпустил фал и, закрыв глаза, впал в какое-то обморочное забытье, используя вынужденную паузу для отдыха.

– Долго ты собираешься висеть под сорок пять градусов? Может, и там сачка давить будешь? – грозный голос методиста, казалось, заполнял все пространство. – Ну-ка, делай разворот и берись за поручни!

С трудом открыв глаза, Саня увидел, что орбитальная станция нависла над головой, сам он почему-то оказался под ней, контуры небесного дома были неестественно резки, он протянул ладонь к поручням, но не смог дотянуться, тело как-то разом обмякло, на лбу выступила холодная испарина, все вдруг сделалось безразличным, он прилип к обшивке, тяжело дышал, ни о чем не думал.

– Сергеев, – хмыкнул в своем бункере методист. – Я не посмотрю на свой преклонный возраст. Спущусь к тебе сам, разгерметизирую твой скафандр, и у тебя сразу появится воля к жизни. Хочешь узнать, какая у тебя огромная воля, Сергеев?

– Спасибо, – сказал Саня. – Я догадываюсь.

– Молодец. Тогда догадайся, что у тебя сейчас по программе?

– Работа. Работа у меня по программе!

– Так какого же ты!.. – ударило в наушники. – Проводи шлюзование и выход в открытый космос! Начинай отход!

Отчаянный небожитель оторвал руки от поручней, и невесомость, словно широкая полноводная река, сразу подхватила и понесла куда-то в сторону, где матово-белым отсвечивала шлюзовая камера, и ничего, кроме камеры и темного проема люка, Саня не видел. Все ощущения, мысли как бы мгновенно сколлапсировали, сосредоточились на главном, что он обязан был сделать хорошо, и он сделал свою работу, забыв об усталости, потеряв счет времени, потому что ему до боли хотелось хоть чуточку приблизить тот светлый день, когда реки станут без плотин, планета превратится в цветущий сад и люди в разных уголках земли будут просыпаться не с тревогой в сердцах, а в ожидании чуда и, сами верша чудо из чудес, познавая природу, окончательно поймут, что в жизни есть не только горе и слезы, в ней есть все, что захочет найти человек разумный; ищущий выгод – приносит беды; постигающий тайный смысл вещей – открывает мир и самого себя.

– Силен, силен, бродяга, – доктор осторожно похлопал его по плечу, когда наконец все кончилось, и сильные руки помогли выбраться из бассейна и стянули скафандр. – Ну-ка, становись на взвешивание.

Пошатываясь, Саня пошел к электронным весам.

– Кило двести, – сказал Роберт Иванович. – Запомни: в самый первый раз ты отдал невесомости килограмм двести граммов собственного веса. Жестокая плата. Но дальше стабилизируется. Топай в душ.

Но Сергеев не прочувствовал до конца блаженства водных процедур. Сложная перестройка в горниле водоворота закончилась, звенья цепи сомкнулись, синусоида всеобщих явлений и связей, наложившись на траекторию его, Саниной, судьбы, уже зачем-то изменила ее направленность, и смущенный дежурный, который сначала постучал, а затем протиснулся в дверь душевых классов, был призван сообщить ему об этом.

– Товарищ майор, – сказал дежурный. – Вас к начальнику Центра.

– Что-нибудь случилось?

– Мне ничего не известно.

– Приказали срочно найти?

– Да.

– Через пять минут буду, – ощущая нарастающую тревогу, ответил Саня.

Срочный вызов к высокому начальству, да еще в начале обеденного перерыва, ничего хорошего не сулил; испытывая тягостное предчувствие, Саня быстро оделся, вышел на улицу, приготовился к худшему. Но день был просторен, светел, и Сергеев начал понемногу оттаивать. А когда подошел к штабу и увидел перед входом группу космонавтов, обступивших генерала Кузнецова, отошел совсем.

