Principi_prava.indd

II. ЧЕМ ОБУСЛОВЛЕНО ПРИМЕНЕНИЕ ПРАВА ВООРУЖЕННЫХ КОНФЛИКТОВ?

(Сфера применения ratione materiae)

1.45. Право вооруженных конфликтов применяется, как это явствует из самого его названия, к вооруженным конфликтам. Решающее значение имеет определение вооруженного конфликта: по словам Ш. Руссо, вооруженный конфликт — это «действие-условие, влекущее за собой применение определенного правового статуса» ²⁷⁸: таким образом, вопрос заключается в том, что называть вооруженным конфликтом (А). Поскольку в зависимости от того, является ли конфликт международным или внутренним, применяются различные правовые нормы, важно также выяснить, когда вооруженный конфликт носит международный, а когда немеждународный характер, то есть встает вопрос о характере конфликта (В). Наконец, надо уточнить, применяется ли право вооруженных конфликтов вне рамок вооруженного конфликта (С) или в ситуации, не имеющей отношения к вооруженному конфликту (D).

1.46. Прежде чем ответить на этот вопрос, постараемся сначала понять, почему употребляется выражение «вооруженный конфликт», а не термин «война». Такое предпочтение обусловлено и терминологической, и юридической причинами.

1.47. Терминологическая причина заключается в том, что понятие вооруженного конфликта охватывает, по всей видимости, более широкий спектр ситуаций, чем понятие войны, значение которого кажется более узким²⁷⁹. Действительно, если определять войну как столкновение вооруженных сил двух или нескольких государств, либо вооруженных сил организованных групп на территории одного государства, срабатывает интуитивная тенденция видеть в ней исключительно некий всеобъемлющий социальный пожар, «всеобщий порыв», требующий «объединения сил» всех членов общества²⁸⁰. В этом случае игнорируются ситуации, не достигающие порога состояния войны, — действия «short of war», так сказать, «на грани войны», такие как пограничные инциденты, рейды вооруженных банд, мятежи без контроля над определенной территорией и т. д. Кстати говоря, именно в таком узком значении один из авторов рассматривает понятие войны:

«В том, что касается интенсивности военных действий, последние, согласно правилу minimis, должны превысить определенный порог, чтобы стать войной [...]. Таким образом, войной является борьба, имеющая некоторую продолжительность во времени, ведущаяся посредством вооруженной силы и достигающая некоторой интенсивности, между группировками определенного размера, состоящими из индивидуумов, которые носят оружие, имеют отличительные знаки, подчинены военной дисциплине и находятся под ответственным командованием» ²⁸¹.

Аналогичным образом германский суд, которому нужно было определить, являлась ли действительно война в Испании (1936-1939) «войной» в том понимании, какое в этот термин вкладывает германский закон, чтобы определить размеры пенсии заявителя, вынес отрицательное заключение, сославшись на традиционное определение войны и отказавшись расширить рамки этого понятия за пределы международного вооруженного конфликта:

«Согласно международному праву, война — это состояние дел между двумя государствами либо между двумя группами государств, которое обычно отмечено разрывом дипломатических отношений, последующей приостановкой применения общих норм международного права мирного времени и общей решимостью совершить насильственные действия, даже если такие действия на самом деле не имеют места (ср.: Berber, Lehrbuch des Volkerrechts, 2^nd Edn., Vol. II, para 1, p. 3; Seidl Hohenveldern, Volkerrechts, 3^rd Edn., para 93, marginal note 1317, p. 336; Verdross, Volkerrechts, 5^th Edn., p. 433). Согласно этой точке зрения, в принципе, только государства или группы государств могут вести войну в значении, принятом в международном праве (Berber, loc. cit. para 2, p. 5). Вооруженный конфликт между государством и группами внутри этого государства, такими как повстанцы, бесспорно, является гражданской войной, но не войной согласно международному праву. Однако такого рода конфликт может привести к войне, как она определена в международном праве. при условии, что повстанцы признаны в качестве воюющей стороны либо правительством, против которого они ведут боевые действия, либо третьим государством (Verdross, loc. cit. p. 205; Schmidt in Strupp/Schlochauer, Worterbuch des Volkerrechts, 2^nd ed., Vol. I, entry under «Burgerkrieg und Volkerrecht», p. 262; cf. also Wengler, Volkerrecht, Vol. II, p. 1469 et seq.)»²⁸².

Аналогичный вывод сделал Верховный суд Южной Африки по вопросу о том, могут ли операции южноафриканских войск в Намибии против СВАПО быть приравнены к войне ²⁸³.

Говорить о праве войны, придавая такой узкий смысл слову «война», — значит вступать в противоречие с тем фактом, что вооруженная борьба между лицами, не отвечающими приведенному выше определению, все же относится к ведению права. войны. Кроме того, словари дают гораздо менее узкое определение войны, поскольку там речь идет и о «вооруженной борьбе между общественными группировками, в частности между государствами», и о «конфликте», и о «военных действиях», «герилье», «партизанской войне», «стычках» и т. п. ²⁸⁴

1.48. Юридическая причина выбора выражения «вооруженный конфликт» заключается прежде всего в следующем: в ст. 2, ч. 1, общей для Женевских конвенций от 12 августа 1949 г., сказано, что они применяются не только «в случае объявленной войны», но и «в случае. всякого другого вооруженного конфликта» (курсив автора). Это явно подтверждает тот факт, что понятие вооруженного конфликта шире понятия войны; однако первое понятие все же относится к праву войны (или, точнее, к праву вооруженных конфликтов). Отметим, кроме того, что в современных правовых актах гораздо реже говорится о «войне», чем о «вооруженных конфликтах». Так, Гаагская конвенция от 14 мая 1954 г., Дополнительные протоколы от 8 июня 1977 г. и различные резолюции Генеральной Ассамблеи ООН (например, резолюции о защите гражданских лиц, применении прав личности, защите женщин и детей — резолюции с 2673 по 2677 (XXV) и 3318 (XXIX)) гласят, что они применяются «в случае вооруженного конфликта» или «в период вооруженного конфликта».

США считают, что их силы должны применять право вооруженных конфликтов «во время операций, которые квалифицируются как военные операции иные, чем война»²⁸⁵.

Этим объясняется предпочтение, отданное выражению «вооруженный конфликт», а не термину «война».

1.49. Теперь остается дать определение вооруженному конфликту. Последний будет рассматриваться в настоящей книге только применительно к «гуманитарным аспектам» права вооруженных конфликтов. Мы, например, не будем касаться проблематики понятия «состояния войны», которое обусловливает применение норм нейтралитета и призового права²⁸⁶.

1.50. Довольно любопытно, что определение вооруженного конфликта не содержится в конвенциях, которые его кодифицируют! А ведь это определение имеет ключевое значение — ведь право вооруженных конфликтов, как уже было сказано (см. выше, п. 1.45), начинает применяться только с момента, когда имеет место вооруженный конфликт. Следовательно, очень важно уточнить понятие, обозначающее реалию, наличие которой дает сигнал для выполнения норм соответствующего права.

Здесь вооруженный конфликт определяется лишь как ситуация, требующая применения МГП. Это понятие не обязательно соответствует ситуациям вооруженного конфликта, которые регулируются другими правовыми нормами. Например, при рассмотрении последствий вооруженных конфликтов для договоров Комиссия международного права не утверждает, что к этим конфликтам относятся только те конфликты, где применяется МГП. В действительности же

«вооруженный конфликт означает состояние войны или конфликт, сопряженный с военными

действиями, которые в силу своего характера или масштабов могут затронуть действие договоров между государствами — сторонами в вооруженном конфликте или между государством — стороной в вооруженном конфликте и третьим государством, независимо от официального объявления войны или иного объявления какой-либо стороной или всеми сторонами вооруженного конфликта» (ст. 2, п. 2, b)²⁸⁷.

