ПРЕОДОЛЕНИЕ

РАСПЛАТА

Песчаная буря – самум, внезапно налетев, так же внезапно стихла.

Отплевываясь, откашливаясь, чувствуя, как мешает шершавый, деревянный язык, а во рту дерет, точно наждаком, Саня поднялся на четвереньки, затем встал на колени и, протерев глаза, осмотрелся. Слепящие искорки плясали тут и там, даль казалась нагой и безрадостной: все та же зыбь на дюнах от ветра, вокруг все то же закаленное в огне безмолвие. Тяжелый пакет из НАЗа с консервами и водой, наполовину засыпанный песком, валялся внизу, у подножия бархана; Дима, оседлав гидрокостюм, с отвращением сплевывал грязные, кровавые сгустки, видимо, поранил небо или гортань; Леша, скорчившись, по-прежнему лежал на боку и, выбросив вперед правую руку, цеплялся скрюченными пальцами за кустик верблюжьей колючки. Полотнища парашюта рядом с ним не было. Оно исчезло, испарилось, развеялось. Тупо уставясь на товарища, Сергеев попытался понять случившееся, оценить размеры постигшей их катастрофы, ее масштабы, но не смог.

– Пи-и-и-ть… – едва шевеля губами, прохрипел Леша, – Пи-и-ть…

И только тут, вместе с этим жутким хрипом, вместе с призывом о помощи, до Сани наконец дошло, что полотнище, их отличное, белое, прочное полотнище, из которого они собирались построить шатер или тент-укрытие, их самое лучшее, самое прекрасное в мире полотнище поглотил самум. Его бросило в жар, захлестнуло волной отчаяния. Неосознанно, скорее повинуясь привычке оказывать помощь терпящим бедствие, чем подчиняясь голосу рассудка, он встал и, волоча по песку отяжелевшие ноги, спустился с бархана. Механически, ни о чем не думая, откопал ранец с водой, спотыкаясь и падая, потащил наверх.

Отчаяние прошло.

Он шел, как бездушный робот, потому что шел, не ощущая ни боли, ни радости, ни печали, абсолютно ничего; сердце в нем высохло, все желания сгорели. Он больше не хотел пить, знал только, что должен, обязан напоить друга. И в мозгу, но словно не в его, а в чужом, инородном, с которым Сергеев был связан каким-то непонятным образом, в этом расплавленном мозгу, в такт шагам глухо, надрывно звучали одни и те же слова из стихотворения Сесара Вальехо, когда-то давным-давно прочитанного и, казалось, навечно забытого: «Дайте же мне, – я простым языком говорю, – дайте, прошу: попить и поесть, отдохнуть и прожить свою жизнь, я скоро умру… Дайте же мне, – я простым языком говорю…»

– Ле… ш… а, – он упал на колени рядом с безжизненным телом, но говорить не мог, непослушными руками расстегнув ранец, отвинтил пробку на фляге, нарушая строжайший режим экономии – первую заповедь идущих через пустыню, – щедро, раз, другой, третий, плеснул водой в исцарапанное, иссеченное самумом лицо, с бесстрастной окаменелостью глядя, как бесцветные струйки, стекая на песок, сразу высыхают и испаряются, не успевая пропитать почву.

Наконец глухой звук, отдаленно напоминающий стон облегчения, сорвался с губ Леши, веки дрогнули, слегка приподнявшись, он обхватил флягу слабыми, неуверенными пальцами, приник к горлышку и стал жадно, торопливо пить, причмокивая и судорожно сглатывая, как голодный теленок. Еще находясь в странном оцепенении, Саня безучастно наблюдал за происходящим. Потом туман в голове как бы рассеялся, Сергеев, точно вернувшись на землю из другого мира, снова почувствовал обжигающую силу зноя, пронзительную боль в гортани, ненасытная жажда друга испугала его, слегка надавив Леше на плечо, он с некоторый усилием отнял флягу, помедлив, протянул Диме. Тот, явно измученный нетерпением, отрицательно покачал головой, однако, подчиняясь требовательному взгляду командира, все же протянул руку. Кривясь от боли, прополоскал рот, закашлялся, сплюнул кровью и, сделав несколько больших, долгих глотков, молча вернул флягу. Саня, сдерживая нервную дрожь, стал пить, всем существом ощущая, как возвращаются иссякшие силы, как оживает высохшее сердце, воскресая, он вновь обретал те свойства и качества, которыми обладал прежде, становился самим собой.

