Principi_prava.indd

I. КАКИЕ НОРМЫ ВКЛЮЧАЕТ В СЕБЯ ПРАВО ВООРУЖЕННЫХ КОНФЛИКТОВ?

1.3. Право вооруженных конфликтов включает в себя свои собственные нормы, применение которых зависит от реализации условия фактического наличия войны¹⁴⁹. Однако если развязывание войны влечет за собой применение определенных норм, это не означает приостановления действия любой другой правовой нормы (А). В частности, нормы, относящиеся к дружественным отношениям (В) и к правам личности вообще, могут продолжать применяться (С). Кроме того, мы увидим, что право вооруженных конфликтов в большой степени родственно jus cogens (D).

1.4. Право вооруженных конфликтов, рассматриваемое lato sensu, включает в себя все нормы, регулирующие ситуации, упомянутые выше (п. 1.1), в том числе jus in bello. Последнее составляет, следовательно, всего лишь часть норм, применимых к вооруженному конфликту. Таким образом, становится очевидным, что право вооруженных конфликтов охватывает чрезвычайно широкий спектр норм, которые, естественно, не могут быть рассмотрены в данной книге из-за ее ограниченного объема.

Сводимое stricto sensu к гуманитарным аспектам jus in bello право вооруженных конфликтов подразделяется на две категории норм: с одной стороны, нормы, регулирующие ведение военных действий (методы и средства ведения войны); с другой — нормы, относящиеся к обращению с лицами, оказавшимися во власти неприятеля (военнопленные, раненые, больные, потерпевшие кораблекрушение, гражданское население оккупированной территории...).

Первые, как это уже указывалось выше (см. выше, п. 6), иногда называются «гаагским правом» в честь города, где было принято большинство этих норм в 1899 и 1907 гг.; вторые по аналогичным причинам именуются «женевским правом»: действительно, большая их часть фигурирует в конвенциях, подписанных в Женеве в 1864, 1906, 1929 и 1949 гг.

Эта «географическая» классификация норм права вооруженных конфликтов сегодня может показаться неадекватной ввиду принятия в 1977 г. Дополнительных протоколов к Женевским конвенциям 1949 г., которые содержат положения, регулирующие как ведение военных действий, так и обращение с лицами, находящимися во власти неприятеля. Тем не менее мы будем придерживаться этой классификации, так как выражения «женевское право» и «гаагское право» являются удобными и краткими терминами для обозначения разноплановых реалий.

1.5. Как бы ни рассматривалось право вооруженных конфликтов — в широком или узком смысле (jus in bello, см. выше, п. 1.4), оно не исключает того, что нормы, применимые в мирное время, остаются в силе.

Так, касаясь договоров (не относящихся к вооруженным конфликтам), юриспруденция нередко заключала, что война не отменяет ipso facto договоров, связывающих воюющие стороны¹⁵⁰, хотя были и колебания¹⁵¹, и решения противоположного характера¹⁵². Вот мнение Комиссии по рассмотрению жалоб Эритреи и Эфиопии:

«Существует широкий консенсус относительно того, что действие двусторонних договоров,

особенно политического и экономического характера, по крайней мере, приостанавливается

в случае возникновения войны [примечание не приводится]»¹⁵³.

Доктрина занимает еще более твердую позицию. Еще в 1912 г., во время своей сессии в Христиании, Институт международного права высказался за то, что

воюющие государства обязаны продолжать выполнять договоры, заключенные между ними, а также с третьими странами, за исключением практической невозможности делать это из-за войны или вследствие природы некоторых договоров (союзные и политические договоры.) (ст. 1-2 Устава, касающиеся воздействия войны на договоры) ¹⁵⁴ А в 1985 г. Институт на своей сессии в Хельсинки однозначно заявил в резолюции о «последствиях вооруженных конфликтов для договоров», что сама по себе война не прекращает действие существующего договора:

«Развязывание вооруженного конфликта не влечет за собой ipso facto ни прекращения действия договоров, существующих между сторонами, находящимися в вооруженном конфликте, ни отсрочки их выполнения» (ст. 2)¹⁵⁵.

Так же обстоит дело a fortiori с двусторонними договорами, заключенными между воюющими и третьими странами, и с многосторонними договорами, связывающими участников вооруженного конфликта (ст. 5 и 6).

1.6. Несомненно (и это уточняется в преамбуле к резолюции, принятой в Хельсинки), резолюция «не предрешает применения положений Венской конвенции о праве международных договоров». Это означает, что война могла бы стать причиной отсрочки выполнения или денонсации какого-либо договора в условиях, предусмотренных Венской конвенцией, например при наличии «ситуаций, делающих выполнение невозможным», или при «коренном изменении обстоятельств», согласно ст. 61 и 62 Венской конвенции.

Относительно конфликта между Эритреей и Эфиопией (1998-2000) арбитражная комиссия сочла, что в свете практики, заключающейся в прекращении финансовых отношений между воюющими сторонами, ничто не препятствовало приостановке Эфиопией выплаты пенсий бывшим служащим эфиопской администрации, несмотря на Протокол по этому вопросу, заключенный в 1993 г. между Эритреей и Эфиопией¹⁵⁶. Кроме этого

«Вряд ли позволительно полагать, что стороны рассчитывали на то, что данное соглашение будет действовать в случае вооруженного конфликта между ними. Эфиопия не стала бы связывать себя обязательством выплачивать значительные денежные суммы противной стороне, а Эритрея не гарантировала бы продолжение работы на своей территории эфиопских чиновников службы пенсионного обеспечения или аудиторов»¹⁵⁷.

В данном случае за неимением четких норм, которые позволили бы так или иначе решить данный вопрос, комиссия исходила в своей аргументации из здравого смысла и пришла к заключению, что соглашение типа Протокола 1993 г. не может более применяться между заключившими его сторонами, если они находятся в состоянии войны. Напротив, комиссия принимает к сведению обязательство Эфиопии по окончании конфликта возобновить серьезные переговоры о решении пенсионных вопросов¹⁵⁸

1.7. Начиная с 2000 г. Комиссия международного права также рассматривала этот вопрос. В 2007 г. специальный докладчик Ян Браунли представил три доклада¹⁵⁹. Согласно проекту ст. 3,

«Развязывание вооруженного конфликта не обязательно влечет за собой прекращение действия договоров или приостановку их применения:

a) между сторонами в вооруженном конфликте;

b) между одной или несколькими сторонами в конфликте и третьим государством» ¹⁶⁰.

Таким образом, создается впечатление, что Комиссия международного права склонна признать следующее: договоры продолжают действовать в случае вооруженного конфликта. Однако она не исключает и возможности приостанавливать их применение или прекращать их действие, как это предусматривают ст. 42-45 Венской конвенции о праве международных договоров (Комиссия международного права, Проект статей о последствиях вооруженных конфликтов для договоров, ст. 8)¹⁶¹. В этом проекте 2008 г. Комиссия приводит «примерный список тех категорий договоров, содержание которых предполагает, что они применяются в случае вооруженного конфликта». Это такие договоры, как договоры по МГП, территориальные договоры, договоры о дружбе и торговле, касающиеся частного права, договоры о защите прав человека, об охране природной среды, договоры, касающиеся международных водотоков, дипломатических и консульских отношений, урегулирования конфликтов, «нормативные многосторонние договоры» и т. д. (приложение к Проекту статей)¹⁶².

1.8. Таким образом, вооруженный конфликт не является a priori мотивом для денонсации или даже отсрочки выполнения норм, иных, чем те, которые были специально созданы для войны. Кстати, в конкретном случае оккупации право войны само предусматривает для оккупирующей державы обязанность соблюдать, насколько это возможно, законы оккупированного государства (Гаагское положение 1907 г., ст. 43). Значит, право войны отсылает к внутреннему праву стороны, участвующей в конфликте. Поскольку внутреннее право может включать в себя международное право согласно формуле «международное право является частью права, действующего на территории страны», позволительно утверждать, что внутренние и международные нормы, иные, чем те, которые регулируют вооруженные конфликты, продолжают применяться во время войны.

Так, в период конфликта в Кувейте Совет Безопасности напомнил об обязанности Ирака соблюдать и применять Венские конвенции 1961 и 1963 гг., соответственно о дипломатических и консульских отношениях¹⁶³.

В Консультативном заключении относительно законности угрозы ядерным оружием или его применения (1996) Международный суд признал, что права человека (см. ниже, п. 1.27) и право природной среды применяются или по крайней мере должны приниматься во внимание при выполнении права вооруженных конфликтов¹⁶⁴.

Иными словами, война не является препятствием к продолжению применения общего права (внутреннего и международного) какого-либо государства.

Это замечание касается, в частности, принципов права мира или «дружественных отношений», а также норм, призванных обеспечить защиту человеческой личности. Мы с интересом ожидаем возможности ознакомиться с проектом статей, который будет принят Комиссией международного права по этому вопросу.

1.9. Принципы права мира, или «дружественных отношений» (формулировка, основанная на резолюции 2625 (XXV), в которой Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций определила 24 октября 1970 г. «принципы международного права, касающиеся дружественных отношений и сотрудничества между государствами, в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций»), базируются на запрещении прибегать к силе в международных отношениях и на обязанности государств мирно урегулировать свои споры (Устав ООН, ст. 2, пп. 3-4). Отсюда классический вопрос права вооруженных конфликтов: как в международном праве уживаются нормы, запрещающие прибегать к насилию в межгосударственных отношениях (право мира, или jus contra bellum), и нормы, неявно допускающие применение этого насилия (право вооруженных конфликтов, или jus in bello)? Нет ли непоследовательности и даже противоречия между нормами, которые запрещают применение силы или требуют положить ему конец, когда оно уже имеет место, и нормами, регламентирующими это применение силы?

