ПРЕОДОЛЕНИЕ

АЛЕКСЕЙ

Вода отрезвила.

Алексей почувствовал прилив сил, внезапное озарение – точно все пережитое, передуманное неотступно терзавшее его последние месяцы, разом переплавилось в некую материальную форму, перед ним – осязаемо, во всей полноте – открылась истина. Он знал теперь наверняка: то, ради чего они мучаются тут, в пустыне, стоит их мук. Их жертвы имеют очевидный смысл. Прежнее убеждение, засевшее в нем с первых дней работы в Центре, будто космонавтов сверх всякой человеческой меры перегружают информацией, тренировками, дают много лишнего, значительно больше, чем нужно для обычной работы в космосе, это мнение, заставлявшее скептически смотреть на бесконечные занятия, испытания, тесты и внутренне сопротивляться непомерно жестким, на его взгляд, условиям труда и режима, развеялось, как дым от перегоревшего костра.

Казалось, к нему пришло второе дыхание.

С некоторым удивлением, будто смотрел со стороны, Леша вдруг увидел себя в облике самонадеянного глупца, который совсем недавно до хрипоты доказывал товарищам, что испытания в пустыне не только не нужны, наоборот, вредны, даже опасны – плата за них здоровье, а здоровье и у самых здоровых не вечно, его надо беречь; эти испытания, утверждал он, явная перестраховка, достаточно беглого теоретического курса, чтобы выжить в случае вынужденной посадки. А тут… сплошные ограничения, обязанности и… никаких прав. Они постепенно превращаются в загнанных лошадей, упаси боже, какой-нибудь мускул в организме не выдержит, им никогда не увидеть звезд. Разве это справедливо? – вопрошал разгневанный глупец.

– Прежде чем получить, надо отдать, – остановил его тогда Саня. – Прежде чем стартовать, надо фундаментально подготовиться к старту.

– Разве мы не готовы? Скажи по совести, если тебя завтра разбудят и скажут: предстоит интересный полет! Ты откажешься?

– Не знаю… Думаю, мы еще не созрели для полета. Морально.

– Какая принципиальность! – закипел Леша. – Противно. Нельзя упустить ни один шанс. Через десять лет, когда ты созреешь, а точнее, перезреешь, сердце может дать случайный сбой; тебя вежливо поблагодарят за благородное ожидание, а вместо тебя полетят другие.

– И все-таки я убежден: если в нашей микрогруппе происходят подобные столкновения, значит, что-то не так, что-то недоработано. Там, – Саня кивнул на карту звездного неба, висевшую в классе, где проходил разговор, – нужен крепкий, монолитный коллектив. Так говорил моряк Жора. Ты помнишь Жору?

– При чем тут Жора? При чем?

– Он не дошел до финиша, потому что очень спешил.

– Мне надоело ждать. Вот и все.

– Но ты спешишь. И очень нервничаешь. Помнишь, провожали ребят на Байконуре на орбитальную станцию?

– Ну…

– Я наблюдал за ними в гостинице перед запуском. Заметил, как они ходили?

– Нормально вроде.

– Нет, ребята ни разу не сбежали вниз по лестнице, не носились туда-сюда. Ходили, как старички, предельно осторожно, держась за перила, нащупывая опору. Они боялись подвернуть ногу, споткнуться на ровном месте, случайно упасть. Понимаешь? Их звездный час пробил, до финиша оставались считанные метры, каждого, быть может, распирало от счастья, хотелось петь и плясать. А они наложили вето на всякую суету и спешку… Знаешь, чему я позавидовал тогда? Их нервам, выдержке, воле. Им очень хотелось дойти до финиша. Они медленно поспешали. И сделали свое дело отлично.

– Это ничего не доказывает.

– Тогда скажу откровенно: поверхностная подготовка к полету, бравада, ухарство, пренебрежение азами могут стоить космонавту жизни. Понял мою мысль?

Нет, ничего не понял тогда самонадеянный глупец, не сумел понять, не пожелал. Переходя в отряд космонавтов, надеялся всласть полетать на самых современных машинах, а оказалось, космонавты летают меньше, значительно меньше, чем рядовые летчики. Небожителям, видите ли, куда важнее часами болтаться на качелях Хилова или в оптокинетическом барабане, где до одури кружится голова и противная горькая тошнота выворачивает желудок наизнанку; им надо в совершенстве научиться владеть своим телом на батуте, на лопинге, освоить прыжки в воду… Ох уж эти прыжки! Высоты, как всякий авиатор, Алексей не боялся, но впервые поднявшись на десятиметровую вышку, вдруг почувствовал: вид жутковатый, не то что из кабины самолета или вертолета, где под ногами есть надежная опора, а привязанные ремни прочно соединяют с креслом. С тоненького, дрожащего под тяжестью тела трамплина бассейн казался крохотным, как спичечный коробок, от одного взгляда вниз становилось дурно; ощущая странную скованность движений, Леша сначала похолодел, потом его обдало жаром, и неприятная, шальная мысль застучала в висках: «Угроблюсь!.. Угроблюсь!.. – он в ужасе попятился. – Стоит слегка ошибиться, чуть сильнее оттолкнуться и… конец. Промажешь. Не попадешь. Врежешься головой в бетон. К черту… Не хочу… Надоело!..»