Неизвестность больше не пугала. Ему не было страшно. Сознание ответственности за судьбу экспедиции росло в нем, крепло с каждой минутой. Теперь он знал истинную цену глотку воды и, усилием воли заставив себя оторваться от фляги, осторожно передал ее Леше.

– Как ты, Дим? – спросил, пытливо глядя на бортинженера.

– По… рядок.

– Продержимся?

– Надо про… держаться.

– Мне придется доложить обстановку.

– По… нимаю.

– Думаю, самочувствие экипажа можно оценить как удовлетворительное.

– А Ле… ша?

– Подождем. Не стоит раньше времени бить тревогу. Сам знаешь, какой переполох поднимается в таких случаях. Снимут с испытаний. По врачам затаскают. А может, и вообще турнут из отряда… Подождем.

– Со… гласен, – Дима слегка растягивал слова, видимо, говорить ему было трудно. – Еще не ве… чер.

– Ребята, -Леша, передав флягу по кругу, приподнялся на локтях. – Простите.

– Лежи, лежи. Тебе нельзя двигаться.

– Прос-ти-те, ребята.

– Все нормально, – сказал Саня. – Димыч за тобой немного присмотрит, я начну копать.

– Да, – кивнул Дима. – Посижу. Меня си… льно тряхнуло.

– Сиди, сколько хочешь. Я в хорошей форме.

– Чуть-чуть по… сижу. Потом во… зьмемся в две силы. Один не спра… вишься.

– Можете выпить с Лешей мою воду. Мне больше не хочется.

– Спасибо. Посмотрим.

По-прежнему ворочалось в воздухе невидимое пламя, нескончаемый день все так же дышал зноем, но уже что-то переменилось к лучшему: едва ощутимое дыхание северо-восточного ветра вдруг ласково коснулось Саниного лица, и он, меряя теперь жизнь иной меркой, воспрянул, воскрес окончательно. Ветерок, замечательный, небывалый, невесть откуда тут взявшийся, нес надежду, отдалял мучения, обещал свежесть. Достав из НАЗа новенькие лопаты с короткими ручками, Саня выбрал место и принялся рыть. Песок, срываясь с гладкого металлического совка, шурша, стекал под ноги, края и стены ямы осыпались, но Саня упрямо пробивался вглубь, к уплотненным слоям грунта, там, в недрах, было зарыто их спасение. Устроившись на дне окопчика, можно переждать натиск зноя, можно обложить себя сырым, глубинным песком, и тогда быстрое испарение влаги принесет прохладу, можно поступить иначе… Он просчитал все варианты, но, принимая решение, остановился на одном – уходить под землю, как уходит в пустыне все живое, скрываясь от нещадного солнца, другого выхода нет. Отличное парашютное полотнище, которое оставалось закрепить на опорах и якорях, унесено бурей, шатра не будет, выжить можно лишь в норе, в блиндаже, в темном укрытии.

Как просто все казалось на лекциях, как просто, подумал Саня, с горькой улыбкой вспоминая свои аккуратные конспекты и, как стихи, нараспев повторяя про себя записи о пустыне, в основном про воду и про их нынешнее бедственное положение. «При тридцати градусах выше нуля увеличивается приток крови к поверхности тела, – повторял он, точно на экзамене. – Когда ртутный столбик подскакивает к тридцати семи, потоотделение и дыхание становятся единственным способом терморегулирования организма… Человек в пустыне выпивает до двадцати литров воды в сутки… При недостатке жидкости наступают водное истощение, упадок сил, тепловой удар… Количество воды в НАЗе ограничено… На близость грунтовых вод иногда указывает роение комаров и мошек после захода солнца. Хорошим указателем подземного водоисточника служит тополь разнолистный. Абсолютно надежным гидроиндикатором является дикий арбуз. Присутствие среди пустыни этих небольших зеленых плодов, горьких, как хина, – верный признак желанной влаги… Обычно водоносный горизонт располагается под «бахчей» на совсем небольшой глубине. …Помимо природных источников, в пустыне встречаются и колодцы искусственные. Они располагаются, как правило, неподалеку от караванной дороги, но так тщательно укрыты от солнца, что неопытный человек может пройти в двух шагах и ничего не заметить. О близости колодца можно узнать по ряду признаков: дорожке, идущей в сторону от стоянки каравана, тропе с многочисленными следами животных, стрелке, образуемой слиянием двух тропинок, грязному серому песку и другим приметам… Облегчить положение терпящего бедствие помогает роса, обильно выпадающая в утренние часы. Если сложить гальку, щебень, металлические предметы на расстеленном парашюте, к утру можно собрать некоторое количество влаги, осевшей на поверхность камней…» «Да, – сказал он себе, останавливаясь передохнуть. – Конспекты ты вел аккуратно. Хорошие конспекты. Замечательные. Только жизнь в конспекты не втиснешь…»