На первый взгляд, такого рода проблемы не должны возникать в связи с немеждународными вооруженными конфликтами, которые ни разрешены, ни запрещены международным правом¹⁶⁵. Ввиду того что принцип невмешательства не проводит различия между законным правительством и повстанцами, международное право в целом занимает нейтральную позицию по отношению к развязыванию какого-либо внутреннего конфликта¹⁶⁶, а поскольку jus contra bellum применяется исключительно к международным вооруженным конфликтам, проблема кажущегося противоречия между jus contra bellum и jus in bello не встает в случае гражданской войны.

Однако для сегодняшнего положения дел характерна большая нюансировка: так, провозглашая право народов на мир в национальном плане, Африканская хартия прав человека и народов от 27 июня 1981 г. (ст. 23, § 1), похоже, запрещает для государств-участников восстания и государственные перевороты. В том же направлении действует и закрепление демократических принципов, восходящих к 1948 г. (ср.: Всеобщая декларация прав человека, ст. 21; Пакт о гражданских и политических правах, ст. 25), которые обретают новую силу либо в различных резолюциях ГА ООН¹⁶⁷, либо в других документах (см. Учредительный акт Африканского союза от 11 июля 2000 г., ст. 4 (m, p); Варшавская декларация от 27 июня 2000 г.¹⁶⁸; Заявление IV Конференции новых и восстановленных демократий в Котону, 4-6 декабря 2000 г., § 14 ¹⁶⁹). Отсюда следует, что применение силы в рамках государства более небезразлично для международного сообщества, о чем свидетельствуют резолюции Совета Безопасности и ГА ООН, осуждающие любое применение силы или насилия для изменения демократически установленного строя¹⁷⁰.

То есть можно констатировать начало распространения jus contra bellum на внутренние вооруженные конфликты, но происходить это стало значительно позднее, чем в случае международных конфликтов.

1.10. Зато в области международных вооруженных конфликтов антиномия между этими двумя категориями норм настолько велика, что в 1949 г. она стала одной из причин того, что Комиссия международного права исключила право войны из своих работ по кодификации. Вот что сказано в ее докладе Генеральной Ассамблее ООН:

«Поскольку война объявлена вне закона, регламентация ее ведения стала беспредметной» ¹⁷¹.

Логика такой концепции — лишь мнимая, и мы увидим, что не только не существует реального несоответствия между запрещением прибегать к силе и регламентацией ее применения, но и что между этими двумя категориями норм даже есть определенная связь и, более того, взаимодействие. Об этом свидетельствует тот факт, что в преамбуле к Дополнительному протоколу I три мотивировки из пяти утверждают и подтверждают незыблемость и безусловный приоритет неприменения силы.

1° Было бы нереалистичным считать, что запрет на применение силы против территориальной целостности и политической независимости государств (Устав ООН, ст. 2, п. 4) является непреодолимым препятствием для развязывания какого-либо международного вооруженного конфликта. То же с еще большим основанием можно сказать об ограничениях на применение силы, о которых мы упоминали выше (см. выше) для вооруженных конфликтов немеждународного характера. И это, к несчастью, слишком часто находит фактическое подтверждение — значит, важно направлять в определенное русло и контролировать вооруженное насилие: в этом и заключается роль права вооруженных конфликтов¹⁷². Образно говоря, запрещение прибегать к силе является плотиной, а право вооруженных конфликтов — насыпями вдоль берегов канала ниже по течению, предназначенными для того, чтобы не дать разлиться водам и сдерживать их в случае прорыва плотины. Следовательно, право вооруженных конфликтов призвано служить как бы вторым предохранителем от разгула насилия¹⁷³. Его цель — не прекратить конфликт, а ограничить его. Ведь если плотину прорвало, нужно ее чинить. Аналогичным образом норму, запрещающую применять силу, не прекращают применять из-за того, что она была нарушена (см. ниже, 3°).

2° Запрет на применение силы в межгосударственных отношениях не способен положить конец посягательствам на этот принцип. Это настолько очевидно, что само международное право предусмотрело различные законные применения силы: право законной индивидуальной и коллективной необходимой обороны (Устав ООН, ст. 51), право ООН прибегать к мерам военного характера (Устав, ст. 42 и сл.; резолюция A/Res. 377 (V) от 3 ноября 1950 г.), законность национально-освободительных войн (см., например, резолюцию A/Res. 2625 (XXV), принцип 5, абзац 5), выступления ООН в поддержку демократических процессов¹⁷⁴.

Однако если и остаются случаи, когда применение силы законно, государства не считают, что, прикрываясь законностью этого применения, можно сделать все, что угодно, скажем, для отражения международной агрессии или освобождения от колониальной или иностранной оккупации.

Другими словами, признано, что и в данном случае должны соблюдаться определенные нормы — в этом и заключается роль права вооруженных конфликтов.

A fortiori дело обстоит так, поскольку на практике не всегда легко определить, кто несет ответственность за развязывание военных действий или за неправомерную ситуацию, которая к этому привела¹⁷⁵.

В принципе именно соображения одновременно морального и практического характера лежат в основе определенного разграничения права вооруженных конфликтов и права мира, а также некоторой независимости одного от другого.

3° Да, речь идет о независимости права вооруженных конфликтов, но о независимости очень относительной: незаконное применение силы одним государством против другого государства остается незаконным даже в случае соблюдения всех норм права войны. Кстати, эта мысль содержится в четвертой мотивировке преамбулы к Дополнительному протоколу I:

«Высокие Договаривающиеся Стороны,

[...]

выражая свое убеждение в том, что ничто в настоящем Протоколе или в Женевских конвенциях от 12 августа 1949 г. не может быть истолковано как узаконивающее или санкционирующее любой акт агрессии или любое другое применение силы, несовместимое с Уставом Организации Объединенных Наций [...]».

Иная точка зрения непременно привела бы к несоответствию и абсурду. Имеется в виду несоответствие между Уставом ООН и документами права вооруженных конфликтов: если последние узаконивали бы применение вооруженной силы, они вступали бы в противоречие с Уставом ООН в силу ст. 2, п. 4, и ст. 103 Устава¹⁷⁶.

Абсурд же состоит в том, что достаточно всего один раз нарушить запрещение применять силу, чтобы затем ответственный за это продолжал бы применять силу, не совершая новых нарушений нормы. Иными словами, нарушение запрещения прибегать к силе узаконивало бы любое последующее применение силы!

1.11. Доктрина не всегда замечает непоследовательность, вытекающую из слишком последовательной «сортировки» норм jus contra bellum и норм jus in bello. Мейровиц пишет по поводу войны в Персидском заливе:

«Согласно международному праву, агрессор — преступник, а по jus ad bellum он не совершает нарушения, учиняя вооруженное нападение на государства, которые на законных основаниях реализуют свое право коллективной легитимности, если он не преступает норм jus in bello» ¹⁷⁷.

Далее Мейровиц отмечает, что закрытие Ираком дипломатических миссий, аккредитованных в Кувейте, не было незаконным¹⁷⁸, забывая при этом, что изначальный противоправный акт, совершенный Ираком, — вторжение в Кувейт — неизбежно ставит под сомнение все последующие действия Ирака против Кувейта или других государств, поскольку эти действия проистекают из изначального противоправного акта¹⁷⁹.

Таким образом, толкование последствий выполнения права вооруженных конфликтов, данное этим автором, должно быть отброшено, что, кстати, согласуется с хорошо известной формулой: ex injuria jus non oritur.

1.12. Создается впечатление, что в плане рассмотрения последствий нарушения jus contra bellum юриспруденция Комиссии по рассмотрению жалоб Эритреи и Эфиопии тоже не всегда была достаточно последовательной. Так, по отдельным аспектам спора, которым она занимается, Комиссия справедливо заключила, что требования, связанные с экономическими потерями одной из воюющих сторон, должны быть вписаны в более широкие рамки репараций за нарушение jus contra bellum¹⁸⁰. Относительно жалоб Эфиопии на то, что Эритрея секвестрировала предназначавшиеся ей грузы, перевозившиеся транзитом через эритрейские порты Ассаб и Асмара, Комиссия высказала мнение, что приостановка торговли и наложение секвестра на товары, рассматриваемые в качестве неприятельского имущества, основывалась на «правах, связанных с ведением войны» воюющих сторон. Комиссия, в частности, заявила:

«Право стороны в международном вооруженном конфликте ограничить или прекратить любые коммерческие отношения между ней и противной стороной в этом конфликте было явным образом установлено и нашло подтверждение в обширной практике государств в XX веке. [...]

За рядом исключений воюющее государство обладает в военное время широкими правами конфисковать государственную собственность противника, находящуюся на его территории [...] [...] воюющее государство может взять под свой контроль или заморозить частную собственность граждан неприятельского государства с тем, чтобы вернуть ее владельцам или принять

4

в отношении нее другие согласованные меры после окончания военных действий» .

Приведенная аргументация не представляется убедительной: приостановка торговли и транзита товаров противоречит нормам, связывающим стороны в конфликте. Такие действия нарушают эти нормы и, как правило, могут быть оправданы лишь в качестве контрмеры (Проект Комиссии международного права об ответственности государств, ст. 22, 49-54), то есть как ответ на изначальное противоправное деяние. Иными словами, сторона в конфликте может принять меры такого характера в качестве государства — жертвы нарушения jus contra bellum, а не как воюющее государство.