– Нет, – весело, продолжая какую-то историю, рассказывал генерал. – Мужик он был добродушный, но когда вспылит – тут уж держись. Слов не выбирал, выкладывал все, что на язык подвернется. Ну, полетел я первый раз на «Кингкобре», новехоньком американском истребителе. Только набрал высоту, вижу – дверца кабины приоткрыта. Пришлось садиться. Михайлюк подошел, ехидно спрашивает: «Что так быстро?.. Ах, дверца!.. Между прочим, на ней специальный замок есть… Ладно, давай еще!» Тут уж я перестарался – так хлопнул дверцей, что отлетела ручка. Ничего, думаю, слетаю в зону, может, Михайлюк к тому времени уйдет. Ничуть не бывало. Возвращаюсь, он стоит как столб, дожидается, когда вылезу из кабины докладывать. А я выбраться не могу. «Чего сидишь? – спрашивает. – Почему к командиру не выходишь?» Объясняю: ручку сломал. Ту самую, на которой специальный замок, для русского человека очень непрочный. Михайлюк аж позеленел: «Медведь! Тебе только на бомберах! На бомберах летать!..» На другой день при посадке у «Кингкобры»… отказал демпфер переднего колеса. Самолетик задергался точно в лихорадке, и… фонарь лопнул. Конечно, Михайлюк тут как тут. «Значит, теперь фонарь? – сопит. – А завтра что? Крыло потеряешь? Хвост оторвешь? На бомберах, на бом-бе-рах тебе летать только!..» На третий день пошел я в зону. Едва работу начал, сзади за спиной грохнуло – «сундук», блок радиостанции, с креплений сорвало. Снова пришлось возвращаться. А Михайлюк уже на старте. «Что сегодня сломал? – интересуется. – Радиостанцию? Слушай, Кузнецов!.. Ты что же, решил мне все машины по одной перегробить?! На бом-бе-рах тебе летать!.. На бом-бе-рах…» Вот это действительно невезение, – засмеялся, заканчивая, генерал. – А вы говорите…

– Чем все-таки завершилось? – поинтересовался один из ветеранов, видимо знавший эту историю наизусть.

– Да оказывается, про бомберы у него такая поговорка была. Сам когда-то на бомбардировщиках летал и очень этот вид авиации уважал… Ну а полоса невезения, как и положено, кончилась. С тех пор я верю: все самое лучшее впереди. Согласен со мной, Сергеев? – генерал неожиданно обернулся, и Саня увидел его пытливые, внимательные глаза. – Раз согласен, пойдем потолкуем. – Он, дружески кивнув старым товарищам, направился к зданию.

В кабинете, предложив Сане стул, сел за рабочий стол, открыл толстую папку с бумагами, долго молчал, перебирая какие-то листки, наконец вздохнул:

– Ну, не знаю, не знаю, с чего начать. Давай прямо, по-мужски. В отпуск хочешь?

– В отпуск?

– А что? Море, солнце, небо и волна… Есть путевки в Сочи, в санаторий ЦК. Завидую. Уже не помню, когда последний раз отдыхал летом. А тебя уговаривать надо…

– Отпуск… это… означает…

– Да ничего это не означает! Ровным счетом ничего! Никто вашу троицу обижать не собирается. Будь моя воля, вообще бы гулять не отпустил, – сердит зарокотал Кузнецов. – А что? Парашют угробили? Угробили! Отряд душевными синдромами переполошили? Переполошили! Не-ет, не отпустил бы. Но у меня почти ди-рек-ти-вы! – Он открыл папку с бумагами. – Цитирую: «Считаем целесообразным прервать подготовку и предоставить экипажу краткосрочный отпуск…» Считаем целесообразным… Считаем целесообразным… Эскулапы, видишь ли, считают, а мне план выполнять надо! А с кем я план выполнять буду, если сразу три могучих кадра выбывают? С кем? С Пушкиным? А ты говоришь… – вздохнул он, хотя Саня ничего не говорил. – Иди в канцелярию, оформляй с сегодняшнего дня. С сегодняшнего, понял? И больше двух недель не проси – не дам. – Получалось так, будто Сергеев сам напрашивался в отпуск. – А то моду взяли в разгар сезона по курортам промышлять.

– Но…

– Никаких «но». Можешь быть свободен… Подожди… – Генерал вдруг открыто, добродушно улыбнулся: – Все лучшее – впереди! Впереди самое лучшее, понял?

– Я не забуду, – сказал Саня, всем существом сознавая, что жизнь рушится.