Саня не знал точно, сколько времени и как глубоко придется копать; силы, возвращенные водой, быстро иссякали, в уголках рта опять жгло, надсадно и терпко, дыхание сбивалось, частые, глухие удары сердца тревожно отдавались в ушах. Поэтому, когда Дима встал рядом и молча протянул флягу, он с благодарностью сделал несколько глотков, стараясь не пролить ни капли, и, приказав себе работать экономно, расчетливо, исключив все ненужные движения, вонзил лопату в песок. Дима, пристроившись с противоположной стороны, тоже энергично взялся за дело, вдвоем они быстро углубились метра на полтора, но грунт по-прежнему был сух, точно прокален насквозь.

– Добудем воду из песка – валяй, ребята, цель близка! Но нет ее, голубушки, доныне… – все так же растягивая слова, продекламировал Дима из популярной песенки космонавтов и, не поворачивая головы, спросил:

– Сань, ты думаешь у Леши серьезно?

– По всем признакам… сильнейший тепловой удар. Полный упадок сил. Плюс травмы, полученные в бурю.

– Эскулапы теперь его живым не выпустят.

– Все может быть.

– Обидно.

– Мне было бы страшно, – хмуро ответил Саня. – Очень страшно дойти до цели, все преодолеть и так глупо сорваться…

– У нас в аптечке нет никаких лекарств на этот случай?

– Лекарство одно – вода. Мы можем отдать Леше свою воду.

– Хо-рошо. Мы отдадим ему всю воду.

– Нет, – сказал Саня, подумав. – Леша не примет такой дар. В открытую не примет.

– Ты прикажи.

– Все равно не примет. Вот если бы сделать так, чтобы Леша ничего не понял…

– Я когда-то в детстве фокусами занимался, – неопределенно произнес Дима.

– Решено. Станет совсем худо, сделаем по последнему глотку, чтобы докопать, остальное – ему.

– Сейчас главное Лешу на ноги поднять, – вздохнул Дима. – А мы с тобой, Сань, уж как-нибудь…

– Ты меня будто уговариваешь?

– Оправдываюсь.

– Не надо, Димыч. Все правильно. Вода – Алексею. И хватит об этом, только сильнее пить хочется.

– Мы, Сань, на верблюжью колючку перейдем. Помнишь, инструктор говорил: с трудом, но есть можно.

– А… Даже овцы и верблюд ту колючку не жуют… Ладно, Димыч, давай углубляться. Иначе нам не выжить. И Лешу не поднять. Прибавим обороты. Только осторожненько. Без форсажа.

Саня и Дима молча, рассчитывая каждое движение, все глубже и глубже зарывались в песок. Влаги не было. Темный, уплотненный слой появился только около двухметровой отметки, когда они начали терять надежду; грунт набух, сделался липким, холодным, Саня, испытывая колющую пустоту в желудке, упал на колени и, зачерпнув в ладони горсть песка, прижал к разгоряченному лицу, ощущаа покой и прохладу.

– Пробились, Димыч, – сказал он тихо. – Пробились.

– Да, Командир.

– Отдохнем немного.

Словно пахари, вспахавшие поле, словно землекопы, пробившие туннель к источнику, они опустились на дно своего убежища, прижались сухими, солеными спинами к стене и, набираясь сил, какое-то время отрешенно сидели, ни о чем не думая.

– Леше… тут будет легче.

– Да, Командир.

– Но для троих тесновато.

– Можно расширить немного внизу, а стены укрепить.

– Верхний пласт не обрушится?

