ПРЕОДОЛЕНИЕ

ПРЕОДОЛЕНИЕ

Раскаленный шар Солнца коснулся бархана и медленно покатился вниз, все глубже и глубже зарываясь в песок; по мере погружения цвет светила плавно менялся, в ослепительно лимонном сиянии проступили красные полутона, диск сделался желтым, затем оранжевым, наконец темно-багровым. Тяжелое, низкое небо побледнело, стало высоким, прозрачным. Печальную монотонность пейзажа прорезали длинные, глубокие тени, легкий ветерок поплыл к алой полоске горизонта. Безмолвие песков вдруг преобразилось. Пустыня ожила.

Выбравшись из подземного грота, Саня с удивлением прислушался к незнакомым звукам, осмотрелся. Упрямо перебирая лапами, тащила по склону холма свой горбатый панцирь черепаха… Оставляя на песке пунктирный след, презрительная ко всему на свете, прошествовала куда-то фаланга… Кругом появлялись, исчезали, сталкивались, расходились какие-то неясные тени, в озаренном последними лучами пространстве что-то шуршало, тоненько попискивало, шелестело, и такая огромная, безграничная жажда жизни скрывалась за всем этим таинственным движением, что Саня, ощущая ее могучее живительное действие, обернулся к товарищам, которые уже несколько минут стояли рядом и также очарованно глядели по сторонам. Он хотел что-то сказать, что-то важное, значительное, но слова были не нужны, слова были бы фальшивы, и Саня, вздохнув, перевел взгляд на горизонт, где зарождались сиреневые сумерки.

– Надо же, – первым нарушил молчание Дима. – Я считал эти вечные пески чужой планетой. А, оказывается, она наша, родная. Самая настоящая Земля, – он пришел в полный восторг. – Земля, братцы! И температурка тут подходящая, градусов двадцать пять – двадцать семь… Ужин! Требую немедленно подать ужин! Я голоден, как тамбовский волк!

– Ты страшный хищник, – сказал Саня.

– Да! – зарычал Дима. – Хочу много мяса с луком. Телятину маренго, фазана в красном вине. Куропатку на вертеле…

– Будут, – улыбнулся Саня. – Только давайте еще немного посидим, посмотрим. Мне кажется, этот сказочный мир – награда за наши испытания. Чревоугодие все испортит.

– А,- не унимался голодный Димыч. – В тебе проснулись голоса далеких предков. Всматриваясь в пустыню, ты начинаешь понимать, что вон тот миленький варанчик или та симпатичная черепаха наделены экологическим сознанием, а мы, всемогущие, растеряли его в технологических битвах… Наблюдая в Африке за миграцией копытных животных, Гржимеки установили: гну и зебры испокон веков делают то, что современные скотоводы догадались ввести в практику только два десятилетия назад – животные все время пасутся на молодой, самой питательной траве, не стаптывая ее при этом под корень…

– Нет, – покачал головой Саня. – Я не думал сейчас об этом. Просто любовался закатом, пустыней. Но я понимаю тебя.

– Бескрайние пространства рождают великие мысли.

– Ну мысли самые тривиальные. Даже заученные, – возразил Саня. – На эту тему много говорят, пишут. Но знаешь, Димыч, по-настоящему я прочувствовал это лишь тут, в пустыне. Будто все вошло в меня вместе с болью. А выполз наружу, увидел испуганного варанчика и вспомнил Экзюпери. Он тоже однажды оказался в песках. И замечательно описал поведение лисицы-фенека. Ушастый зверек слизывал на рассвете с камней росу, а когда напивался – бежал в свою столовую. К маленьким кустикам, унизанным золотистыми улитками. И вот загадка природы: ни один кустик не объедал начисто. Словно понимал: если поленится обойти несколько километров, начнет лакомиться с первого кустика, за два-три приема на ветвях не останется ни одной улитки. А без улиток не станет и фенеков. Ушастик как бы заранее знал, где подстерегает опасность, и действовал очень мудро… Интересно, правда? Когда готовились к экзаменам на выживаемость, я перечитал десятка три разных книжек. У Кольера, прекрасного знатока природы, встретил любопытный эпизод: бобры – без всякой видимой причины – свалили могучие, затеняющие берег тополя. Точно косилкой прошлись. Действия животных Кольеру долго казались бессмысленными. И лишь через пять лет он понял: эта титаническая работа была частью грандиозного плана! Берега преобразились, появились буйные травы, кустарники, в заросли потянулись животные, птицы, насекомые. Возник новый, более сложный и богатый, а значит, более устойчивый биоценоз… Когда прочитал это, прямо подпрыгнул: бобры так преобразовали часть ландшафта, будто владели самыми новейшими экологическими знаниями!.. Стал разбираться. Оказалось, животным вполне присуща способность к планомерным, преднамеренным действиям. Планомерный образ действия существует уже в зародыше!