1.13. Справедливо пишет Х. Лаутерпахт:

«После окончания военных действий [...] агрессор не может получить никаких прав и преимуществ от своего противоправного действия. Таким образом, суды бывших воюющих сторон и нейтральных стран имеют право и должны отказывать в исках, предъявляемых агрессором или от его имени, о придании законной силы правам на собственность, возникшим в связи с такими действиями, как реквизиции и конфискации собственности неприятеля на его собственной или оккупированной территории, а также захват в качестве призов неприятельских и нейтральных судов. [...] Хотя международное право и не устанавливает пределов для условий заключения мира, которых победитель может потребовать от побежденного неприятеля, последнего обычно не заставляли возмещать убытки за ущерб, причиненный в ходе операций, предпринятых в рамках ведения войны с соблюдением соответствующих норм. Впредь следует полагать, что у данного обычая нет юридической основы в случае противоправно развязанной войны» ¹⁸¹ (курсив автора).

В деле Justice Trial case американский военный трибунал заявил следующее:

«Убедительно доказано, что тот факт, что Германия вела преступную агрессивную войну, придает преступную окраску всем этим действиям. Этот аргумент является окончательным для тех, кто планировал агрессивную войну и кто был обвинен и признан виновным в совершении преступления против мира, как это определено в Уставе» ¹⁸².

Следовательно, последующие попытки агрессора сослаться на законную самооборону от действий жертвы агрессии и ее союзников останутся безрезультатными: «Не может быть самообороны от самообороны» ¹⁸³.

1.14. Отсюда вытекает, что государство, незаконно применяющее силу, остается связанным нормами, которые обязывают его прекратить эти действия и устранить все их последствия, в том числе возместить ущерб от действий, последовавших за развязыванием конфликта, даже если они не содержат нарушений права вооруженных конфликтов¹⁸⁴. Так, в своем заключительном докладе Институту международного права о равенстве применения норм права войны Ж. П. А. Франсуа предложил, в частности, сформулировать принцип, согласно которому

«агрессор продолжает нести полную ответственность за последствия своей агрессии в области финансового возмещения, даже если он не выходил за пределы прав воюющих сторон при ведении военных действий»¹⁸⁵.

Этот принцип не стал предметом резолюции Института, но и не вызвал возражений¹⁸⁶. Р. Аго просто заметил, что данный принцип не относится к поставленному вопросу¹⁸⁷.

Во всяком случае международные договоры по военным репарациям не делают различия между ущербом от законных военных действий и ущербом, вызванным незаконными действиями: и тот, и другой подлежат возмещению. Например, Ялтинские соглашения предусматривают, что

«Германия должна будет возместить натурой ущерб, понесенный по ее вине союзными странами во время войны»¹⁸⁸ (курсив автора).

Весь ущерб, относимый на счет Германии, подлежал репарации (в пределах, однако, платежеспособности виновного государства)¹⁸⁹: без проведения различия между действиями, соответствующими и не соответствующими праву вооруженных конфликтов. Так же обстояло дело с войной в Кувейте, по поводу которой Совет Безопасности в своей резолюции 687 (1991)

«вновь подтверждает, что Ирак [...] несет ответственность по международному праву за любые прямые потери, ущерб [...], причиненный [...] в результате незаконного вторжения Ирака и оккупации им Кувейта» ¹⁹⁰.

Тот факт, что ущерб мог быть следствием действий, соответствующих праву вооруженных конфликтов, никак не освобождал Ирак от общей обязанности репараций, так как ущерб явился следствием нарушения Ираком права мира (jus contra bellum).

Следует, однако, отметить, что в данном конкретном случае Комиссия по репарациям, созданная согласно резолюции 687 (1991), п. 18, Совета Безопасности, сочла, что из личного состава вооруженных сил коалиции право на возмещение имеют только военнопленные, понесшие ущерб или получившие ранения в результате обращения с ними, которое нарушало нормы международного гуманитарного права¹⁹¹. Мы все же считаем, что вышеупомянутое ограничение никоим образом не затрагивает репарации, которые могли бы быть востребованы у Ирака за иной ущерб, проистекающий из законных военных действий. Было даже высказано мнение, что Ирак ответственен не только за свои действия, но также за ущерб, причиненный военными операциями сил коалиции¹⁹². На наш взгляд, это заключение нуждается в уточнении. Административный совет Комиссии по репарациям ООН решил, что, учитывая стоимость военных операций, осуществленных государствами коалиции против Ирака, нельзя говорить о репарациях¹⁹³.

Такое ограничение ответственности, понятное с политической точки зрения, но юридически абсолютно нелогичное, учитывая особую тяжесть породившего эту ответственность деяния, то есть развязывания вооруженного конфликта, характерно и для конфликтов, разразившихся в Конго в 2000 г.: Совет Безопасности заявил, что Руанда и Уганда

«должны произвести возмещение за гибель людей и ущерб имуществу, который они причинили гражданскому населению в Кисангани»¹⁹⁴,

но полностью обошел молчанием вопрос о возмещении ущерба, вызванного незаконным присутствием этих сил в Конго с 1998 г.

Обязательство возместить ущерб было провозглашено в общем плане Генеральной Ассамблеей ООН, когда она заявила:

«Агрессивная война составляет преступление против мира, за которое предусматривается ответственность в соответствии с международным правом»¹⁹⁵.

Что касается возможности привлечения к ответственности за военные преступления в Косово военного и политического руководства НАТО, комиссия канцелярии Обвинителя заявила:

«[...] лицо, осужденное за совершение преступления против мира, потенциально может быть привлечено к ответственности за любые действия, причинившие смерть, повреждения или разрушения во время конфликта [,..]»¹⁹⁶.

Иначе говоря, не следует поспешно утверждать, что «не существует ответственности за ущерб и разрушения в результате боевых действий»¹⁹⁷.

Если боевые действия имеют место в результате агрессии одного государства против другого, разрушения вследствие военных действий влекут за собой ответственность первого государства. Кстати, в другом арбитражном решении, вынесенном в тот же день, Комиссия по рассмотрению жалоб Эритреи и Эфиопии констатировала, что Эритрея нарушила ст. 2, п. 4, Устава,

«прибегнув к вооруженной силе для нападения на Бадме и оккупации города, который находился в то время под гражданской администрацией Эфиопии, а также других территорий [...] в ходе нападения, которое началось 12 мая 1998 г., и обязана возместить Эфиопии ущерб, причиненный нарушением международного права» ¹⁹⁸ (курсив автора).

Эта мысль нашла свое подтверждение в постановлении Комиссии об оценке ущерба, нанесенного Эфиопии в результате нарушения jus contra bellum, совершенного Эритреей. Однако Комиссия уточнила, что хотела бы избежать чрезмерного осуждения действий, совершенных в соответствии с МГП, но противоречащих jus contra bellum, чтобы не подавлять желания уважать jus in bello:

«Предусматривая слишком строгое наказание за действия, которые не нарушают jus in bello, можно уменьшить значение и подорвать авторитет этого права, а также ослабить стимул к его соблюдению, тем самым повредив тем, кого оно призвано защищать. Комиссия считает, что размер необходимой компенсации должен соответствовать степени ущерба, нанесенного государству в результате нарушения jus ad bellum, но она не должна быть такой, как при нарушении jus in bello»¹⁹⁹.

Конечно, эту сдержанность можно понять, но нельзя быть уверенным, что она вписывается в логику требования restitutio in integrum, предусмотренного общим международным правом (ср. КМП, Проект статей об ответственности государств, ст. 31).

Тем не менее соблюдение права вооруженных конфликтов небесполезно в юридическом плане, так как его нарушение создает для государства, уже виновного в развязывании конфликта, дополнительную ответственность, подразумевающую отдельное и специфическое возмещение.

Таким образом, противоречие между нормами, относящимися к прекращению военных действий, и нормами, ограничивающими последние, — лишь кажущееся: первые продолжают применяться одновременно со вторыми, что абсолютно логично.

Один депутат Швейцарского национального совета высказал опасение относительно того, что, по мнению федеральных властей, международное право позволяло Третьему рейху присваивать золото, хранившееся в национальных банках оккупированных стран. Глава Федерального департамента иностранных дел дал ему следующий ответ:

«.хотя прибегать к силе в настоящее время запрещено [...], Положение 1907 г. тем не менее

продолжает действовать, равно как и Женевские конвенции, для случаев, когда вооруженные

конфликты возникают несмотря на указанный запрет»²⁰⁰.

1.15. Эта же мысль косвенно выражена в Конвенции ООН от 9 декабря 1994 г. о безопасности персонала Организации Объединенных Наций и связанного с ней персонала ²⁰¹. В соответствии с этой Конвенцией, любое нападение на персонал ООН, задействованный в операциях по поддержанию мира, является международным преступлением, если только эти операции не относятся к операциям, осуществляемым на основе главы VII Устава ООН (Конвенция, ст. 2 и 9, см. ниже, п. 1.132). В Конвенции, однако, уточняется (ст. 8 и 20), что возможно применение как права вооруженных конфликтов, так и положений настоящей Конвенции: одно не исключает другого²⁰². Например, если такое нападение было совершено под прикрытием эмблемы красного креста, то участники его подлежат преследованию за идеальную совокупность нарушений: за совершение вероломства, военного преступления (см. ниже, пп. 2.253, 4.188) и преступления, предусмотренного Конвенцией 1994 г.