– Гидрокостюмы вместо опор поставим.

– Принято.

Превозмогая ломоту в пояснице, они встали на колени, расширили внутреннее пространство тесного, убогого жилища, превратив его в подземный грот, в темную, глухую лачугу отшельника, куда почти не проникал солнечный свет. Тут казалось не так жарко, как на поверхности, влажный грунт приятно холодил, хотя полного облегчения не чувствовалось. В голове по-прежнему, точно метроном, стучало одно и то же слово: «пить… пить… пить», глаза невольно натыкались на флягу, вылезать наружу не хотелось. С трудом стряхнув инстинктивное желание отсидеться, отлежаться, они, не сговариваясь, по очереди выбрались под раскаленное небо, под нещадное солнце, осторожно перенесли Лешу в свою первобытную пещеру, уложили на песок. Саня, часто дыша, открыл флягу, поднес к губам товарища.

– После вас, ре… бята, – прохрипел Леша, отворачиваясь.

– Мы напились, – соврал Дима.

– Не… ет, вы работа… ли, я знаю.

– Ну, если ты настаиваешь, можно по глотку, – вытирая с лица пот, сказал Саня. – Но нам, правда, не хочется.

Леша, закрыв глаза и повернув голову к стене, упрямо сжал губы, и Саня понял: его не переубедить, не заставить, даже умирая, он не притронется к фляге, потому что разгадал их план и не может принять такой жертвы. Ладно, подумал отчаянный небожитель, еще не вечер, мы сделаем по глотку, мы оставили за собой право на последний глоток и теперь это право используем.

– Пей, Димыч.

Видимо не ожидая столь быстрой победы, Леша открыл глаза и, подозрительно уставившись на флягу, неотрывно, с некоторым недоумением смотрел, как пьет Дима – вкусно, смачно, причмокивая и придерживая ладонь у подбородка, чтобы не пропало ни капли; на бледном, изможденном Лешином лице отразилось полное удовлетворение, он облегченно вздохнул, перевел взгляд на Саню.

– Теперь ты.

Саня слегка приподнял флягу, сделал маленький глоток и, закрыв кончиком языка отверстие в горлышке, наверное, целую вечность сглатывал слюну…

– Точка, не могу больше.

– Все честно, – прохрипел Алеша. – А я грешным делом подумал…

– Как тебе наша конура? – поинтересовался Саня, стараясь переменить разговор. – Храм!

– Хорошо. Прохладно.

– Ты пей, пей.

– Я пью, – Леша жадно приник к сосуду. – Мне уже легче.

– Все будет хорошо.

– Нет, – пугающая тоска стояла в его глазах. – Слабость. Пустота внутри. Ничего не хочется. Только пить… Как вы думаете, меня… отчислят? Все так глупо…

– Брось!.. – гневно закипел Дима. – За такие настроения… В Москву по шпалам отправим!

– Тут нет шпал.

– Я не буду пока докладывать о случившемся, – глядя прямо в печальные глаза, сказал Саня. – Подождем. Но ты, Алексей, обязан подняться.

– С детства не переношу жару.

– Нужно больше пить. Твое спасение в воде, отдыхе, покое. Ты понял?

– Да.

– Это приказ, если хочешь.

– Я понял.

– Вот и договорились. – Саня поднялся, стараясь не стукнуться о низкий потолок пещеры, попытался улыбнуться: – Носы не вешать, нюни не распускать! Пойду, позагораю немного. Надо определиться на местности, потолковать с планетой. С сеансом связи мы изрядно задержались.

– Тебе помочь? – спросил Дима.

– Остаетесь на базе.

– Есть, – понимающе кивнул Дима.