В тексте этого решения или комментария к нему МГП никак не упоминается. Такая же ситуация возникает и тогда, когда бельгийское законодательство предоставляет «статус дополнительной защиты» находящемуся в Бельгии иностранцу, «который не может рассматриваться как беженец». Этот статус предоставляется в том случае, если, например, в результате высылки этого иностранца в государство происхождения его «жизнь подверглась бы серьезной опасности [...] в условиях слепого насилия, сопровождающего внутренний или международный вооруженный конфликт» (закон от 15 декабря 1980 г. о доступе на территорию, пребывании, поселении и удалении с территории иностранных граждан, ст. 48/4, п. 2; директива совета ЕС 2004/83/СЕ, ст. 15, с). Упоминаемый в законе «вооруженный конфликт» не является конфликтом, который регламентируется МГП; речь идет о реальной ситуации, оценку которой судья проводит в каждом отдельном случае в зависимости от того, что происходит непосредственно в том или ином регионе ²⁸⁸. В ответ на преюдициальный вопрос, касающийся толкования ст. 15, с, вышеупомянутой директивы ЕС, Суд Европейских сообществ отметил, что о «серьезной опасности», оправдывающей предоставление дополнительной защиты гражданину, можно говорить тогда,

«когда степень слепого насилия, которым характеризуется происходящий конфликт [...], достигает такого высокого уровня, что существуют серьезные и реальные основания считать, что гражданское лицо, отправленное в соответствующую страну или, в данном случае, в соответствующий район, уже вследствие пребывания на территории этой страны или района реально может под-

3

вергнуться такой опасности» .

Квалификация «вооруженного конфликта» не зависит от концепции, предлагаемой МГП. Таким образом, понятие вооруженного конфликта меняется в зависимости от норм, которые к нему применяются.

1.50а. Что касается вооруженного конфликта, подпадающего под действие МГП, то Международный уголовный трибунал по бывшей Югославии заявил:

«Вооруженный конфликт имеет место всякий раз, когда государства прибегают к силе или когда происходит продолжительный вооруженный конфликт между правительственными силами

и организованными вооруженными группами или же между такими группами внутри одного

4

государства» .

Как явствует из этого определения, данное понятие не является однозначным. Доктрина, служащая ключом к применению права вооруженных конфликтов, меняет его смысл в зависимости от того, идет ли речь о международном или немеждународном вооруженном конфликте.

Рассмотрим обе ситуации.

Данное различие критично, поскольку право вооруженных конфликтов применяется полностью только в случае международного вооруженного конфликта, а к внутреннему вооруженному конфликту применимы лишь некоторые из его норм.

Однако практика эволюционирует в направлении сглаживания различий между правовым режимом, применяемым к международным вооруженным конфликтам, и юридической регламентацией внутренних вооруженных конфликтов. Апелляционная камера МТБЮ констатировала, что увеличение числа гражданских войн и их растущая ожесточенность, их воздействие на все международное сообщество и развитие права прав человека привели к постепенному стиранию различий между внутренними вооруженными конфликтами и международными вооруженными конфликтами, поскольку в обоих случаях «речь идет о человеческих жизнях» ²⁸⁹.

Дело в том, что постепенное стирание различий не означает полного их исчезновения, что и констатировала эта же Камера:

«Возникновение вышеупомянутых общих правил, касающихся внутренних вооруженных конфликтов, не означает, что все аспекты последних регулируются общим международным правом. Упоминания заслуживают два следующих ограничения: i) лишь некоторые нормы и принципы, регламентирующие международные вооруженные конфликты, были постепенно распространены на внутренние вооруженные конфликты; и ii) указанная эволюция не привела к полному и механическому переносу этих норм на внутренние конфликты: применяться к внутренним конфликтом стала, скорее, их общая сущность, чем подробная регламентация, которую

₂

они могут содержать» .

Действительно, Статут Международного уголовного суда, принятый в Риме 17 июля 1998 г., сохранил это различие. В нем предусматриваются 34 состава преступлений, соответствующих серьезным нарушениям права вооруженных конфликтов, для международных вооруженных конфликтов (Статут МУС, ст. 8, п. 2, a-b) против 16 для ситуаций гражданской войны (ст. 8, п. 2, с, е), что ясно показывает желание международного сообщества сохранить разграничение этих двух типов конфликтов. Наконец, один из авторов исследования МККК, посвященного обычному МГП, из 161 нормы выделил 17, которые относятся к международным вооруженным конфликтам, 7, применяющихся к немеждународным вооруженным конфликтам и даже внутренним конфликтам, и 137 норм, относящихся, без всякого сомнения, к обоим типам конфликтов ²⁹⁰.

1.50b. Как бы там ни было, стирающиеся различия окончательно не пропадают. Будь это международный или внутренний вооруженный конфликт, из постановления МТБЮ по делу Тадича (см. выше) явствует, что в случае вооруженного конфликта к силе, в отношениях между собой, прибегают либо государства, либо правительство и противостоящие ему организованные вооруженные группы, либо просто организованные вооруженные группы и что такое противостояние длится определенное время. Так, при рассмотрении дела Лимая (Limaj) одна из Камер МТБЮ заявила:

«Две основные составляющие вооруженного конфликта — уровень интенсивности и степень организованности — используются исключительно для того, чтобы, как минимум, провести различие между вооруженным конфликтом и бандитизмом, неорганизованными и краткосрочными бунтами или террористической деятельностью, на которые не распространяется действие международного гуманитарного права» (Tadic, Trial Judgement, § 562)²⁹¹.

По мнению членов Палаты предварительного производства МУС,

«о военном конфликте речь идет тогда, когда в ходе открытых военных действий друг другу противостоят государства, использующие вооруженные силы — свои или других акторов, действующих от их имени» ²⁹².

Мы постараемся выяснить, при каких условиях существует вооруженный конфликт, на основании критериев, вытекающих из политической практики, доктрины и судебной практики. Попытаемся сделать это, отвечая на вопросы о том, каковы характер, интенсивность и продолжительность военных действий, а также кто в них участвует. Будем рассматривать эти критерии применительно к международному вооруженному конфликту и внутреннему вооруженному конфликту.

1. Международный вооруженный конфликт

1.51. Существует несколько типов международных вооруженных конфликтов: межгосударственные конфликты, внутренние конфликты, в которых имеет место признание состояния войны или иностранной интервенции, национальноосвободительные войны. Здесь мы рассмотрим только проблему квалификации — в качестве вооруженных — конфликтов между государствами. Что касается внутренних конфликтов, которые становятся международными в силу признания состояния войны или внешней интервенции, проблема их квалификации как вооруженных встает прежде всего в связи с тем, что они являются немеждународными вооруженными конфликтами, и рассматриваться данная проблема будет именно с этих позиций. О характере национально-освободительных войн как вооруженных конфликтов мы поговорим тогда же, когда будем рассматривать их международный характер, так как обе проблемы связаны между собой.

а) Характер военных действий

1) Объективный факт, не зависящий от факта объявления войны

1.52. Существование международного вооруженного конфликта рассматривается как объективный факт, вытекающий из вооруженного столкновения между силами двух государств и не зависящий от того, как квалифицирует это столкновение та или иная сторона.

Относительно межгосударственного вооруженного конфликта долго решался доктринальный вопрос, считается ли война правовой ситуацией в силу официального объявления войны одним государством другому, как это предписывает ст. 1 Гаагской конвенции III от 18 октября 1907 г., касающейся открытия военных действий²⁹³, или в силу нотификации состояния войны, сделанной третьему государству, согласно ст. 2 той же Конвенции²⁹⁴, или в силу любого признака, позволяющего определить наличие animus belligerendi в намерениях одной или нескольких воюющих сторон, или, наконец, в силу ситуации открытых военных действий, позволяющих считать, что состояние войны объективно существует ²⁹⁵.