1.16. Права личности составляют сегодня все более обширный свод норм, которые могут быть объединены в две категории вокруг пары «свобода и равенство» или соответствующего диптиха «абстрактный человек и человек в ситуации»²⁰³. Права «абстрактного человека» — это права, основанные на свободе и безопасности индивидуума (право на жизнь, свободу, безопасность, правосубъектность.) и сформулированные, в частности, в ст. 1-21 Всеобщей декларации прав человека (ВДПЧ) (1948), в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод (1950), в Международном пакте о гражданских и политических правах (1966), в Американской конвенции о правах человека (1969), в Африканской хартии прав человека и народов (1982) и т. д.

Права «человека в ситуации» — это права, призванные устранить дискриминацию, которая может возникнуть среди индивидуумов на почве социальных, экономических, физических, национальных, расовых, религиозных, этнических и иных различий. Речь, следовательно, идет об экономических, социальных и культурных правах, которые фигурируют в документах общего характера, таких, в частности, как ВДПЧ (ст. 22-28), Европейская социальная хартия (1961), Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах (1966), а также в более специфических соглашениях, например в конвенциях Международной организации труда (МОТ), ряде конвенций и деклараций ООН, ЮНЕСКО, Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) (права ребенка, права женщины, права инвалидов, права беженцев и т. д.).

1.17. Проблема применения прав личности к вооруженным конфликтам и их взаимоотношений с правом вооруженных конфликтов породила обширную литературу²⁰⁴. Однако авторы в основном рассуждали о материальных сходствах и различиях этих двух ветвей международного права.

Отмечалось, что право вооруженных конфликтов применяется к отношениям между сторонами, участвующими в конфликте (ср. ниже, п. 1.224), тогда как права личности применяются вне рамок конфликта к отношениям между правительством и лицами, находящимися под его юрисдикцией²⁰⁵. Поскольку еще не доказано, что данное различие является постоянным, то позволительно утверждать, что права личности применяются также в межличностных отношениях (ср. ВДПЧ, ст. 29; Европейская конвенция о защите прав человека, ст. 17). Это получило название «горизонтального» эффекта данных норм, или «Drittwirkung»²⁰⁶.

Остается проблема применимости к вооруженным конфликтам норм, относящихся к правам личности. Этот вопрос не слишком сложный, поскольку, как мы уже могли это видеть, прежде всего вооруженный конфликт не является препятствием для продолжения применения общего международного права, а следовательно, и норм, относящихся к правам личности.

Бесспорно, это применение рискует оказаться более сложным de facto в силу военных условий, и оно даже может быть приостановлено de jure, но такого рода «приостановления» будут допустимыми только в пределах, предусмотренных либо документами, в которых сформулированы соответствующие права, либо общими нормами договорного права (см. выше, п. 1.6).

Отметим, что эти возможности приостановки должны толковаться в узком смысле, так как и доктрина, и практика настаивают на том, чтобы нормы, обеспечивающие защиту прав личности, особенно основные из них, продолжали применяться в случае вооруженного конфликта.

1.18. Это стремление проявляется прежде всего в оговорке Мартенса. Данное положение, названное так в честь того, кто его сформулировал, российского юриста эстонского происхождения Федора Мартенса²⁰⁷, было вписано в преамбулу Гаагской конвенции II 1899 г. и фигурирует сегодня в важнейших документах права вооруженных конфликтов (IV Гаагская конвенция 1907 г., преамбула, восьмая мотивировка; Женевские конвенции 1949 г., общие ст. 63, 62, 142, 158; Дополнительный протокол I, ст. 1, п. 2; Дополнительный протокол II, преамбула, четвертая мотивировка; Конвенция ООН 1981 г., преамбула, пятая мотивировка). Согласно этому тексту, в случаях, не предусмотренных правом войны, воюющие остаются

«под защитой и действием принципов международного права, проистекающих из установившихся обычаев, из принципов гуманности и требований общественного сознания».

1.19. В этом положении можно усмотреть подтверждение обязанности применять в условиях вооруженного конфликта основные нормы, относящиеся к защите прав личности. Таков также смысл п. 1 резолюции 2675 (XXV), где Генеральная Ассамблея ООН провозгласила, что «основные права человека. остаются полностью применимыми в случае вооруженного конфликта»²⁰⁸. Еще в 1967 г. Совет Безопасности указал в преамбуле к своей резолюции 237, принятой во время «шестидневной войны» между Израилем и соседними с ним государствами, что

«существенные и неотъемлемые права человека должны уважаться даже в ходе превратностей войны» (вторая мотивировка)²⁰⁹.

В Декларации о защите женщин и детей в чрезвычайных обстоятельствах и в период вооруженных конфликтов Генеральная Ассамблея ООН провозгласила в 1974 г., что

«женщины и дети, принадлежащие к гражданскому населению и оказавшиеся в условиях чрезвычайных обстоятельств и вооруженных конфликтов [. ], не должны лишаться крова, пищи, медицинской помощи и других неотъемлемых прав в соответствии с положениями ВДПЧ, Международного пакта о гражданских и политических правах, Международного пакта об экономических, социальных и культурных правах, Декларации прав ребенка или других актов международного права» ²¹⁰.

В ст. 75, п. 8, Дополнительного протокола I также может быть усмотрена ссылка на нормы, призванные обеспечить защиту прав личности. В ней, в частности, говорится:

«Ни одно из положений настоящей статьи не может быть истолковано как ограничивающее или ущемляющее любое другое более благоприятное положение, предоставляющее. большую защиту в соответствии с любыми применяемыми нормами международного права».

Со своей стороны, Институт международного права заявил в 1985 г. в ст. 4 своей резолюции, которую мы цитировали ранее (см. выше, п. 1.5):

«Наличие вооруженного конфликта не дает ни одной из сторон права в одностороннем порядке ни прекращать действие положений какого-либо договора о защите человеческой личности, ни приостанавливать их применение, если только в договоре это не определено

₂

иначе» .

В 1999 г. на своей берлинской сессии Институт принял резолюцию о «применении международного гуманитарного права и основных прав человека в вооруженных конфликтах, в которых принимают участие негосударственные образования» (курсив автора), где указывалось:

«Все стороны в вооруженных конфликтах, в которых участвуют негосударственные образования, независимо от их юридического статуса, равно как и Организация Объединенных Наций, региональные организации и другие компетентные международные организации обязаны соблюдать международное гуманитарное право и основные права человека» (ст. II) (курсив автора).

Определив в ст. 4 и 5 Устава Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии и в ст. 2 и 3 Устава Трибунала по Руанде, что геноцид и преступления против человечности фигурируют среди «серьезных нарушений гуманитарного права, допущенных на территории бывшей Югославии» и «Руанды» ²¹¹, Совет Безопасности неявно признал, что элементарные нормы, относящиеся к правам личности, составляют часть права, применяемого в условиях международного вооруженного конфликта.

Наконец, в Консультативном заключении относительно законности угрозы ядерным оружием или его применения (1996) Международный суд отмечает, что

«защита, обеспечиваемая Международным пактом о гражданских и политических правах, не прекращается во время войны, за исключением действия ст. 4 Пакта, согласно которой во время чрезвычайного положения в государстве допускается отступление от некоторых его положений» ²¹².

1.20. Естественно, оценить сферу действия данных формулировок непросто. Касаются они всех прав, которые можно квалифицировать как права личности, или только каких-то отдельных? Ст. 75, п. 8, Дополнительного протокола I и формулировка Института предполагают очень широкую сферу действия, а положения оговорки Мартенса и резолюции 237 (1967) и 2675 (XXV), а также резолюция, принятая Институтом международного права в 1999 г., напротив, ограничиваются, по всей видимости, только основными правами личности. Как бы там ни было, дух этих текстов подразумевает, что, если воюющей стороне и придется приостановить действие определенных договоров, она не должна жертвовать прежде всего теми из них, которые касаются прав личности.

Это тем более ясно, что война, несмотря на всю серьезность ситуации, которую она создает, не всегда представляет для ведущего ее государства угрозу, достаточную для того, чтобы послужить предлогом для приостановки действия, скажем, любого положения, относящегося к защите прав личности.

Так, война на Фолклендских островах (1982) вовсе не заставила Великобританию приостановить действие некоторых положений Европейской конвенции о защите прав человека (ст. 15)²¹³.

Во время афганского конфликта Генеральная Ассамблея ООН, потребовав от сторон соблюдения Женевских конвенций и Дополнительных протоколов (см. ниже, п. 1.121),

«призывает афганские власти [...] обращаться со всеми заключенными [...] в соответствии с Минимальными стандартными правилами обращения с заключенными и применять в отношении всех осужденных п. 3, d, и 5 ст. 14 Международного пакта о гражданских и политических

3

правах» .

Специальный комитет ООН по расследованию израильской практики, затрагивающей права человека палестинского народа и других арабов на оккупированных территориях, с момента своего основания в 1968 г. ²¹⁴ неизменно считал, что в выполнении своего мандата он должен руководствоваться не только Гаагскими конвенциями 1899, 1907 и 1954 гг., Женевскими конвенциями III и IV 1949 г., но и Уставом ООН, ВДПЧ и Пактами Организации Объединенных Наций 1966 г. о гражданских и политических правах, с одной стороны, и, с другой — об экономических, социальных и культурных правах²¹⁵.

Вообще, война как основание для приостановки действия норм, относящихся к защите прав личности, должна истолковываться в узком смысле, особенно если учесть, что именно в случае войны правам личности грозят самые серьезные опасности.