Цепляясь носками ботинок о гидрокостюмы и опираясь руками о стены, но не сильно, чтобы не осыпался песок, Саня выбрался на поверхность. Обилие света обожгло, ослепило. Он почувствовал резкую, словно вспышка, боль в глазах, зажмурился и, как слепой, двинулся к тому месту, где лежал контейнер НАЗа. В голове снова зашумело, усталость разлилась по телу, жизнь как бы отхлынула к самому сердцу, сжалась там, внутри, в нежный, беззащитный комочек, в дальних уголках затуманенного жарой сознания ноюще зашевелились тяжелые мысли. «Зачем мы здесь, – подумал Саня, – зачем это пекло?.. За всю историю пилотируемых полетов «припустынивания» не было ни разу; не было случая, чтобы космонавты, совершив посадку, сутками ждали поисковые вертолеты… Тогда зачем?.. Было другое. Экипажи не раз попадали в беду и, если смерть не настигала их сразу, выходили победителями… Они были готовы к любым трудностям… Как же сказал об этом генерал Железнов? Владимир Александрович хорошо сказал: «Все допущенные промахи и ошибки в жестоких условиях выживания запоминаются особенно хорошо и заставляют понять, что ждет тебя в случае вынужденной посадки… Каждая тренировка учит действовать четко, осмотрительно, со знанием дела… Время не раз подтверждало целесообразность и полезность подобных тренировок…» Интересно, какой у Железнова был позывной? – Санина память выхватила строчки конспектов. – «Гранит», его позывной был «Гранит». Твердый, монументальный позывной… Все правильно… Черные, серые, желтые, красные пески занимают четверть суши. Нельзя сбрасывать со счетов возможность приземления в пустыне… Да, нельзя, – повторил он вслух… – Допущенные промахи и ошибки… запоминаются особенно хорошо… Как же я буду докладывать про парашют?.. Совсем вылетело из головы… Лешу под удар подставлять нельзя… Нельзя подставлять Лешу… Ладно, семь бед – один ответ», – Саня расстегнул контейнер, достал миниатюрную радиостанцию, выдвинув штыревую антенну, несколько раз нажал кнопку тонального вызова, а уже потом переключился на передачу.

– Я – «Марс», – голос его звучал спокойно и твердо. – Прошу извинить за опоздание: ликвидировали последствия самума. По вине и недосмотру Командира, – Сергеев передохнул, – по вине и недосмотру Командира парашютное полотнище унесено ветром. Других потерь нет. Жертв нет. Самочувствие экипажа… удовлетворительное. Зарылись глубоко в песок, акклиматизируемся… До связи по расписанию.

Помедлив немного, он переключил радиостанцию на прием. Резкий характерный шум, похожий на шипение кипящего масла, вырвался из телефонного капсюля, разнесся окрест. На Саню снова накатило – он один, человечество далеко. Расстояние до Большой земли, где остались все богатства мира, бесконечно. До рези в ушах вслушиваясь в эфир, он ждал. Но ни один передатчик не настроился на его волну, не погасил шипение кипящего масла, ни один звук не раздался в ответ – планета молчала, словно необитаемая, рассчитывать они могли только на самих себя. На самих себя, ни на кого больше. «Глупо, – царапнула обида, – несправедливо! Хоть бы словечко сказали. Мол, приняли, поняли, сочувствуем… В журнале ведь наверняка все отметили. И что сеанс состоялся с опозданием, и что по халатности Командира-лопуха потеряно полотнище, и что условия выживания резко ухудшились…» Он представил роскошный лагерь спасателей, где, точно в сказочном сне, было всего вдоволь: и воды, и тени, и освежающего воздуха от вентиляторов – и ругнулся: «У, роботы, коробки бездушные!»

И как часто бывало с ним в трудные минуты, вдруг с нежной грустью припомнил прошлую свою лихую жизнь: полеты на полигон, раскуроченные мишени, смертельный трюк на полосе в паре с вечным комэском Никодимом Громовым. Но теперь все это казалось очень далеко, виделось как-то неясно, расплывчато, словно придавленное грузом их нынешней жизни. Только по-прежнему хотелось когда-нибудь вернуться в те края, уже припорошенные снегом времени, порыбачить на тихом лесном озере, отвести душу в кабине быстрого, как молния, истребителя-бомбардировщика, заглянуть в дом к Громовым, где ему всегда было хорошо и просто.

Тяжело вздыхая и раскачиваясь в такт воспоминаниям, отрешенный, углубленный в себя, он сидел, подобно бедуину, на вершине бархана, устремив взор к горизонту, за которым скрывались цветущие сады, бежали реки, полные воды, колосились спелые поля, жили люди. И никак не мог понять, что сделалось с ним, что сталось? На что променял он, майор доблестных ВВС, безбрежное небо, ревущие самолеты, стремительный голубой простор, в котором еще недавно купался, будто вольная птица, выполняя фигуры высшего пилотажа?..