Критерии, используемые обычно, чтобы установить наличие состояния войны, а именно ситуации вооруженного противоборства, превосходящей по своим масштабам боевые действия, открытые между силами обоих государств, включают, с одной стороны, субъективный элемент, состоящий в том, что одна сторона стремится победить или даже подчинить себе противную сторону, и, с другой — объективный элемент, касающийся географического распространения конфликта на большую часть территории обоих государств²⁹⁶. Среди критериев, которые могут подтвердить наличие состояния войны, — разрыв дипломатических отношений и приостановка действия некоторых договоров между сторонами ²⁹⁷.

1.53. Мы не будем вдаваться в детали дискуссии между «субъективистами» и «объективистами», поскольку она в меньшей степени затрагивает выполнение норм права вооруженных конфликтов в его чисто гуманитарных аспектах, чем выполнение других норм, касающихся поддержания дипломатических и договорных отношений между воюющими сторонами, контрактных отношений между частными лицами — гражданами неприятельских государств, применения положений страховых контрактов об исключении рисков и вообще форс-мажора в частных контрактах¹.

Констатируем лишь, что обязанность официально объявлять войну не выполнялась прежде и не выполняется после принятия III Гаагской конвенции 1907 г. Так, Устав Токийского военного трибунала рассматривает в качестве преступления против мира подготовку или развязывание «агрессивной войны независимо от того, объявлялась ли она или нет» (ст. 5, а) ² (курсив автора). Уже отмечалось,

¹ Понятие войны или военных действий в качестве риска, покрываемого страховым полисом, или, наоборот, как основание для исключения некоторых рисков породило обширную и изменчивую юриспруденцию. Так, различные судебные инстанции делали заключения о том, что:

— война может иметь место и без формального объявления войны: England, Crt. of App., 22 march 1939, A. D., 8, pp. 528-536; U. S. Supr. Crt. of Mass., 29 oct. 1942, A. D., 10, pp. 431-434; U. S. Crt. of App., 10^th Cir, 6 nov. 1946; A. D. 1946, pp. 225-227. Contra: U. S. Sup. Crt. of South Carolina, 27 Apr. 1943, A. D., 10, p. 435; U. S. District Crt. Western Dis. of Louisiana, 10 nov. 1944, A. D. 1943-1945, pp. 283-289; также, pp. 289-300; Crt. of App. of Athens, Judgment N° 564 of 1945, Ibid, pp. 285-286;

— война имеет место, если наличествуют столкновения и военные действия, ведущиеся по воле правительства, Crt. of App. of Athens, Judgment n° 564 of 1945, loc. cit.; decisions de cours de prises allemandes A. D., 1943-1945, pp. 286-289; Rotterdam, district Crt., 31 dec. 1948, A. D., 1948, pp. 435-436; U. S. Crt. of App., 10^th Cir., 4 March 1948, ibid, pp. 505-508; U. S. Crt. of App., 9^th Cir., 8 October 1992, Koohi, ILR, 99, 88;

— факты сопротивления, в том числе казни, являются фактами войны, Civ. Liege, 27 oct. 1943, P. 1944, III, 27 et A. D., 1943-1945, pp. 303-304; App. Montpellier, 11 juin 1946, Gaz. Pal. 1946, II, 94 et A. D., 1946, 228; Civ. Huy, 10 janv. 1946, P. 1947, III, 15 et A. D. 1946, 230-231; Dordrecht, District Crt., 9 July 1947, A. D., 1947, 167-171 et ref.; Comm. sup. fr. de cass. des dommages de guerre, 28 fevrier 1949, A. D. 1947, 378; Neth., District Crt of Zwolle, 29 March 1950, 350 et ref.; Cass. fr., 22 avril 1950, A. D., 1950, 350 et ref.; Cass. it. 19 janv. 1950, ibid., 352-353 et ref.;

— фактом войны является несчастный случай, имеющий прямую и явную причинно-следственную связь с войной, Neth., Crt. of App., 28 dec. 1949, A. D. 1949, 372-373; App. Amsterdam, 23 March 1950, ibid., 373-374 et ref. pp. 376-377; App. Leeuvarden, 13 Apr. 1949, ibid., 375;

— акты насилия, совершенные во время гражданских войн и в ситуации внутренних беспорядков, являются актами войны, England, House of Lords, 18 janv. 1949, A. D., 1949, 362-372; plus recemment, England, High Crt., Q. B. Div. (Commercial Crt), 12 july 1979, ILR, 74, 4-35; Amer. Assoc. of Arb., 20 febr. 1988, AJIL, 1989, 112-116; App. Anvers, 6 mai 1981, J.P.A., 1981-1982, p. 134 et ILR, 82, 107-109; sent. art. 11 oct. 1981, J.PA., 1981-1982, p. 108 et RBDI, 1986, 36;

— угон и уничтожение самолета авиакомпании «Пан Ам» диверсионной группой Народного фронта освобождения Палестины не являются актом войны, так как НФОП не признан официально ни одним государством, данное деяние было совершено слишком далеко от театра партизанской войны, которую он ведет против Израиля, и речь не шла о законном акте войны, U. S. Crt. of App., 2^nd Cir., 1974, 505 F. 2d 989, цит. по: GREEN, L. C., «Terrorism and Armed Conflict: the Plea and the Verdict», Isr. Ybk. H. R., 1989, pp. 157-160;

— когда палестинцы бросают гранаты в офис авиакомпании «Эль-Аль», расположенный в стране, которая не принимает никакого участия в израильско-арабском конфликте, это не может привести к войне, Trav. Bruxelles, 17 janvier 1975, J. T. 1975, 265;

— полицейская операция, проведенная вооруженными силами на территории иностранного государства, несомненно, является военной операцией бельгийской армии по смыслу закона от 30 июля 1974 г., Cons. sup. mil., 29 decembre 1975, J. T. 1975, 298;

— состояние войны предполагает постоянный и общий характер военных операций, а не побочные последствия давней войны, C. Trav. Bruxelles, 25 octobre 1976, P. 1977, II,124;

— акты войны характеризуются тесной связью с общей военной обстановкой: убийство, совершенное пьяным солдатом в районе, где на протяжении трех месяцев не было никаких инцидентов, не является актом войны, App. Bruxelles, 22 septembre 1976, R.G.A. R. 1977, n° 9805, note Bonheure;

— акт насилия, совершенный в отношении лица из состава персонала, осуществляющего операцию по поддержанию мира в рамках ситуации войны, все же не является актом войны, поскольку данное деяние является уголовно наказуемым, UK, House of Lords, 6 Apr. 2000, Walker, ILM, 2000, pp. 830 ss.

См. также: MILLER, M. D., Marine War Risks, London, Lloyd’s of London Press, 1990, 392 p.

² Ср. также: The Tokyo judgment. The international Military Tribunal for the Far East, 29 Apr. 1946-12 Nov. 1948, ed. by B. V. A. Roling and C. F. Ruter, Amsterdam, APA-Univ. Press Amsterdam, 1977, p. 382; ICC Arb., Dalmia Cement Ltd. V/National Bank of Pakistan, 18 Dec. 1976, ILR, 67, pр. 616, 626; Voelckel, M., «Faut-il encore declarer la guerre?», AFDI, 1991, p. 23.

что из 118 конфликтов, происшедших между 1700 и 1872 г., только десяти предшествовало объявление войны²⁹⁸. Однако в своем постановлении Международный военный трибунал в Нюрнберге счел, что нацистская Германия нарушила эту Конвенцию, напав в 1939-1941 гг. без соответствующего предварительного уведомления или объявления войны на Польшу, Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды, Люксембург, Югославию, Грецию и СССР²⁹⁹.