1.21. Однако нормы, обеспечивающие защиту прав личности, не входят непосредственно в право вооруженных конфликтов²¹⁶, хотя и существует сходство между некоторыми нормами обеих систем²¹⁷. Как и любая другая норма, нормы прав личности находятся рядом с правом вооруженных конфликтов. Они входят туда только в особом гипотетическом случае, когда их применение специально предусматривается для вооруженных конфликтов. По мнению Комиссии международного права,

«что касается взаимосвязи между международным гуманитарным правом и стандартами в области прав человека, то существуют три возможные ситуации: одни права могут быть исключительно вопросами международного гуманитарного права; другие могут быть исключительно вопросами стандартов в области прав человека; третьи могут быть вопросами, охватываемыми обеими

4

этими отраслями международного права» .

Так обстоит дело с минимальными положениями, не допускающими отклонений и специально установленными для «случаев войны или случаев иной общественной опасности, ставящей под угрозу саму жизнь нации» (Европейская конвенция о защите прав человека, ст. 15; Международный пакт о гражданских и политических правах, ст. 4; Американская конвенция о правах человека, ст. 27). Это единственный случай, когда позволительно утверждать, что некоторые нормы, относящиеся к правам человека, не только сосуществуют с правом вооруженных конфликтов, не противореча ему, но и реально присоединяются к нему.

1.22. Скажем в заключение, что право вооруженных конфликтов и права личности составляют отдельные системы, несмотря на сходство содержания (1), некоторую взаимодополняемость (2) и ограниченные точки соприкосновения (3).

1. Сходство содержания (см. выше, п. 1.21)

1.23. Жан Пикте выделил три принципа, общих для Женевских конвенций

1949 г. и прав личности, а именно: принципы неприкосновенности (право на жизнь, право на физическую и моральную неприкосновенность), недопустимость дискриминации и безопасность (запрещение коллективных наказаний, соблюдение судебных гарантий, индивидуальная уголовная ответственность) ²¹⁸. Конкретно это означает, что большая часть защитных мер, определенных в ст. 3, общей для всех четырех Женевских конвенций 1949 г., ст. 75 Дополнительного протокола I и ст. 4-6 Дополнительного протокола II, также предусмотрена в классических актах, относящихся к правам личности (ВДПЧ, ст. 3, 5, 7-11; Европейская конвенция о защите прав человека, ст. 2-3, 5-7; Международный пакт о гражданских и политических правах, ст. 6-7, 9-10, 14-15; Американская конвенция о правах человека, ст. 4-5, 7-9; Африканская хартия прав человека и народов, ст. 4-5, 7-9) ²¹⁹.

Однако не всегда имеет место дублирование: некоторые гарантии, признанные ст. 75 Дополнительного протокола I и ст. 5 и 6 Дополнительного протокола II, применимы только к лицам, лишенным свободы или являющимся объектом уголовного преследования по причинам, «связанным с вооруженным конфликтом»; лица же, арестованные и преследуемые по другим причинам, на эти положения не имеют права и подпадают под действие только соответствующих положений, фигурирующих в соглашениях, защищающих права человека²²⁰. Это иллюстрирует взаимодополняемость данных двух систем (см. ниже).

2. Некоторая взаимодополняемость²²¹

1.24. Взаимодополняемость прав человека и права вооруженных конфликтов подтверждается в ст. 72 Дополнительного протокола I: изложенные в части IV, раздел III, положения, касающиеся предоставления защиты беженцам и апатридам (ст. 73), воссоединения семей (ст. 74), всем лицам, оказавшимся во власти стороны, участвующей в конфликте, независимо от того, является ли она дружественной или неприятельской (ст. 75), женщинам (ст. 76), детям (ст. 77-78) и журналистам (ст. 79), являются дополнением не только к нормам, которые содержатся в Женевской конвенции IV, но, как указано в самой ст. 72, и к другим нормам международного права, относящимся к защите прав человека в период международных вооруженных конфликтов.

Таким образом, Дополнительный протокол I признает, что к вооруженным конфликтам применяются нормы, обеспечивающие защиту основных прав человека. Так же строится и юрисдикция отдельных органов, на которые возложена защита этих прав.

Во время турецкого вторжения на Кипр в 1974 г. право вооруженных конфликтов применялось совместно с нормами прав человека: так, стороны признали, что Женевские конвенции 1949 г. применяются, и не препятствовали МККК в развертывании его деятельности²²². В то же время Кипр подал жалобу на Турцию в Европейскую комиссию по правам человека, что стало поводом для доклада Комиссии (10 июля 1976 г.) и решения Комитета министров (21 октября 1977 г.), в котором констатировались нарушения Европейской конвенции о защите прав человека²²³. Отметим, что сама Комиссия неявно подчеркнула эту взаимодополняемость, заявив, что она не рассматривает

«вопрос о нарушении ст. 5 Конвенции. в том, что касается лиц, которым был предоставлен ста-

3

тус военнопленных» .

Таким образом, Комиссия дала понять, что этот вопрос относится к компетенции инстанций, имеющих полномочия для проверки исполнения Женевской конвенции III.

В 2005 г. Европейский суд по правам человека без колебаний применил Европейскую конвенцию о защите прав человека к ситуациям, связанным с ведением военных действий. Истцы жаловались на нарушения ст. 2 (право на жизнь). Суд рассмотрел случаи не только внесудебных казней, которые приписывались российским солдатам во время чеченской войны, но и бомбардировок, приведших к потерям жизни и ранениям гражданских лиц, которые не участвовали ни в каких боевых действиях. In casu Суд не задавался вопросами о применимости ст. 2 к ситуации вооруженного конфликта, а просто применил ее. Он ограничился тем, что совершенно справедливо поставил единственный вопрос, а именно: могли ли совершенные нападения в данных конкретных обстоятельствах считаться приемлемыми с точки зрения критериев допустимости, определенных в п. 2 ст. 2 Конвенции? Ответив на этот вопрос отрицательно, Суд осудил Россию за нарушения ст. 2²²⁴, независимо от того, были ли соответствующие акты совершены в рамках военных действий.

1.25. Практика применения Межамериканской конвенции по правам человека также свидетельствует о взаимодополняемости права прав человека и международного гуманитарного права.

В деле Disabled People’s International et al. v. U. S. в Межамериканскую комиссию Организации американских государств поступила жалоба на США, вызванная бомбардировкой психиатрической больницы во время американской интервенции в Гренаде в 1983 г., когда было убито и ранено несколько пациентов. Комиссия приняла жалобу к рассмотрению, констатировав, что prima facie право на жизнь, сформулированное в американской Декларации прав человека, было нарушено. Комиссия, правда, не смогла продолжить изучение этого случая, так как ей было отказано во въезде в Гренаду²²⁵.

В деле Abella, касавшемся столкновения в январе 1989 г. между регулярными аргентинскими войсками и мятежниками из числа аргентинских военнослужащих, Комиссия сочла себя компетентной расследовать права вооруженных конфликтов на основе ст. 29 (b) Американской конвенции, поскольку она

«не может быть истолкована [.]

b) как ограничивающая осуществление любого права или любой свободы, признанных законодательством государства-участника либо конвенцией, стороной в которой данное государство

является, а также пользование ими».

По мнению Комиссии, это положение обязывает ее

«принимать во внимание нормы гуманитарного права и, когда это целесообразно, придавать им ₂

юридическую силу» .

Аналогичным образом, поскольку ст. 25 Конвенции обязывает государство предусмотреть возможность обращения в судебные органы для любой жертвы посягательства на свои основные права, признанные Конвенцией, равно как и внутренним правом, Комиссия компетентна рассматривать жалобу о нарушении основных прав, защищаемых международным правом и включенных во внутреннее законодательство государства-участника. Это может быть случай нарушения Женевских конвенций, связывающих все государства — участники Организации американских государств²²⁶.

Ход мысли был любопытным, так как органу, занимающемуся защитой прав человека, предоставлялась возможность выступить в роли хранителя права вооруженных конфликтов, которое, однако, считалось применимым только в тех случаях, когда договор, защищающий права человека, явным образом ссылается на другие документы по защите прав человека. Таких отсылок нет в Европейской конвенции о защите прав человека, но они присутствуют в Международном пакте о гражданских и политических правах (ст. 3 и 5), что позволяет Комитету по правам человека играть роль, аналогичную той, которая принадлежит Межамериканской комиссии по правам человека.

Если дело Abella иллюстрировало дополнительную защиту, которую договор, касающийся защиты прав человека, мог предоставить в ситуации, относящейся к ведению права вооруженных конфликтов, Американский суд по правам человека положил конец этому новаторству и вернулся к более ортодоксальной трактовке в деле Las Palmeras. В данном случае Комиссия представила на рассмотрение Суда дело, касающееся суммарной казни шести гражданских лиц колумбийскими полицейскими в деревне Лас Пальмерас в 1991 г. Суд принял возражение относительно своей компетенции, поступившее от Колумбии, государства — ответчика по этому делу, заключив, что как сам Суд, так и Комиссия имеют право высказываться только о нарушениях Американской конвенции и не компетентны оценивать соответствие того или иного поведения нормам, относящимся к другим источникам международного права. По мнению Суда, Американская конвенция

«наделила Суд только компетенцией определять, соответствуют ли акты или нормы государства самой этой Конвенции, а не Женевским конвенциям 1949 г.

[...] Хотя Межамериканская комиссия обладает широкими возможностями как орган, призванный продвигать и защищать права человека, из Американской конвенции следует очевидный вывод о том, что в делах о спорах, принятых в производство Комиссией с целью последующей передачи на рассмотрение Суда, должна быть ссылка на конкретные права, защищаемые этой Конвенцией (ст. 33, 44, 48 и 48.1). Случаи, в которых другая Конвенция, ратифицированная государством, наделяет юрисдикцией Межамериканский суд или Комиссию, исключены из этой нормы. Это касается, например, Межамериканской конвенции о насильственном исчезновении лиц»²²⁷.