Дима после столь необычной для Командира речи не стал шутливо утверждать, как обычно, что Саня – настоящий Цицерон. Дима задумчиво смотрел на темно-вишневый серпик Солнца и будто заново открывал для себя ожившее, сбросившее груз тысячелетий пространство. Он знал: никогда не забыть ему этот день, доставивший столько жестоких страданий, тихий закат, легкое дуновение ветерка, прозрачно-родниковое небо, вечерние тени – незнакомое ощущение вечной нерасторжимости с планетой.

Леша, по-прежнему испытывая дурманящую слабость, в то же время с радостным просветлением все больше и больше укреплялся в мысли, что Санины слова как бы дополняли его собственные размышления, приоткрывали новую грань истины в процессе бесконечных преодолений – невидимое прежде делается видимым, неизвестное – постижимым, сами они становятся другими. «Другими? – удивленно переспросил он себя. – Какими другими? Хуже? Лучше? Надежнее?.. Нет, не то, не то… Природа не знает таких понятий, это все из области человеческой морали, нравственности… Просто, постигая смысл вещей, мы изменяемся, уходим в будущее…» – он окончательно запутался и взглянул на Саню.

Отчаянный небожитель отрешенно улыбнулся в ответ. Калейдоскоп случайных фактов, воспоминаний, историй складывался в его сознании в какую-то важную, давно тревожащую идею, Саня, казалось, без всякой логики извлекал из забвения, из невообразимой дали прошлого незначительные детали, фразы. И вдруг, словно прозрев, он ясно, отчетливо понял: Земля – космический корабль, да, огромный космический корабль, несущийся со своими пассажирами в просторах Вселенной. В корабле все необходимо и целесообразно, все неповторимо, начиная от журчания ручейка и кончая сменой времен года, все гармонично и совершенно. Несовершенны сами пассажиры. Человечество – на данном этапе развития – дисгармонично, грубо, бездумно уничтожает природу, частью которой является. Не познав самих себя, не открыв загадки собственного происхождения, не установив, есть ли жизнь на других планетах, плутая в потемках непознанных законов, бряцает смертоносным оружием, угрожает кораблю и всему живому на нем. Зло, как никогда, воинственно, оснащено ядовитыми газами, атомными, водородными, нейтронными бомбами, ракетами…

– У меня такое ощущение, ребята, – задумчиво сказал Саня, – будто повзрослел лет на двадцать. И мне уже под пятьдесят.

– Все мы стали чуточку старше, – согласился Дима.

– Но почему? Почему познание оплачивается такой ценой? – спросил Леша.

– Кто знает? Тут все. И работа. И ее требования к человеку. И переход количества в качество. И наше отношение к делу, к самим себе. И пустыня. И этот закат, – вздохнул Дима. – Я тоже чувствую себя значительно старше своих тридцати двух. Вы-то по сравнению со мной – мальчишки.

– Ладно, старики, – подвел черту Командир. – Пора ужинать и думать о ночлеге.

– О ночлеге? – растерянно протянул Дима. – У меня совсем из головы вылетело.

– Наверное, придется спать в корабле.

– В корабле?

– Ты можешь предложить что-нибудь лучше?

– Нет, но… В наших спортивных костюмчиках…

– Было испытание жарой, теперь предстоит испытание холодом, – неопределенно произнес Саня.

– Можно попробовать натянуть скафандры.

– Аккумуляторов на ночь не хватит.

– Да, в скафандрах без вентиляции задохнешься.

– Это я виноват, – сказал Леша. – Было бы полотнище…

– А, – усмехнулся Дима, – шатер превратили бы в гамак, приняли меры против «ползучих»… Сказка!

– Ничего. – Не глядя на товарищей, Саня взял курс к вершине бархана. – Прорвемся.

– У нас слишком долго все хорошо складывалось, – вздохнул Леша. – Очень хорошо.

– Будет еще лучше, – обернулся Саня. – Как аппетит?

– Волчий… по Димычу.