Следовательно, позволительно думать, что отсутствие объявления войны все же является отягчающим обстоятельством для агрессии, но как тогда согласовать этот тезис с тем фактом, что объявление войны сродни также угрозе территориальной целостности и политической независимости государства, угрозе, которая запрещена ст. 2, п. 4, Устава Организации Объединенных Наций? Не абсурдно ли утверждать, что сначала нужно совершить одно незаконное деяние (объявление войны), а уж затем — другое (вооруженная агрессия)? Абсурдность этого рассуждения должна заставить от него отказаться³⁰⁰. Основываясь на запрещении применения силы и угрозы применения силы, логично заключить, что III Гаагская конвенция 1907 г. сегодня неприменима.

1.54. Правда, данное заключение, похоже, содержит в себе потенциальный нежелательный эффект: агрессия, начатая без предварительного уведомления, способна причинить более значительный ущерб государству — жертве агрессии, чем в случае, если бы ей предшествовало объявление войны, сделанное по всей форме. Но не оказываемся ли мы в логическом тупике, поскольку агрессор должен выполнить обязанность по принятию мер «предосторожности», которая, однако, является незаконной согласно ст. 2, п. 4, Устава ООН? Неужели, как в математике, где минус на минус дает плюс, незаконное деяние, помноженное на незаконное, становится законным?

На самом деле парадокс этот — лишь кажущийся: право угрозу запрещает, и она остается запрещенной даже после того, как ее привели в исполнение. Это, естественно, не означает, что агрессия без предварительного уведомления вознаграждается или поощряется. Причина тому есть, и она проста: учитывая, что ущерб, понесенный жертвой агрессии, которой не предшествовало никакого уведомления, окажется более значительным, чем от агрессии, о которой было объявлено заранее, объем возмещения ущерба агрессором тоже будет выше.

И наоборот, если агрессор сначала объявляет войну, а затем нападает, он совершает два незаконных деяния и будет нести двойную обязанность возмещения, но так как у жертвы агрессии будет время для организации обороны, число жертв и объем ущерба могут оказаться меньшими, так что в сумме два возмещения тоже могут оказаться менее значительными, чем в случае необъявленной агрессии.

Таким образом, логичнее с правовой и фактической точек зрения утверждать одновременно, что объявление войны запрещено и что агрессия, совершенная без этого объявления, возможно, обойдется агрессору дороже в смысле возмещения ущерба, чем нападение с предварительным уведомлением.

1.55. Для жертвы же агрессии никакой пользы от объявления войны агрессору не будет, поскольку последний и так знает, что находится в состоянии войны с тем, на кого он напал! Вероятно, и союзники жертвы агрессии не обязаны объявлять войну агрессору, ибо последний должен знать, что, нарушая такую фундаментальную норму, как запрещение прибегать к силе, он рискует вступить в конфликт со всем международным сообществом.

Таким образом, предусматриваемый III Гаагской конвенцией 1907 г. факт объявления одной из сторон войны, или выдвижения ультиматума, или их отсутствие не имеет никакого значения для установления существования ситуации вооруженного конфликта, служащего основанием для применения МГП.

2) Объективный факт, не зависящий от того, как его квалифицируют воюющие стороны

1.56. Толкование a contrario ч. 1 ст. 2, in fine, которая предусматривает, что Женевские конвенции применяются в случае любого вооруженного конфликта,

«возникающего между двумя или несколькими Высокими Договаривающимися Сторонами, даже в том случае, если одна из них не признает состояния войны»,

могло бы привести к сокращению сферы ее применения. А что же действительно произойдет, если обе стороны в конфликте будут оспаривать существование состояния войны? По мнению юристов МККК, такое положение дел не обязательно будет препятствовать применению конвенций, поскольку эти договоры заключаются в интересах жертв, а не для того, чтобы защищать интересы государств:

«Представляется, что даже в таком гипотетическом случае стороны в конфликте по молчаливому согласию не смогут воспрепятствовать применению Конвенций»³⁰¹.

Может показаться, что a priori такое толкование вряд ли совместимо с этатизмом и волюнтаризмом, характерным для международного права ³⁰². Однако оно справедливо по трем причинам:

— государства никогда не оспаривали это толкование;

— право вооруженных конфликтов является отраслью международного права, где государства в большей степени, чем где-либо еще, стремились обеспечить

главенство интересов жертв над холодной логикой волюнтаризма (см. выше, п. 1.37 и сл., ниже, пп. 1.157, 1.207, 2.275, 2.373, 3.1, in fine);

— поскольку право вооруженных конфликтов относится к jus cogens (см. выше, п. 1.34 и сл.), те, кому оно адресуется, не могут изменить сферу его действия путем заключения какого-либо отдельного соглашения (Венская конвенция о праве международных договоров, ст. 53, см. выше, п. 1.36).

1.57. Если два государства не могут по взаимной договоренности отрицать объективный факт наличия вооруженного конфликта между ними, может ли это сделать международное сообщество в лице своих самых авторитетных представителей? Интересен случай Ирака: в результате вторжения сил США и Великобритании в марте 2003 г. он был оккупирован этими двумя государствами. Совет Безопасности не санкционировал эту интервенцию, но просто констатировал оккупацию и, среди прочего, призвал соблюдать право, применимое к этой ситуации³⁰³. Получившие статус «временной коалиционной администрации» ³⁰⁴ оккупирующие державы 28 июня 2004 г. передали «ответственность за управление Ираком и соответствующие властные полномочия» иракскому временному правительству, с созданием которого «завершится также оккупация Ирака [...] и Ирак восстановит свой полный суверенитет»³⁰⁵.

Конечно, коалиционные силы, в основном американские и британские, оставались в Ираке. Их присутствие уже было санкционировано Советом Безопасности в качестве «многонациональных сил», призванных «содействовать поддержанию безопасности и стабильности» в стране³⁰⁶, но с 28 июня 2004 г. эти силы уже не приравнивались, как то было ранее ³⁰⁷, к оккупационным силам, поскольку временное правительство Ирака «высказало пожелание о том, чтобы присутствие многонациональных сил было сохранено» ³⁰⁸. Однако завершение оккупации не означало окончание вооруженного конфликта. В резолюции 1546 содержалась ссылка на письма премьер-министра временного правительства Ирака и госсекретаря США, в которых оба отмечали продолжение «военных операций», проводимых совместно иракскими войсками и многонациональными силами, и что речь шла о «чувствительных наступательных операциях» ³⁰⁹. Госсекретарь США Колин Пауэлл выражался более ясно в своем письме:

«Кроме того, силы, входящие в состав МНС, привержены и всегда будут привержены соблюдению своих обязательств, вытекающих из законов и обычаев вооруженных конфликтов, включая Женевские конвенции»³¹⁰.

Иными словами, несмотря на окончание оккупации, объявленное Советом Безопасности, право вооруженных конфликтов продолжало применяться к стычкам между многонациональными силами и вооруженными группами, а также между иракскими войсками и этими группами.

В момент продления Советом Безопасности разрешения на пребывание в Ираке многонациональных сил госсекретарь высказалась в том же смысле, что и ее предшественник:

«Силы, входящие в состав МНС, сохраняют приверженность соблюдению своих обязательств, вытекающих из международного права, в том числе права вооруженных конфликтов, равно как и соблюдению прав, которыми оно их наделяет» ³¹¹.