– Прыгай! – крикнул снизу тренер.

– А я… плавать не умею, – неожиданно для самого себя соврал Алексей. – Могу утонуть. Запросто.

– Ты эти шутки брось! – настаивал тренер. – Прыгай! Раз… Два… Три!..

– А если утону?

– Ты что? – изумился тренер. – Боишься?

– Чего тут бояться? Не боюсь. Но помирать неохота. Я еще ничего в жизни не сделал.

– Даю тебе такой шанс – преодолей себя! Прыгай!

– Вы разве не слышите, Петр Петрович? По-человечески объясняю: плавать не умею. Утону, – не в силах шагнуть на край трамплина, Леша продолжал тянуть время.

– Не прыгнешь, поставлю двойку. И завтра тебя пошлют из отряда… Сам знаешь куда.

– Это произвол, Петр Петрович. Вас совесть будет мучить. Всю жизнь. Отправляете на верную смерть хорошего, можно сказать, замечательного человека. История такого не прощает. Даже самым выдающимся спортсменам, каким вы, несомненно, являетесь.

– Ладно. Как хочешь, – тренер грузно склонился над журналом.- Рисую лебедя.

– По-дождите! У меня… нет выбора! – сердце ухнуло, словно провалилось в бездонную пропасть, Алексей, закрыв глаза, «солдатиком» бросился вниз.

Он не сумел пересилить страх, не смог прыгнуть ласточкой и, оказавшись под водой, одновременно с раскрепощением почувствовал яростный, слепой протест. Открыв глаза, увидел в мутной синеве зияющий овал трубы, через которую наполнялся бассейн, в голове начал складываться какой-то авантюрный план, Леша не понял толком, какой именно, но нырнул в темную пустоту и скрылся в трубе. Осторожно, задержав дыхание, перебрался вглубь, встал на ноги – часть трубы сантиметров на двадцать находилась выше уровня воды, тут можно было спокойно отсидеться, прислушиваясь к гулким голосам, доносящимся из бассейна.

– Ну где этот деятель? – зарокотал под потолком бас тренера. – Что ему под водой надо? Пусть только покажется! «Солдатика» изобразил, космонавт!

– А он больше не покажется, Петр Петрович, – с грустинкой ответил Дима, которому тоже нелегко давалась наука прыжков с вышки.

– Как это не покажется?

– Утоп. У-то-о-п. Плавать не умеет.

– Ну и группа подобралась, – скрывая тревогу, вздохнул тренер. Он что, действительно того?..

– Да, Петр Петрович. Как топор. Сразу на дно.

– Так что же вы! Предупреждать надо!

– Леша и говорил, и по буквам передавал, чтоб понятно было. А вы человека на смерть послали, Петр Петрович. Светлая ему память…

Тренер наконец сообразил, что новичок может и не уметь плавать, побежал по бортику бассейна, но не обнаружив «утопленника», гаркнул:

– В воду! Все в воду! – и прямо в костюме прыгнул первым, подняв большую волну.

Определив по дружным всплескам, что его ищет вся группа, Леша набрал в легкие побольше воздуха и, вполне довольный своей шуткой, вынырнул из трубы, стараясь остаться незамеченным. Но в то же мгновение чьи-то сильные руки вцепились ему в волосы, вытащили, как нашкодившего котенка из бассейна, швырнули на пол; тренер уселся на него верхом, не жалея сил, начал делать искусственное дыхание.

– Станешь у меня человеком! Ста-нешь! – приговаривал он. – Немедленно оживай и – на вышку.

– Я плавать не умею, Петр Петрович, – простонал Леша.

– На вышку!

Только в одиннадцатый раз он сносно выполнил упражнение.

В своей холостяцкой квартире Леша, не раздеваясь, падал на кровать и сразу проваливался в тяжелый, удушливый мрак, забыв о Веронике, которая напрасно часами просиживала у телефона, ожидая звонка, о книгах, о театрах, о друзьях, о звездах. Он жил как-то механически, точно внутри все перегорело. В один из дней, ощущая нарастающую тяжесть в сердце, он вспомнил свой срыв в барокамере, на финише испытаний, и неожиданно понял, что не бегун на длинные дистанции, а спринтер и не может больше тащить непосильный груз, выбиваясь из сил. И ему до слез, до боли захотелось покоя, домашнего тепла, добрую, очаровательную жену рядом. Он представил, как они будут гулять вечерами вдвоем и говорить, говорить… как будут ходить на премьеры в театр, читать книги, он демобилизуется, устроится в гражданскую авиацию, станет много летать… но вдруг зазвонил телефон.

– Собирайся! – коротко приказал Саня. – Летим в пустыню.

– Мы же…

– Надо, Алексей! Поторапливайся.