– Прелестно, – засмеялся Саня, извлекая из памяти ознакомительную лекцию по национальной и зарубежной кухне, которую им читали в Центре. – Отдавая дань уважения этой священной земле, а также учитывая традиционное гостеприимство местных жителей, с которыми нам предстоит познакомиться после полета, предлагаю остановиться на казахской кухне. Характерной особенностью казахской кухни является широкое использование мяса, молока, мучных продуктов. Несомненно, вы оцените айран – кислое молоко, разбавленное водой. Или кумыс – особым способом заквашенное кобылье молоко. Или шубат из верблюжьего молока. Предлагаю в качестве прохладительных и целебных напитков. От всех ран и недугов, как говорит моя Наташка… На первое рекомендую бешбармак с крепким бульоном. Замечательным блюдом из мяса будут палау казахский, бастурма по-казахски, но лучше – манты с бараниной… Выбор холодных закусок неограничен: печенка с салом, турли еттер, кабырга с гарниром…

– Остановись, – застонал Дима, игнорировавший в свое время «кулинарную» лекцию. – Глаза разбегаются. Слюнки текут.

– Нет, – поднявшись на вершину бархана, Саня уселся, скрестив ноги, перед НАЗом. – Когда к нам приезжали из кулинарного техникума и вдохновенно, с любовью рассказывали о многонациональной кухне огромной Советской страны, ты нахально читал под столом «И дольше века длится день». И никого, кроме Айтматова, не слышал. Стыдно… Я продолжаю…

– Да зачем нам, космонавтам, кулинарная информация? Остановись! – взмолился Дима.

– Ты есть хочешь?

– О-чень!

– Представь: мы первый день в невесомости. Что бы ты выбрал на обед?

– Какая разница? Доставай скорее мясо!

– А разница, Димыч, та, что в невесомости нужно есть больше кислого. И самые вкусные блюда кажутся недосоленными – кальций вымывается из организма. Если ты, как тамбовский волк, не будешь восполнять естественные потери, а перейдешь на одно мясо, твой скелет со временем станет очень хрупким. На участке приземления кости не выдержат перегрузок и начнут ломаться, точно спички. Ты станешь инвалидом, Дима. Ты хочешь стать инвалидом?

– Черт возьми, – непритворно охнул товарищ. – Это… это… явный пробел в моем образовании. Один ноль в пользу экипажа. Признаю: кулинария есть величайшее достижение человеческого гения.

– То-то, – улыбнулся Саня, раскладывая на контейнере НАЗа герметичные тубы с пищей. – А ты думал, я зря намекал на фазана в красном вине? Не-ет, таким образом я ликвидировал дремучую неграмотность некоторых вполне грамотных товарищей.

– Кстати, где же фазан? – осведомился Леша, подсаживаясь к импровизированному столу. – Где бастурма по-казахски, манты с бараниной?

– Не трави душу, – вздохнул Саня. – Ты же отлично знаешь аварийное меню: сублимированный творог, галеты, кекс, шоколад, вода. От шоколада меня воротит, разыграем на морского.

– А ты в аптечке смотрел?

– Где?

– В аптечке, – невозмутимо повторил Леша. – Посмотри. Может, учитывая наше бедственное положение, чего-нибудь добавили сверх нормы. Или по ошибке положили.

Саня, придерживая пакетики с галетами и кексом, нехотя расстегнул молнию НАЗа и запустил руку в контейнер. Лицо его неожиданно преобразилось.

– Контрабандисты, – засмеялся он, извлекая яркие металлические баночки и тубы. – Даже не предупредили.

– Ты же не сказал, что заменил в НАЗе бачок с водой на фляги.

– Фляги в пустыне удобнее. Стал бы ты таскать по жаре двадцатикилограммовый бидон?

– О-о! – пришел в восторг Дима, впиваясь глазами в красочные этикетки. – Что это?

– Пустяки, – смутился Леша. – Настоящая французская кухня. Паста из крабов, лангусты по-бретонски, рагу из зайца по-эльзасски, паштет с зеленым перцем. Основное назначение данных блюд, помимо снабжения организма пластическими и энергетическими материалами, состоит в создании у экипажа положительного эмоционального настроя. Калорийность – три тысячи усвояемых калорий… Не стесняйтесь, приступайте.

– Да откуда все это? – Дима растерянно вертел в руках баночку с лангустами по-бретонски, точно она свалилась к нему с Луны.

– Ах, это? – Леша достал из бокового кармана контейнера консервный нож. – Это презент от Патрика Бодри и Жан-Лу Кретьена, наших французских коллег. Жан-Лу очень нравились песни Окуджавы, я помогал разучивать… Перед отъездом на родину французы мило простились с друзьями из Звездного.