В обоих случаях иракские власти никак не прокомментировали этот момент, но если столкновения происходят между иракскими регулярными войсками и повстанческими группами, право вооруженных конфликтов должно применяться, если удастся доказать, что указанные столкновения могут быть приравнены либо к одной из категорий немеждународного вооруженного конфликта, предусмотренных этим правом (см. ниже, п. 1.63 и сл.), либо к международному вооруженному конфликту в силу присутствия на иракской территории иностранных сил (см. ниже, п. 1.105 и сл.).

b) Продолжительность и интенсивность конфликтов

1.58. Для юристов МККК любое вооруженное столкновение между силами государств — участников Женевских конвенций 1949 г. (а также, возможно, и Дополнительного протокола I 1977 г.) подпадает под действие этих соглашений вне зависимости от масштабов столкновения: пограничный конфликт между вооруженными силами участников достаточен для того, чтобы повлечь применение Конвенций (и Дополнительного протокола I, если государства являются его участниками) к этой ситуации. Ст. 2, ч. 1, общая для всех четырех Женевских конвенций, гласит, что каждая из этих Конвенций

«будет применяться в случае объявленной войны или всякого другого вооруженного конфликта, возникающего между двумя или несколькими Высокими Договаривающимися Сторонами, даже в том случае, если одна из них не признает состояния войны».

По этому пункту юристы МККК делают следующие уточнения:

«Любой спор, возникающий между двумя государствами и вызывающий введение в действие вооруженных сил, является вооруженным конфликтом по смыслу ст. 2, даже если одна из сторон оспаривает наличие состояния войны. Ни длительность конфликта, ни степень разрушительности не играют никакой роли. Уважение к человеческой личности не измеряется числом жертв»³¹².

Достаточно и одного раненого ³¹³, одного потерпевшего кораблекрушение ³¹⁴ или пленного ³¹⁵.

В крайнем случае Конвенции применяются, даже если конфликт не является «вооруженным» stricto sensu: например, силы одного государства занимают территорию другого государства без единого выстрела (этот случай специально предусмотрен в общей ст. 2, ч. 2), не встретив сопротивления ³¹⁶, как при оккупации Германией Чехословакии в 1939 г. и Дании в 1940 г., когда эти страны не предприняли никаких попыток обороны ввиду неравенства противостоящих сил³¹⁷; или, наконец, такой случай: одно государство объявляет себя в состоянии войны с другим государством, интернирует подданных последнего, но никаких боев не происходит ³¹⁸:

«Боев даже может и не быть: достаточно задержания лиц, которых касается Конвенция. Число лиц, взятых в плен в подобных условиях, естественно, тоже никакой роли не играет» ³¹⁹.

По заключению одной из Камер МТБЮ, если «лица «оказываются во власти» другой стороны, имеющей иное гражданство, [...] конфликт носит международный характер» ³²⁰. Это замечание, по-видимому, было проигнорировано Камерой первой инстанции МУТР в отношении убийства 10 бельгийцев, сотрудников МООНПР, которое произошло в военном лагере в Кигали 7 апреля 1994 г., когда геноцид тутси только начинался. По мнению Камеры, убийство было совершено в рамках немеждународного вооруженного конфликта³²¹, хотя не вызывает сомнения, что это преступление было совершено в ходе столкновения, носящего международный характер, потому что в нем участвовали ВСР и МООНПР (даже если бельгийские сотрудники МООНПР не могли обороняться и даже если это столкновение длилось совсем недолго — всего несколько часов).

Является ли фактом, образующим международный вооруженный конфликт между Ираном и Великобританией, событие 23 марта 2007 г., когда Иран арестовал 15 британских военных моряков и два плавсредства Британских военноморских сил, на борту которых они находились, в момент досмотра ими груза торгового судна? В данном случае британские моряки утверждали, что находятся в территориальных водах Ирака, а Иран настаивал, что все происходило в иранских территориальных водах. Иран освободил их 5 апреля 2007 г. в результате дипломатических переговоров ³²². Хотя Великобритания и предпочла воздержаться от любых заявлений, которые могли еще больше усугубить ситуацию, и осмотрительно не употребляла выражение «акт войны», ясно, что такая квалификация, по-видимому, была бы адекватной: британские плавсредства принадлежали фрегату военно-морского флота; независимо от того, находились они или не находились в иранских территориальных водах, моряки пользовались иммунитетом и неприкосновенностью как члены экипажа иностранного военного корабля (Конвенция Монтего Бей о морском праве, ст. 29-32): игнорирование этой защиты, которой пользовались британские плавсредства, не совершавшие в тот момент никаких актов агрессии против Ирана, представляло собой незаконное применение силы Ираном против Великобритании (ср. определение агрессии, ст. 3, d), а следовательно, факт, образующий международный вооруженный конфликт, пусть даже очень короткий.

1.59. При этом любое столкновение между военнослужащими из состава вооруженных сил, принадлежащих разным странам, не обязательно является международным вооруженным конфликтом, иначе в качестве такового пришлось бы рассматривать любую драку в кафе между подвыпившими военными различных государств! Основанное на здравом смысле толкование понятия вооруженного конфликта предполагает, что столкновение — каким бы ограниченным оно ни было — отражает военное противостояние по крайней мере двух крупных субъектов международного права (государство против государства и/или международной организации), а не нескольких перевозбужденных крикунов.

Даже столкновения «официального» характера в виде постановки морских мин не рассматривались однозначно как ситуация международного вооруженного конфликта. Так, в деле о проливе Корфу Международный суд счел, что отказ Албании предоставить информацию о минах, поставленных в албанской части пролива, нарушает ряд международных норм, но не VIII Гаагскую конвенцию, которая применяется только в военное время. По заключению Суда, обязанности Албании

«основывались не на VIII Гаагской конвенции 1907 г., которая применяется в военное время,

а на некоторых общих и широко признанных принципах, таких как элементарные соображения

гуманности, являющиеся еще более абсолютными в мирное время, чем во время войны [,..]»³²³.

Международный суд придерживался аналогичной аргументации в деле «Никарагуа против США» ³²⁴.

1.60. А как же быть с международным терроризмом? Может ли он послужить триггером для развязывания международного вооруженного конфликта? После террористических актов, совершенных 11 сентября 2001 г. в США, когда атаке, с использованием гражданских самолетов, подверглись башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке и здания Пентагона в Вашингтоне³²⁵, 13 ноября 2001 г. президентом США была принята директива о военных комиссиях, в которой недвусмысленно указывалось:

«Международные террористы, в том числе члены «Аль-Каиды», совершили нападения

на военные и дипломатические персонал и объекты США за границей и на граждан и имущество

на территории США в масштабах, создающих состояние вооруженного конфликта, который требует использования вооруженных сил США» ³²⁶.

Данная позиция подверглась серьезной критике в доктрине ³²⁷, но все же кажется небезосновательной, учитывая серьезность соответствующих фактов. Эта беспрецедентная для «террористических» актов серьезность позволяла утверждать, что имеет место вооруженный конфликт, независимо от ответа на вопрос о его международном или немеждународном характере. Что бы там ни писали на эту тему³²⁸, количественный скачок (в масштабах ужаса) перешел в скачок качественный в том, что касается природы фактов: террористический акт стал актом войны. Эта квалификация допустима с юридической точки зрения, и, учитывая обстоятельства дела, в ней не было ничего иррационального, поскольку ни в одном документе никогда не определялись критерии акта войны.

Такая квалификация конфликта была тем более оправданна, что за «Аль-Каидой» угадывалось другое образование — государство Афганистан. Это подводит нас к тому, чтобы перейти от рассмотрения характера военных действий (фактическое столкновение вооруженных сил независимо от его продолжительности и интенсивности) к рассмотрению второго критерия, позволяющего утверждать, что речь идет о международном вооруженном конфликте. Это сами участники (см. ниже).

с) Действующие акторы

1.61. Международный вооруженный конфликт, на который распространяется действие МГП, характеризуется тем, что его участниками являются государства или международные организации.