– А-а… Ладно, – сказал он, с трудом возвращаясь в действительность и затравленно осматриваясь. – Но это глупо, ужасно глупо. Неужели ты не понимаешь? Ну что нам это даст? Что?

– Опыт! Опыт выживания в экстремальных условиях! – жестко сказал Саня и положил трубку.

Алексей обиделся на Командира, обида росла, крепла. Пока летели, пока выгружались, как-то сдерживал себя, потом наговорил несусветной чепухи… Какой дорогой ценой он заплатил за свои заблуждения! И вот только начинает сознавать, что в той жизни, которую он прежде вел, не было ничего, кроме медленной подготовки к сегодняшнему дню…

«Глупец, глупец, – продолжал ругать себя Алексей, – твоя работа – единственная из всех земных дел – находится вне планеты. Ты похож на чудака, который пытается взлететь на реактивном истребителе, не зная неба, его норова, характера. Ведь говорил же Саня: пробелы в наземной подготовке могут стоить космонавту жизни. И он прав, тысячу раз прав… Дима подтрунивал над тобой и призывал вытереть слюни – он тоже прав. Свалился и лежишь, рассуждаешь о бренности бытия… Ты должен подняться!.. Обязан!.. Тебе уже лучше… Совсем хорошо… Ты очень-очень хочешь подняться!.. Сейчас!.. Немедленно!..» – собрав всю волю, Леша перевернулся на живот, встал на четвереньки; руки дрожали, перед глазами вспыхнули отблески невидимого костра, горло сдавило; он подождал немного и, цепляясь за стены, начал выпрямляться.

Саня и Дима, приподнявшись на локтях, молча наблюдали за ним напряженными взглядами, готовые мгновенно перехватить падающего.

– Я сам… ребята… Самочувствие… нормальное… Остаточные явления… Легкая слабость… Устроим на закате… королевский пир… С водопоем… Как идейка?..

– Отличная идейка! – выдохнул Саня.

– А ты, Дим? – встав на ноги, Леша посмотрел в темноту.

– Я тебя хочу облобызать, – голос товарища звучал хрипло и тихо, словно сорванный. – Слушай. Твоему мужеству посвящается:

– Хорошо, – сказал Саня. – Но главное – к месту.

– Между прочим, ваш брат написал. Бывший авиатор, а теперь известный поэт Вячеслав Кузнецов… После посещения Звездного городка.

– Спасибо, Димыч, – горечь теснила Лешину грудь. – За ужином почитаешь еще что-нибудь?

– Наши познания в поэзии неограниченны.

– Болтун – находка для шпиона, – улыбнулся Саня. – Вставай.

– Даю справку. – Дима продолжал лежать. – Склонность к музам у меня наследственная. Моя мама – преподаватель русского языка и литературы. В средней школе. И большой любитель поэзии. Для шпионов это не находка, а западня. А вы, кстати, чьи дети?

– Мы из народа. – Саня, придерживаясь за стену, встал рядом с Лешей. – Из самой гущи.

– Ну, про тебя мы наслышаны с госпиталя. А вот у Леши, видно, предки – ба-льшие люди!

– Большие, – с гордостью подтвердил Леша. – Батя – механизатор. Комбайнер. Мама – доярка в совхозе.

– Ле… ша! – оживился Дима. – Ты же скоро станешь первым парнем на деревне! Космонавт из глубинки!

– В отряде почти все из глубинки.

– Интересно, – Дима сделался серьезным, но говорил по-прежнему с хрипотцой. – Интересно… Никогда не задумывался над этим: все казалось очевидным… Сергей Павлович Королев начинал в профтехшколе, Гагарин – в ФЗУ… И вдруг – звезды… Братцы, это понять нужно, прочувствовать!..

– Мы понимаем, – ответил Саня, кося внимательным взглядом в глубину норы, где лежал Дима. – Только наша страна может позволить любому деревенскому пареньку стать академиком, космонавтом, поэтом…

– И здорово, что работяги, летчики, пахари обживают космос. Ты только вдумайся!

– Ладно, – кивнул Саня, принимая какое-то решение. – У меня контридея. Предлагаю начать пир прямо сейчас, не вылезая на поверхность.

– Наполним бокалы, – согласился Леша, оценив обстановку. – Начинай, Димыч.

– Может, подождем.?

– Имеем право, – твердо сказал Саня. – Алексей поднялся, экипаж в полном составе.

– Ну, если так… – зашевелился Дима, поднося к губам флягу. – За твое возвращение в строй, Леша!

Он пил медленно, не спеша, казалось, пробуя воду на вкус. Саня и Леша, прислонившись сгорбленными спинами к стене, явственно, будто соединенные с другом незримой нитью, чувствовали, как Дима сделал первый глоток… второй… третий… Холодная жидкость размягчила твердую, сухую гортань, разлилась по телу, сердце радостно застучало, каждая клеточка обретала силы. Испытывая блаженство, Дима поднялся, молча передал бесценный сосуд Алексею; теперь они стояли плечом к плечу в своем тесном убежище и без всяких слов понимали друг друга, точно переплавленные пустыней, стали единым существом.