– И ты молчал!

– Всему свой миг, свой час, своя пора. Хранил до лучших времен. Сейчас пора попробовать.

– Ну, Алексей, ну, Алексей… – умиротворенно повторял Дима, открывая баночки и подавая товарищам. – Ну, конспиратор…

– Приятно ощущать плоды международного сотрудничества даже в малом, – улыбнулся Саня, с удовольствием пробуя рагу из зайца. – Очень вкусно. Кстати, Леша, – будто мимоходом спросил он, – как ты себя чувствуешь? Только честно, не темни.

– Вполне.

– На все сто?

– Нет, конечно… Легкая слабость, слегка побаливает голова. А так – почти акклиматизировался.

– Снимаю все свои прежние возражения и замечания. – Дима занялся лангустами. – Делаю официальное заявление: хорошо сидим, мужики. Замечательно.

– Хорошо, – подтвердил Саня. – Хотя за нарушение режима питания нам обязательно намылят шею.

– Скептическая струя на королевском банкете неуместна, Командир. Попробуй это блюдо. Сказка. Волшебство. Магия!

– Думаю, все будет в порядке, – сказал Леша. – У нас железная позиция: самум разрушил лагерь, лишил крова – раз; жара, строительство укрытия доконали окончательно – два. Применительно к местным условиям и по ситуации требовались положительные эмоции, какие в изобилии дает французская кухня. Логично?

– Неотразимо, – согласился Дима. – А главное, жизненно. И слезу вышибает. Предлагаю тост за наших французских друзей! За Патрика Бодри и Жан-Лу Кретьена!

– Черти вы, – проворчал для порядка Саня, доставая флягу с водой. – Проходимцы. Но мне нравятся лангусты. Их вкус удивительно сочетается с ландшафтом.

– Рекомендую паштет с зеленым перцем, – Дима протянул баночку. – Возвращает чувство юмора. Всему командному составу, независимо от должностей и званий.

И они весело набросились на яства, приготовленные лучшими кулинарами Франции, проглотили параллельно сублимированный творог, галеты, кекс, шоколад, запили еду солидной порцией воды из предпоследней фляги и почувствовали себя счастливыми. То было трудное счастье хорошо поработавших людей, сумевших преодолеть сопротивление пустыни, самих себя, осознавших что-то значительное, важное, без чего их испытание теряло очевидный смысл.

«Все мы родом из детства, – растянувшись на песке и положив руки под голову, размышлял Саня. – Из общей для всего человечества страны с ее одинаковыми, или почти одинаковыми, для маленьких жителей заботами, тревогами, мечтами. Нас разобщила взрослость. Мы стали узлом общественных отношений. Спасая в себе человека, мы спасаем принципы, нас сформировавшие. Но принципы, сформировавшие француза Патрика Бодри или американца Томаса Стаффорда, совсем другие, чем принципы, сформировавшие меня, Александра Сергеева. Мы совершенно разные, непохожие. И все-таки в работе, в совместных исследованиях космоса нашли общий язык, добились хороших результатов – нас объединяли труд и гуманные цели. Мы работали на Мир… Эх, – подумал отчаянный небожитель, – засадить бы сюда, в пустыню, всех политиканов, убийц, маньяков, бредящих милитаристскими идеями, глядишь – и образумятся. Психологи говорят: состояние одиночества, оторванности от мира позволяют заглянуть в глубь себя…» – посмотрев на часы, он медленно поднялся, достал из контейнера портативную радиостанцию, выдвинув штыревую антенну, нажал кнопку передатчика.

– Я – «Марс»… Настроение… бодрое. Поужинали. Ложимся спать. В качестве укрытия, вероятно, используем спускаемый аппарат космического корабля. Если есть замечания, изменения в программе, «Марс» слушает.

У тех, кому он докладывал, рация круглосуточно работала на прием, но не на передачу; его сообщение приняли, записали, но ни один звук, как и прежде, не раздался в ответ, ни один оператор на всей планете не настроился на их волну, не погасил мощностью своей станции шипение кипящего масла, льющееся из динамика. Их беды, думы, сомнения, разговоры, их пиршество – все оставалось с ними. Рассчитывать они могли только на самих себя. На самих себя – ни на кого больше. И Саня, сложив антенну, горько вздохнул, поднял голову. Одинокий золотистый луч, стирая боль уходящего дня, вспыхнул в вышине бледным неоновым светом и погас; сумерки кончились, в пустыне сразу, без полутонов, наступила ночь – черная и холодная.