Можно задаться вопросом: как качество субъекта публичного права участников вооруженного конфликта может отразиться на квалификации конфликта?

Ни в одном юридическом документе не дается разъяснений в отношении этой причинно-следственной связи между качеством участника (субъекта публичного права) конфликта и характером этого конфликта. Вывод этот позволяет сделать сама логика МГП: изначально МГП было предназначено для того, чтобы регулировать конфликтные отношения между государствами или между государством и повстанцами после признания состояния войны. При этом неявным образом из этой сферы действия МГП исключались акты войны, совершенные вооруженными группами, не относящимися ни к одному субъекту публичного права. Так, в проекте ст. 1 Положения о законах и обычаях сухопутной войны 1907 г. говорилось, что участники военного ополчения и добровольческих отрядов могли рассматриваться в качестве «воюющих» в том случае, если во главе их стоит «лицо, ответственное за своих подчиненных» и если они «одновременно подчиняются общему командованию» ³²⁹. Эта ссылка на общее командование была изъята из текста в связи с нечеткой позицией Бельгии, которая хотела знать, что произойдет, «если в ходе войны генеральный штаб окажется отрезанным от той территории, на которой будут действовать добровольческие отряды» ³³⁰. И тем не менее по замыслу отцов-основателей МГП это право могло регулировать исключительно отношения во время войны между субъектами публичного права, так как только их можно было рассматривать как власти, несущие ответственность за действия своих подчиненных в случае вооруженного конфликта, то есть как власти, способные отвечать за действия своих подчиненных по международному праву. Сегодня ситуация изменилась, поскольку действие МГП может также распространяться на внутренние вооруженные конфликты, в которых участвуют негосударственные образования (см. выше, п. 1.63 и сл.). При этом МГП по-прежнему регулирует международный вооруженный конфликт только в том случае, если в нем друг другу противостоят государства и/или международные организации.

1) Государства

1.61а. Тот факт, что международные вооруженные конфликты, на которые распространяется действие МГП, касаются воюющих государств, объясняется тем, что с самого начала договоры по МГП были адресованы в основном «Высоким Договаривающимся Сторонам», то есть государствам — участникам этих договоров (напр., IV Гаагская конвенция 1907 г., преамбула; IV Женевская конвенция 1949 г., ст. 1-2, общие).

2) Международные организации

1.61b. Международная организация может быть полноправным участником международного вооруженного конфликта — это обусловлено содержанием как Конвенции о безопасности персонала ООН и связанного с ней персонала (9 декабря 1994 г.), так и циркуляра Генерального секретаря ООН от 6 августа 1999 г. о соблюдении норм МГП силами ООН (см. ниже, п. 1.199).

Из сферы действия Конвенции явным образом исключаются операции по принуждению к миру, осуществляемые силами ООН с разрешения Совета Безопасности на основании главы VII Устава ООН, поскольку к ним применяется «право международных вооруженных конфликтов» (ст. 2, п. 2): если «право международных вооруженных конфликтов» может регулировать операции по поддержанию мира, это означает, что операции по поддержанию мира, проведение которых предусматривается главой VII Устава ООН, приравниваются к вооруженным конфликтам.

Что касается циркуляра, то в его тексте указывается, что он действует без ущерба для Конвенции 1994 г., а это означает, что операции по поддержанию мира, предусмотренные главой VII, приравниваются к вооруженным конфликтам.

1.62. В заключение отметим, что подход к понятию вооруженного конфликта очень гибок и либерален, когда конфликт носит международный характер, особенно если речь идет о классическом межгосударственном противостоянии. Зато мы можем констатировать, что в случае национально-освободительных войн вооруженный характер конфликта, похоже, определяется в более узком смысле (см. ниже, п. 1.148 и сл.). То же происходит, когда конфликт не является международным (см. ниже).

В любом случае односторонние заявления, касающиеся факта существования и характера конфликта, утрачивают свое значение, когда такую квалификацию дает Совет Безопасности или Генеральная Ассамблея ООН — организации, несущие ответственность за сохранение мира и международную безопасность.

2. Немеждународный вооруженный конфликт

1.63. Если к любому международному вооруженному конфликту применяется вся совокупность права вооруженных конфликтов, к немеждународным вооруженным конфликтам применимы лишь некоторые из его норм. Кроме этого нормы эти не остаются неизменными для всех конфликтов. На сегодняшний день существует, кроме общих норм международного права и внутреннего права, обязательных для государства (см. выше, п. 1.4 и сл.), растущее число норм, специально предназначенных для немеждународных вооруженных конфликтов:

— ст. 3, общая для всех четырех Женевских конвенций 1949 г.;

— ст. 19 Гаагской конвенции 1954 г. о культурных ценностях;

— Дополнительный протокол II 1977 г. к Женевским конвенциям 1949 г.;

— Протокол II к Конвенции 1980 г. (с поправками и дополнениями, внесенными в 1996 г.);

— ст. 8, п. 2, c-f, Статута Международного уголовного суда, принятого в Риме 17 июля 1998 г.;

— ст. 22 Гаагского протокола от 26 марта 1999 г.;

— Конвенция 1980 г. с поправками, внесенными 21 декабря 2001 г., в результате которых не только Протокол II c поправками и дополнениями, внесенными в 1996 г., но и все пять Протоколов отныне применяются к немеждународным вооруженным конфликтам для государств-участников, принявших изменения, произведенные в 2001 г.

1.64. Среди этих документов Дополнительный протокол II стал первым договором, полностью посвященным вооруженным конфликтам немеждународного характера.

При этом принятый текст оказался значительно слабее первоначального проекта, подготовленного МККК в 1973 г. для Дипломатической конференции. От 39 статей исходного проекта после прохождения через горнило Конференции осталось только 18 (не считая заключительных положений).

Изъятие из первоначального проекта более половины содержавшихся в нем положений произошло в результате жесткого неприятия государствами третьего мира текста, который воспринимался ими как слишком выгодный для всякого рода повстанцев и ставящий под вопрос суверенитет государства. Именно по этой причине все статьи и части статей, которые могли быть истолкованы (неправильно!) как признание в той или иной форме повстанческих движений, были опущены или предельно упрощены. Так, систематической цензуре подвергся термин «стороны в конфликте» *.

Группа представителей стран третьего мира энергичнее всех отстаивала гуманитарные ценности, когда речь шла о Дополнительном протоколе I, но заняла обструкционистскую и реакционную позицию в отношении Дополнительного протокола II (ср. ниже, п. 3.8).

Ирония судьбы: эта очистка текста документа от всего, что могло сойти за подкоп под государственный суверенитет, не помешало одному из самых горячих его поборников — главе пакистанской делегации — несколько лет спустя погибнуть в результате покушения, организованного политической оппозицией.

В любом случае материальная сфера применения ст. 3, общей, шире, чем сфера применения Дополнительного протокола II. По мнению юристов МККК, в ст. 1 ДП II, в которой говорится, что Протокол развивает и дополняет «ст. 3, общую для Женевских конвенций от 12 августа 1949 г., не изменяя существующих условий ее применения» (курсив автора), выражено желание государств

«привести объем защиты в соответствие со степенью интенсивности конфликта. Так, в ситуациях, когда выполняются условия применения Протокола, будут одновременно применяться Протокол и ст. 3, поскольку сфера применения Протокола входит в более широкую сферу применения ст. 3, общей. Однако при конфликте с более низкой интенсивностью, где борьба не будет удовлетворять требованиям, изложенным в Протоколе, будет применяться только ст. 3» ³³¹.