Тем не менее документ по защите прав человека может применяться автономно к ситуации вооруженного конфликта, как это показал Европейский суд по правам человека, осудив сначала Турцию за нарушение многих положений Европейской конвенции о защите прав человека на Кипре ²²⁸, а затем Россию за деяния, совершенные ее военнослужащими в Чечне (см. выше, § 1.24). Аналогичным образом Международный суд, констатировав, что Пакты 1966 г. и Конвенция

о правах ребенка 1989 г. должны применяться на оккупированных палестинских территориях²²⁹, привел различные положения, которые обязан соблюдать Израиль (см. ниже, п. 2.427). К выводу о том, что Пакты 1966 г. нарушались во время конфликта в Газе ²³⁰, пришла также Комиссия Голдстоуна (см. ниже, п. 2.29).

1.26. Международные трибуналы часто ссылаются на документы, защищающие права человека, а это означает, что они признают их применимость в ситуациях вооруженных конфликтов. Например, при определении пыток одна из камер МТБЮ ссылается на большинство документов права прав человека, в том числе на Конвенцию ООН от 10 декабря 1984 г. против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания²³¹.

3. Ограниченное количество точек соприкосновения

1.27. Эти точки соприкосновения проявляются там, где в документах по защите прав личности формулируются положения, не допускающие отклонений, которые, как мы это уже видели, применяются даже в случае войны (Европейская конвенция о защите прав человека, ст. 15, п. 1; Международный пакт о гражданских и политических правах, ст. 4, п. 1; Американская конвенция о правах человека, ст. 27, п. 1). Так, в Консультативном заключении относительно законности угрозы ядерным оружием или его применения (ГА ООН) (1996) Международный суд ООН отмечает, что «защита, обеспечиваемая Международным пактом о гражданских и политических правах, не прекращается во время войны, за исключением действия ст. 4 Пакта [...] В принципе право не быть произвольно лишенным жизни применяется и в период военных действий. Тем не менее понятие произвольного лишения жизни в таком случае определяется применимым lex specialis, а именно правом, применимым в период вооруженного конфликта» ²³².

Другими словами, ясно, что само по себе право на жизнь не препятствует ни военным действиям, представляющим собой посягательства на жизнь и физическую неприкосновенность лиц, ни смертным казням, произведенным в том или ином случае в соответствии с применяемым lex specialis, то есть с правом вооруженных конфликтов, поскольку последнее допускает такого рода факты. Та же аргументация может быть отнесена к применению общего права по защите природной среды в период вооруженного конфликта: это право применяется при условии применения норм, соответствующих ситуации вооруженного конфликта ²³³.

Межамериканская комиссия по правам человека заняла близкую позицию, констатировав, что документы по защите прав человека «содержат нормы, регламентирующие средства и методы ведения военных действий» ²³⁴.

Однако если нарушаются нормы, регулирующие ведение военных действий, то вызванные этими нарушениями посягательства на человеческую жизнь можно тогда квалифицировать как нарушения соответствующих положений правовых актов в области прав человека. И в этом случае происходит своего рода «интерференция» нарушений: нарушение МГП является в то же время нарушением прав человека, которое все же зависит от совершения нарушения гуманитарного права²³⁵. Такое совпадение только отягощает ответственность лиц, совершающих подобные нарушения.

1.28. Во всех случаях, будь то сходство, взаимодополняемость или соприкосновение обеих систем, на практике применимость прав личности к ситуациям вооруженных конфликтов способна юридически усовершенствовать защиту жертв войны, когда то или иное право защищается одной из двух систем.

Кроме этого, когда одно и то же право защищается обеими системами, «идеальная совокупность» нарушений, являющаяся результатом несоблюдения данного права, должна не увеличивать размер компенсации жертве или правопреемникам, поскольку материальный ущерб остается неизменным, но расширять возможности выбора судебных инстанций, в которые может быть подана просьба о компенсации.

Можно ли представить себе отдельное возмещение морального ущерба? То есть возмещение морального ущерба за нарушение права вооруженных конфликтов и отдельно за нарушение соответствующих положений, защищающих права личности? Вопрос этот, может быть, и теоретический, однако ясно, что взаимопроникновение права вооруженных конфликтов и прав личности рискует вызвать нечасто встречающиеся в международном праве проблемы, обусловленные тем, что одно и то же дело находится в производстве нескольких судов, хотя существует правило non bis in idem (за одно и то же дважды не наказывают — лат.).

1.29. Именно близость этих двух систем побудила юристов попытаться объединить их в рамках глобальной теоретической общности, называемой то «международным гуманитарным правом» ²³⁶, то «правами человека» ²³⁷, что, по мнению Мейровица, способно лишь вызвать путаницу²³⁸.

Нужно сказать, что сами государства способствуют взаимной ассимиляции этих двух систем, пользуясь непостоянной терминологией, приводящей к смешению жанров: «права человека в период вооруженного конфликта» ²³⁹, «права человека населения оккупированных территорий»²⁴⁰, «международное гуманитарное право, применимо в период вооруженных конфликтов»²⁴¹, «гуманитарное право»²⁴², «международные гуманитарные нормы»²⁴³ и т. д.

1.30. Когда Совет Безопасности решил создать Комиссию по расследованию с целью предоставления Генеральному секретарю ООН выводов

«о фактах серьезных нарушений Женевских конвенций и других нарушений международного

гуманитарного права, совершаемых на территории бывшей Югославии» ²⁴⁴,

эта Комиссия допустила толкование своего мандата, сочтя, что выражение «международное гуманитарное право» имеет то же значение, что и «нормы международного права, применяемые в вооруженных конфликтах», а именно, если сослаться на ст. 2, b, Дополнительного протокола I,

«нормы. приведенные в международных соглашениях, участниками которых являются стороны,

находящиеся в конфликте, а также общепризнанные принципы и нормы международного права,

применяемые к вооруженным конфликтам» ²⁴⁵.

1.31. Тем не менее отсутствие терминологического единообразия не имеет большого значения. Для нас важно только то, что насилие, совершаемое людьми, подпадает под две категории норм — с одной стороны, те, которые специально предназначены для применения в случае вооруженного конфликта, и совершенно безразлично, как они будут называться: право войны, право вооруженных конфликтов, международное гуманитарное право или права личности в период вооруженного конфликта; с другой стороны, те нормы, целью которых является обеспечение безопасности, свободы и процветания индивидуума вообще, то есть права человека, также называемые правами личности.

Если рассматривать эти две группы изолированно, обнаруживаются отличные друг от друга сферы и механизмы применения. Если же их рассматривать совместно, у них, естественно, окажется общий знаменатель — защита индивидуума, однако контексты этой защиты все же остаются очень удаленными друг от друга. Действительно, война является антитезой мира, и говорить о правах личности в период вооруженного конфликта, то есть в ситуации, когда люди в некотором смысле имеют право без угрызений совести и на совершенно законных основаниях заниматься взаимным истреблением, было бы столь же сюрреалистично, как и говорить о праве войны в мирное время.

1.32. И все же теоретически права личности могут продолжать применяться — полностью или частично — во время войны совместно с правом вооруженных конфликтов. В этом смысле обе системы дополняют друг друга и совмещаются²⁴⁶. Однако делать вывод о том, что они — ответвления одного общего ствола, которым является международное гуманитарное право²⁴⁷ или права личности²⁴⁸, даже рассматриваемые lato sensu²⁴⁹, было бы, по нашему мнению, чрезмерным упрощением реальности и привело бы в конечном счете к идиллической, умиротворяющей картине права войны, имеющей мало общего с теми отвратительными явлениями, которые оно регламентирует.

1.33. Вот почему, если уж надо представить в виде схемы нормы, применяемые в вооруженных конфликтах, мы предпочитаем оставить в стороне «идеалистические» картины, рисуемые доктриной²⁵⁰, с которыми, кстати говоря, и мы в свое время соглашались ²⁵¹, и синтезировать следующим образом то, что, как нам кажется, соответствует действительности.

1.34. Некоторые нормы общего международного права не относятся к jus cogens, и ни одна норма права вооруженных конфликтов не может быть «официально» отнесена к этой категории. Однако отдельные элементы позволяют считать, что многие нормы права вооруженных конфликтов принадлежат к jus cogens. Это заключение основывается на особой природе этого права и его соответствии определению jus cogens, а также на факторах незыблемости отдельных его норм.

1. Особая природа права вооруженных конфликтов

1.35. Право вооруженных конфликтов — право, рассчитанное на исключительные ситуации, которое применяется тогда, когда многие нормы перестают действовать. Оно — последнее укрепление, возведенное среди варварства войны, чтобы не допустить еще большего варварства, каковым стало бы нарушение этих норм, применение которых не может быть подчинено противоположному соглашению, а значит, произволу самих воюющих.

В этом смысле показательно, что основные договоры, защищающие права личности, разрешают государствам-участникам «в случае войны» или «чрезвычайной общественной опасности, создающей угрозу для самого существования нации», приостанавливать действие всех прав и свобод, за исключением тех, которые фигурируют в так называемых положениях, «не допускающих отклонений» (см. выше, п. 1.21 и сл.), и именно отсюда делается вывод, что данные права принадлежат к jus cogens²⁵².