Если из доктрины и практики ясно вытекает, что материальная сфера применения ст. 3, общей, отличается от сферы применения Дополнительного протокола II в том смысле, что у ст. 3 она шире, то можно только сожалеть о том, что один из трибуналов не заметил этого различия и стал ошибочно утверждать, что сферы применения ст. 3 и Дополнительного протокола II совпадают³³².

1.65. В настоящее время существует тенденция к постепенному стиранию различий между международными и немеждународными вооруженными конфликтами (см. выше, пп. 1.50a-1.50b). Так, в исследовании об обычном МГП содержится 161 норма, среди которых выявлено всего 17, относящихся к международным вооруженным конфликтам, 7 норм, применимых к немеждународным вооруженным или внутренним конфликтам, и 137 норм, относительно которых можно с уверенностью сказать, что они применяются к обоим типам конфликтов. Тот факт, что внутренние вооруженные конфликты отныне подпадают под действие большинства норм права вооруженных конфликтов, становится правилом, а существование норм, предназначенных специально для международных вооруженных конфликтов, начинает восприниматься как исключение. Кроме этого, когда внутренний вооруженный конфликт достигает определенного уровня интенсивности, часто имеет место иностранное военное вмешательство, масштабы которого позволяют квалифицировать конфликт как международный (см. ниже, п. 1.105 и сл.). Кстати, любопытно констатировать, что в резолюциях, призывающих соблюдать МГП стороны в немеждународном вооруженном конфликте, Генеральная Ассамблея ООН и Совет Безопасности никогда не проводят различия между международными и внутренними вооруженными конфликтами. По этим различным причинам разделы, касающиеся норм, специально предназначенных для немеждународных вооруженных конфликтов, более не включаются в содержание настоящей книги, начиная с ее четвертого издания.

И все же различие сохраняется и есть необходимость уточнить понятие конфликта, потому что режим правовых норм, применяемых к внутренним вооруженным конфликтам, не идентичен тому, который применяется к международным вооруженным конфликтам. Кроме этого, опустив в настоящем издании разделы, посвященные немеждународным вооруженным конфликтам, мы постарались уточнять на всем протяжении книги каждый раз, когда это возможно, какие элементы позволяют утверждать, что та или иная норма применима к внутренним вооруженным конфликтам или же распространяет свое действие только на международные вооруженные конфликты.

1.66. Среди документов, явным образом применимых к внутренним вооруженным конфликтам, некоторые элементы определения последних содержатся только в Дополнительном протоколе II, Статуте Международного уголовного суда

и, негативным образом, в Протоколе 1999 г. и Конвенции 1980 г. с поправками, внесенными в 2001 г. В ст. 3, общей, Женевских конвенций 1949 г. и ст. 19 Гаагской конвенции 1954 г. ничего не говорится на этот счет.

То есть до принятия Статута МУС в 1998 г. отсутствие определений в документах, с одной стороны, и уточнений, внесенных Дополнительным протоколом II — с другой, позволяло заключить, что существуют два типа внутренних вооруженных конфликтов, которые, в зависимости от их характеристик (в частности, степени их интенсивности), регулируются либо Дополнительным протоколом II, а также вышеуказанными ст. 3, общей, и ст. 19, либо только последними, за исключением Дополнительного протокола II³³³.

Авторы Статута МУС пытаются создать. третью категорию немеждународных вооруженных конфликтов.

Юридический режим, применяемый к внутренним вооруженным конфликтам, можно резюмировать следующим образом:

— вышеупомянутые ст. 3, общая, и ст. 19 применяются к любому немеждународному вооруженному конфликту;

— Дополнительный протокол II применяется к немеждународным вооруженным конфликтам, когда на территории государства друг другу противостоят правительство и организованные вооруженные группы, контролирующие часть территории;

— ст. 8, п. 2, f, Статута МУС применяется к немеждународным вооруженным конфликтам, когда на протяжении длительного времени правительство ведет борьбу с организованными вооруженными группами или организованные вооруженные группы воюют друг с другом.

1.67. Сегодня более не представляется целесообразным детально рассматривать эти положения и ситуации, на которые распространяется их действие: принятые в 1949, 1954, 1977 и 1998 гг. эти нормы развиваются, и принятый недавно Статут МУС, по-видимому, в значительной степени выражает современное состояние дел в этой области. Тем не менее важно указать на одну особенность, которая характерна для всех этих правовых актов: начиная с 1977 г. уточняется, что они не применяются к случаям нарушения внутреннего порядка и ситуациям внутренней напряженности, таким как беспорядки, отдельные и спорадические акты насилия и иные акты аналогичного характера (ДП II, ст. 2, п. 1; Протокол 1999 г. к Гаагской конвенции 1954 г., ст. 22, п. 2; Конвенция 1980 г. о «негуманном» оружии с поправками, внесенными в нее в 2001 г., ст. 2; Статут МУС, ст. 8, п. 2, d).

Таким образом, важно отличать немеждународные вооруженные конфликты от беспорядков, уровень насилия при которых не достигает уровня вооруженного конфликта. В одном из постановлений МТБЮ говорится:

«Две основные составляющие вооруженного конфликта — уровень интенсивности и степень организованности — используются исключительно для того, чтобы как минимум провести различие между вооруженным конфликтом и бандитизмом, неорганизованными и краткосрочными бунтами или террористической деятельностью, на которые не распространяется действие международного гуманитарного права» (Tadic, Trial Judgement, § 562)³³⁴.

Как и в случае международных вооруженных конфликтов, здесь критерием проведения различия будет служить характер военных действий (а) и их участников (b). Мы также рассмотрим вопрос о квалификации ситуации немеждународного вооруженного конфликта (с).

а) Характер военных действий

1) Интенсивность военных действий

1.68. Немеждународный вооруженный конфликт предполагает ведение открытых военных действий между противоборствующими сторонами. В качестве открытых военных действий судебная практика рассматривает, например, следующие ситуации. Так, на вопрос о том, можно ли приравнивать столкновения между УЧК (Армия освобождения Косово) и сербскими силами в Косово, имевшие место в 1990-х гг., к вооруженному конфликту, МТБЮ уточняет, что с февраля по июль 1998 г. УЧК подвергала нападениям села и даже города, что сербские вооруженные силы использовали тяжелое вооружение (танки и минометы), что УЧК перекрывала дороги и устанавливала КПП, что в июне 1998 г., по данным УВКБ, в Черногории насчитывалось 15 тыс. беженцев из Косово ³³⁵.

При рассмотрении другого дела МТБЮ констатировал, что число совершенных силами УЧК нападений возросло с 9 в 1995 г. до 1486 в 1998 г., что эти нападения были направлены против гражданских лиц, а также против сербских полицейских и военных, что обстреливались здания. Таким образом, конфликт отвечал критерию степени интенсивности, позволяющему говорить о существовании вооруженного конфликта³³⁶.

В отношении случаев насилия, имевших место в Центрально-Африканской Республике, Палата предварительного производства МУС отмечает, что бывший начальник штаба центрально-африканских вооруженных сил (ЦАВС) Фр. Бозизе возглавил в октябре 2002 г. поход на Банги, в котором приняли участие восставшие военные из ЦАВС: целью этой акции было свержение президента Патассе; Ж.-П. Бемба направил президенту Патассе от 1 тыс. до 1,5 тыс. солдат из Движения за освобождение Конго (ДОК), чтобы помочь последнему отбить нападение ЦАВС. Вооруженные силы ДОК «участвовали в боях и создали свои собственные военные базы»; имеется множество свидетельств очевидцев, подтверждающих «определенную степень интенсивности, которой достиг конфликт». Таким образом, в ЦАР имел место вооруженный конфликт³³⁷.

Таким образом, военные действия должны достичь такого масштаба, который позволял бы говорить о столкновениях, сравнимых практически с боями, в которых участвуют регулярные вооруженные силы.