A fortiori так должно обстоять дело с собственно правом, которое, таким образом, действует как своего рода минималистское право, и выполнение его обычно является результатом нарушения нормы jus cogens — запрещения прибегать к силе. Не видеть jus cogens в нормах, начинающих действовать в результате нарушения нормы, которая сама принадлежит к jus cogens, привело бы «к явно абсурдному и иррациональному результату» (ср. с Венской конвенцией о праве международных договоров, ст. 32, b). Следовательно, мы отбрасываем данное толкование и принимаем интерпретацию, которая приравнивает эти нормы к jus cogens. Конечно, речь идет о толковании моральном и телеологическом²⁵³, но оно может считаться и юридическим в той мере, в какой право не игнорирует моральные и телеологические критерии. Этот вывод относится ко всему праву вооруженных конфликтов.

2. Соответствие этого права определению jus cogens

1.36. В той мере, в какой норма jus cogens является «императивной нормой общего международного права», то есть

«нормой, которая принимается и признается международным сообществом государств в целом как норма, отклонение от которой недопустимо и которая может быть изменена только последующей нормой общего международного права, носящей такой же характер» (Венская конвенция

о праве международных договоров, ст. 53),

некоторые договоры права вооруженных конфликтов более или менее соответствуют этому определению. Так, Гаагское положение и Женевские конвенции 1949 г., бесспорно, содержат нормы, принятые и признаваемые «всем международным сообществом государств» в той мере, в какой первое рассматривалось как принадлежащее к обычному праву и связывающее даже государства, которые к нему никогда не присоединялись (см. выше, п. 25), а вторые связывают почти все государства.

Другие документы, такие, например, как Санкт-Петербургская декларация 1868 г. и Женевский протокол 1925 г., выступают также в качестве обычных норм, соблюдение которых обязательно для всего международного сообщества (см. выше, п. 25).

1.37. Императивный характер этих актов может быть также выведен из того факта, что многие из них (Санкт-Петербургская декларация, Гаагское положение и Женевский протокол) не содержат положений о денонсации и что, по всей видимости, государства никогда не ставили под вопрос их основные принципы.

Еще более явно нормы Женевских конвенций 1949 г. и Дополнительного протокола I приравниваются к императивным нормам, поскольку государства-участники обязаны не только «соблюдать», но и «заставлять соблюдать» соответствующие соглашения «при всех обстоятельствах». Акцент на необходимости «соблюдать» эти документы может показаться абсолютно бесполезным, если речь идет о каком-либо договоре, который по определению «должен добросовестно выполняться» (Венская конвенция о праве международных договоров, ст. 26). Следовательно, подобная оговорка имеет смысл только для того, чтобы подчеркнуть императивный характер соответствующих текстов.

Дополнительная обязанность «заставлять соблюдать» данные конвенции также является аргументом в пользу такого толкования: речь идет о настолько важных текстах, что государства должны не только их применять, но и следить за тем, чтобы в случае вооруженного конфликта они применялись всеми остальными государствами.

Отсюда вытекает совершенно специфическое следствие: государства-участники, будь их два или более, не могут договориться посредством особого соглашения об изменении этих конвенций, так как подобное изменение непременно станет посягательством на право и обязанность других государств заставлять соблюдать данные конвенции (ср. с Венской конвенцией о праве международных договоров, ст. 41, п. 1, b) и обеспечивать, таким образом, их незыблемость. Следовательно, позволительно утверждать, что данные конвенции содержат обязанности erga omnes²⁵⁴. Поскольку последние вытекают из «норм, затрагивающих основные права личности», по поводу которых Международный суд заявил, что все государства «юридически заинтересованы в защите этих прав»²⁵⁵, мы действительно имеем дело с договорной системой, признанной «всем международным сообществом государств в качестве нормы, не допускающей никаких отклонений» (см. выше), то есть с jus cogens.

Отметим, что обязанность «заставлять соблюдать» сродни обязанности, которую накладывает на ООН ст. 2, п. 6: поступать таким образом, чтобы государства, не являющиеся членами этой организации, «действовали в соответствии» с принципами Устава в той мере, в какой «это может оказаться необходимым для поддержания международного мира и безопасности». Но поскольку поддержание мира было представлено как норма jus cogens²⁵⁶, mutatis mutandis обязанность придерживаться «миссионерского» поведения, вытекающая из ст. 1 Женевских конвенций и Дополнительного протокола I, также имеет своей основой императивный характер норм, приводимых в данных документах.

Наконец, обязанность «соблюдать» и «заставлять соблюдать» упомянутые конвенции «при всех обстоятельствах» подтверждает абсолютный характер сформулированных обязанностей. В Комментарии к Женевским конвенциям подчеркивается, что

«формулировка ст. 1 вовсе не является простым стилистическим оборотом, но была намеренно наделена императивным характером»²⁵⁷ (курсив автора).

Что касается Комментария к Протоколам, там отмечается, что выражение

«при всех обстоятельствах» запрещает любому участнику выдвигать какое бы то ни было основание юридического или иного свойства для невыполнения совокупности положений Протокола» ²⁵⁸.

1.38. Типичное «основание. юридического свойства», отклоняемое в силу этого, заключается, например, во взаимности и exceptio non adimpleti contractus, хотя это основание и предусмотрено ст. 80 Венской конвенции о праве международных договоров, но в той же статье говорится, что оно не применяется к «положениям, касающимся защиты человеческой личности, которые содержатся в договорах, носящих гуманитарный характер» (ст. 60, п. 5)²⁵⁹, и особенно к положениям, исключающим любую форму репрессалий по отношению к лицам, пользующимся защитой по таким договорам (ст. 60, п. 5). Использование слова «особенно» означает, что ссылка на положения, исключающие репрессалии, носит иллюстративный характер: отсутствие обусловленности взаимностью относится ко всем положениям, касающимся защиты человеческой личности, в договорах гуманитарного характера. Международный суд ясно высказался в этом смысле без какого бы то ни было упоминания положений о репрессалиях²⁶⁰. Камера первой инстанции Международного уголовного трибунала по бывшей Югославии также сочла, что запрещение нападать на гражданских лиц носит «абсолютный характер», который был «подтвержден в п. 5 ст. 60 Венской конвенции о праве международных договоров» ²⁶¹.

Другим «основанием. юридического свойства», которое также не может оправдать нарушение права вооруженных конфликтов, является состояние крайней необходимости. Так, Комиссия международного права, включив состояние крайней необходимости в число обстоятельств, освобождающих от ответственности, отклонила тезис, согласно которому

«наличие ситуации крайней необходимости могло бы освободить государство от необходимости соблюдать нормы гуманитарного права.»²⁶².

Она мотивировала свою позицию, в частности, тем, что

«некоторые из этих норм являются [...] нормами, создающими обязанности de jus cogens, так что

состояние крайней необходимости не может служить законным основанием для несоблюдения

одной из этих обязанностей»²⁶³ (при этом ср. ниже, п. 4.280).

1.39. Одновременно Комиссия считает, что не все нормы права вооруженных конфликтов непременно являются нормами jus cogens: она полагает, что «некоторые из этих норм. создают обязательства, носящие характер jus cogens» (курсив автора) и что недопустимо прибегать к принуждению, «даже если речь идет об обязательствах гуманитарного права, которые не имеют характера jus cogens»²⁶⁴ (курсив автора). Действительно, не во всех договорах, регулирующих право вооруженных конфликтов, присутствует положение, аналогичное ст. 1, общей для всех четырех Женевских конвенций и Дополнительного протокола I.

1.40. Кроме этого, даже если такое положение и позволяет утверждать, что нормы, содержащиеся в соответствующих документах, принадлежат к jus cogens, данный вывод рискует тем не менее натолкнуться на двоякое возражение, исходящее, с одной стороны, из возможности делать оговорки, поскольку последние не запрещены, а практика подтверждает их существование ²⁶⁵, и, с другой — из возможности денонсации этих договоров (Женевские конвенции, общие ст. 63, 62, 142, 158; Дополнительный протокол I, ст. 99).

Данные возражения все же не являются непреодолимыми. Отметим для начала, что право формулировать оговорки — небезгранично. Оно не регламентировано Женевскими конвенциями и Дополнительным протоколом I, но подчинено принципам Венской конвенции о праве международных договоров, согласно которым оговорка должна оставаться совместимой «с объемом и целями договора» (ст. 19, c). Таким образом, государства не имеют права сделать любую оговорку, что дает основания считать положения, не ставшие предметом оговорок, a priori принадлежащими к jus cogens. Можно пойти дальше и сделать вывод, что даже положения, ставшие предметом оговорок, которые не оспариваются другими государствами, остаются в пределах jus cogens, поскольку, продолжая подпадать под общую ст. 1, они должны соблюдаться, хотя и в измененном виде, «при всех обстоятельствах».

Что касается права денонсации Женевских конвенций и Дополнительного протокола I, оно также не ставит под вопрос императивный характер этих документов: с одной стороны, денонсация не вступает в силу, пока длится вооруженный конфликт (см. ниже, п. 3.24, 2o), что является аргументом в пользу принадлежности этих текстов к jus cogens, а с другой — когда денонсация вступит в силу, денонсирующее государство остается связанным «принципами международного права, поскольку они вытекают из обычаев, установившихся среди цивилизованных народов, из законов человечности и велений общественной совести» (см. ниже, п. 3.24, 3°). Другими словами, даже если считать, что денонсированные соглашения не являются jus cogens, упомянутые выше «принципы международного права» принадлежат к нему без всякого сомнения, так как они остаются в силе для денонсирующего государства.

Если же предположить, что гуманитарное jus cogens сводимо к этим «принципам», остается определить их содержание.

Но в договорном праве вооруженных конфликтов можно найти факторы, позволяющие сделать вывод о незыблемости некоторых его норм и, следовательно, об их императивном характере. Это как раз те нормы, которые составляют вышеназванные «принципы международного права».

3. Факторы незыблемости некоторых норм права вооруженных конфликтов

1.41. Первый фактор незыблемости заключается в употреблении в отдельных статьях выражений, которые, учитывая контекст соответствующего положения, указывают на намерение авторов подчеркнуть «императивность» сформулированных обязанностей и запретов. Не претендуя на исчерпывающий анализ, приведем такие выражения, как «во всякое время» (например, Женевские конвенции: I, ст. 15 и 53; II, ст. 22 и 45; III, ст. 13 и 23; IV, ст. 18; Дополнительные протоколы: I, ст. 12 и 48; II, ст. 11, п. 1), «всегда и всюду» (Женевские конвенции, ст. 3, общая; Дополнительные протоколы: I, ст. 75, п. 2; II, ст. 4, п. 2), «при всех обстоятельствах» (например, Женевские конвенции: I, ст. 12; II, ст. 12; IV, ст. 27; общие ст. 49, 50, 129, 146; Дополнительные протоколы: I, ст. 10, 73 и 75, п. 1; II, ст. 4, п. 1; ст. 7, 12 и 13, п. 1), «ни в коем случае» (например, Женевские конвенции: общие ст. 7, 7, 7, 8; III, ст. 49, 84, 88, 89, 105; IV, ст. 47, 75, 119, 124) и т. д.

Эти выражения (часто сопровождающие обязанность гуманно обращаться с лицами, оказавшимися во власти одной из сторон, находящихся в конфликте), повторяя то, что уже было сформулировано в Женевских конвенциях и Дополнительном протоколе I — в ст. 1 этих договоров (см. выше, п. 1.37), показывают, что обязанности, которых они касаются, еще более фундаментальны, чем другие обязанности, предусмотренные правом вооруженных конфликтов, хотя те тоже носят фундаментальный характер. В этом смысле, естественно, напрашивается вывод о возможности их приравнивания к jus cogens.

1.42. Вторым фактором незыблемости является запрещение репрессалий (см. ниже, пп. 2.272 и сл., 2.380 и сл.). В той мере, в какой взаимность, exceptio non adimpleti contractus (Венская конвенция о праве международных договоров, ст. 60, пп. 1-4) и репрессалии или законные меры противодействия (Проект статей Комиссии международного права об ответственности государств, ст. 30; редакция 2001 г., ст. 22)²⁶⁶, при наличии определенных условий, допускаются международным правом как реакция на незаконные действия, позволительно сделать вывод, что те нормы, нарушение которых не может повлечь репрессалий, являются, точно таким же образом, «более обязательными», чем те, нарушение которых допускает репрессалии. Эта степень «дополнительной нормативности» дает основания полагать, что данные нормы принадлежат к jus cogens.

1.43. Третий фактор незыблемости некоторых норм права вооруженных конфликтов заключается в определении преступного характера их нарушения (см. ниже, п. 4.103). Если нарушение нормы влечет за собой не только международную ответственность традиционного типа (обязанность возмещения) ²⁶⁷, но и международную уголовно-правовую ответственность лица, совершившего деяние, можно также говорить о нормах, более обязательных, чем другие, и, следовательно, сделать вывод о принадлежности данных норм к jus cogens. Этот вывод подтверждается тем, что:

— государства — участники Женевских конвенций и Дополнительного протокола I обязаны привлекать к уголовной ответственности и выдавать виновников тех нарушений, которые соответствующими документами квалифицируются как «серьезные» без различия гражданства виновного и его жертвы, а также места совершения нарушения (см. ниже, п. 4.380);

— государство — участник этих соглашений не может освободить другое государство-участник от ответственности, которую оно несет за серьезные нарушения, совершенные его представителями (Женевские конвенции, общие ст. 51, 52, 131, 148 и Дополнительный протокол I, ст. 85, п. 1). Другими стовами, государство продолжает нести традиционную международную ответственность, иную, чем ответственность его представителей, и оно не может сослаться на то, что другое государство отказалось от намерения требовать от него возмещения ущерба²⁶⁸. Но ведь нормы jus cogens как раз и отличаются тем, что их нарушение не может быть оправдано согласием жертвы (Проект статей об ответственности государств, ст. 29, п. 2; редакция 2001 г., ст. 26)²⁶⁹;

— если состояние крайней необходимости не может оправдать нарушений норм права вооруженных конфликтов (см. выше, п. 1.38), оно a fortiori не может оправдать нарушений, квалифицируемых как «серьезные» (см. ниже, п. 4.430).

1.44. В заключение можно выдвинуть тезис: совокупность права вооруженных конфликтов (за исключением, возможно, нескольких второстепенных норм, касающихся, например, выплаты военнопленным авансов в счет денежного довольствия — Женевская конвенция III, ст. 60), принадлежит к jus cogens, поскольку это право выстраивается, так сказать, на руинах соблюдения другой нормы jus cogens — запрещения прибегать к силе. Тут возможно доказательство от абсурдного: если нормы, применение которых обусловлено нарушением jus cogens, не принадлежали бы сами к jus cogens, степень их обязательности была бы относительной, а не абсолютной, однако позволительно сомневаться в том, что таковым было намерение государств, которые приняли данные нормы.

Возможен и более ограничительный тезис, например: гуманитарное jus cogens включает в себя только нормы, к нему примыкающие хотя бы неформально, посредством какой-либо «вторичной» императивности: договоры права вооруженных конфликтов, по поводу которых декларируется необходимость их соблюдать и заставлять соблюдать при всех обстоятельствах. При таком взгляде на вещи гуманитарное jus cogens ограничивалось бы Женевскими конвенциями 1949 г. и Дополнительным протоколом I.

Однако тогда, учитывая теоретическую возможность денонсации этих документов, на долю государств осталось бы только соблюдение «принципов международного права» оговорки Мартенса. Идентифицировать эти принципы трудно, но позволительно предположить, что они в любом случае содержат в числе норм, которые следует «соблюдать» и «заставлять соблюдать», нормы, специально «защищенные» либо путем добавления выражений, подчеркивающих их «императивность», либо посредством запрещения репрессалий, либо, наконец, путем определения преступного характера в международном плане. Это ядро при любых обстоятельствах составит минимальное гуманитарное jus cogens.

Несомненно, подобные утверждения создают опасность того, что некоторые обязанности и запреты права вооруженных конфликтов могут быть восприняты как менее императивные, чем другие. Такое следствие неприемлемо, но к нему подводит логика ограничительного тезиса. Именно поэтому мы предпочитаем от него отказаться в пользу расширительного толкования, рассматривающего совокупность норм права вооруженных конфликтов как jus cogens. К тому же данный тезис подкрепляется и чисто логическими обоснованиями.

В Консультативном заключении относительно законности угрозы ядерным оружием или его применения (1996) (ГА ООН) Международный суд отказался ответить на вопрос о том, относятся ли к jus cogens нормы гуманитарного права, которые могли бы применяться в случае использования ядерного оружия, потому что в запросе Генеральной Ассамблеи ООН об этом ничего не говорилось. Тем не менее, по словам М. Беджауи, председателя Суда²⁷⁰, Международный суд констатировал,

«что многие нормы гуманитарного права, применяемые в период вооруженных конфликтов,

настолько важны с точки зрения уважения человеческой личности, что значительное число государств присоединились к IV Гаагской конвенции и Женевским конвенциям»²⁷¹.

Суд сразу же уточнил:

«Впрочем, эти основополагающие нормы должны соблюдаться всеми государствами, независимо от того, ратифицировали они или нет конвенции, их содержащие, потому что эти нормы являются нерушимыми принципами международного права»²⁷² (курсив автора).

Нерушимые принципы и императивные нормы, «отклонение от которых недопустимо» (Венская конвенция о праве международных договоров, ст. 53)²⁷³, — это одно и то же. Таким образом, Суд косвенно подтвердил мысль, что большая часть норм гуманитарного права (во всяком случае, все те нормы, которые являются «основополагающими для уважения человеческой личности») приравниваются к нормам jus cogens. В своем комментарии к ст. 40 (касающейся императивных норм международного права) Проекта статей об ответственности государств Комиссия международного права полностью подтверждает эту точку зрения:

«.исходя из мнения, высказанного Международным судом относительно основополагающих норм международного гуманитарного права, применяемого в вооруженных конфликтах, которые носят «нерушимый» характер, было бы, по-видимому, оправданно рассматривать их как императивные» ²⁷⁴ (курсив автора).

В деле о строительстве стены на оккупированной палестинской территории Суд не квалифицирует МГП как «императивную норму», но неявным образом исходит из этого, когда заявляет, что нормы гуманитарного права, «основополагающие для уважения человеческой личности», «включают в себя обязательства, которые по существу носят характер erga omnes» ²⁷⁵ и что

«учитывая характер и важность затрагиваемых прав и обязательств [...], все государства обязаны не признавать незаконное положение, возникшее в результате строительства стены» ²⁷⁶.

В своем замечании № 29 относительно ст. 4 Пакта о гражданских и политических правах, Комитет по правам человека практически приравнивает МГП к jus cogens, когда заявляет, что

«государства-участники [Пакта 1966 г.] ни при каких обстоятельствах не могут ссылаться на ст. 4 Пакта для оправдания действий, посягающих на гуманитарное право и императивные нормы международного права [...]» ²⁷⁷.