1.69. И действительно, практика показывает, что ситуации, когда в результате обращения МККК правительства и/или повстанческие движения признавали применимость ст. 3, во многом отвечали требованиям, касающимся масштабов и интенсивности военных действий: речь идет о Гватемале (1954), Алжире (1955), Ливане (1958), Кубе (1958), Йемене (1962), Доминиканской Республике (1965), Нигерии (Биафра) (1969-1970), Восточном Тиморе (1975), Филиппинах (1991)³³⁸. По мнению одного из авторов, существует целый ряд конфликтов, в которых стороны косвенно признавали применимость ст. 3: Индокитай (1946-1954)³³⁹, Коста-Рика (1955), Лаос (1959-1975), Ангола, Гвинея-Бисау, Мозамбик (1961-1974), Ангола (1974), Кипр (1955-1958)³⁴⁰.

На основании ст. 3 МККК также предложил свои услуги противоборствующим сторонам в Судане (начиная с 1986 г.) (правительственные силы против Движения за освобождение суданского народа)³⁴¹ и Сомали (с 1988 г.) (правительственные силы против Сомалийского национального движения)³⁴², показав тем самым, что на эти конфликты распространялось действие этой статьи.

При этом МККК не ссылался на ст. 3 ни во время конфликта в Мозамбике, где друг другу противостояли законное правительство и бойцы МНС (Мозамбикского национального сопротивления), ни во время конфликта в Эфиопии, где законное правительство вело борьбу с НФОЭ (Народным фронтом освобождения Эритреи) и НФОТ (Народным фронтом освобождения Тыграи), хотя в обоих случаях он оказывал помощь жертвам и пытался посетить лиц, содержащихся под стражей³⁴³.

1.70. МККК, по-видимому, старается все реже высказываться по вопросу квалификации конфликта в отношении применения к нему положений ст. 3 или Дополнительного протокола II. Можно видеть, что среди всех внутренних вооруженных конфликтов и ситуаций беспорядков внутри страны, в ходе которых в 1991 и 1992 гг. МККК осуществлял свою гуманитарную деятельность, только во время конфликта в Сальвадоре эта организация открыто заявила о применимости к нему ст. 3, общей, и Дополнительного протокола II³⁴⁴. Ангола, Мозамбик, Либерия, Эфиопия, Уганда, Руанда, Бурунди, Сомали, Судан, Перу, Афганистан, Камбоджа, Шри-Ланка, Индонезия, Ливан — в каждом из этих случаев МККК предпочитал говорить о «гуманитарной помощи», «гуманитарной миссии» или «действиях в гуманитарной области», не уточняя, какое право к ним применяется³⁴⁵. Однако в ходе конфликта в Анголе в 1994 г. МККК напомнил правительству этой страны и силам из группировки УНИТА об их обязанности соблюдать ст. 3, общую, и «нормы обычного права, касающиеся конфликтов немеждународного характера» ³⁴⁶.

Когда внутренний конфликт возник в Мьянме, Генеральная Ассамблея ООН обратилась к правительству этой страны и другим сторонам в конфликте с просьбой соблюдать свои обязательства, вытекающие из положений ст. 3, общей ³⁴⁷.

2) Продолжительность военных действий

1.71. В ст. 8, п. 2, f, Статута МУС говорится о длительном вооруженном конфликте. Уже в 1995 г. МТБЮ характеризовал немеждународный вооруженный конфликт как «длительный вооруженный конфликт» (см. выше, п. 1.50а). Остается лишь уточнить понятие «длительного» конфликта. МТБЮ счел, что преступления, имевшие место в апреле 1993 г. в Боснии и Герцеговине, были совершены в рамках «длительного конфликта», поскольку на этой территории «с октября 1992 г. проходили ожесточенные бои, которые продолжались в течение длительного периода времени»³⁴⁸. Палата предварительного производства МУС решила, что столкновения, имевшие место в течение 5 месяцев (с конца октября 2002 г. до середины марта 2003 г.), являлись «длительными» военными действиями³⁴⁹. То же можно сказать о военных действиях, которые имели место с июля 2002 г. по декабрь 2003 г. в Итури³⁵⁰, или о конфликте в Дарфуре в 2003-2004 гг³⁵¹.

1.72. Критерий контроля территории более не фигурирует в Статуте МУС, однако МУС подчеркнул, что этот критерий является решающим фактором, позволяющим определить, может ли та или иная вооруженная группа осуществлять военные операции в течение длительного времени³⁵².

1.73. Однако длительный характер вооруженного конфликта не является, по-видимому, обязательным условием, чтобы говорить о применимости к нему ст. 3, общей. Так, Межамериканская комиссия по правам человека сочла, что на продолжавшееся в течение 30 часов боевое столкновение между аргентинскими регулярными вооруженными силами и мятежниками из числа военных распространялось действие ст. 3, общей, в связи с непосредственным участием в нем правительственных сил. На такое решение повлияли также характер военных действий и уровень насилия³⁵³.

В решении Комиссии говорится:

«В частности, нападающие тщательно спланировали, скоординировали и провели вооруженное нападение, то есть военную операцию против типичного военного объекта — военной базы. Офицер, командовавший военной базой Таблада, повинуясь своему долгу, решил отразить нападение, а президент Альфонсин, выполняя возложенные на него Конституцией обязанности главнокомандующего вооруженных сил, приказал провести военную операцию для того, чтобы вновь овладеть базой и подавить выступление нападающих. Несмотря на свою скоротечность, жестокое столкновение нападающих с военнослужащими аргентинских вооруженных сил послужило причиной для применения положений ст. 3, общей, а также других соответствующих норм, регулирующих ведение военных действий в рамках внутреннего конфликта» ³⁵⁴.

Этот прецедент позволяет предположить, что продолжительность конфликта может рассматриваться как фактор, вызывающий применение положений только ДП II и ст. 8, п. 2, e-f, Статута МУС, а не ст. 3, общей.

b) Участники

1.74. Как и в случае международного вооруженного конфликта, применение МГП обусловлено, главным образом, статусом участников конфликта. Так как при международном вооруженном конфликте друг другу противостоят государства или международные организации, определение юридической квалификации участников не вызывает больших проблем, поскольку государства и международные организации по определению являются субъектами публичного права, которые могут нести ответственность за действия своих вооруженных сил. Итак, мы говорим о МГП во время вооруженных столкновений между субъектами публичного права. Этот критерий относится к МГП, применяемому к немеждународным вооруженным конфликтам, поскольку речь также идет о том, чтобы определить структуры, способные нести ответственность за действия своих вооруженных сил. В договорах по МГП об этом конкретно не говорится, но их логическое толкование позволяет сделать такой вывод.

В случае восстания против правительства последнее, без всякого сомнения, является субъектом публичного права. Что же касается восставших, то они будут удовлетворять этому критерию только тогда, когда к ним можно применить понятие «организованная вооруженная группа». Этот термин употребляется в ст. 1, п. 1, ДП II; ст. 8, п. 2, f, Статута МУС и постановлениях судебных органов (см. выше, п. 1.50а).

Если определение понятия «государство» довольно просто найти в международном праве³⁵⁵, то понятие «организованная вооруженная группа» требует детального рассмотрения в настоящей работе. Из государственной и судебной практики явствует, что организованная вооруженная группа характеризуется тем, что, с одной стороны, осуществляет определенную форму государственной власти, а с другой — является структурой, которая несет ответственность за свои действия и может быть идентифицирована.

1) Форма государственной власти

1.75. В ст. 1, п. 1, Дополнительного протокола II говорится об «организованных вооруженных группах», которые находятся под «ответственным командованием». В комментарии, касающемся этого положения, разъясняется, что такая группа должна быть организована, но не так, как регулярные вооруженные силы, а так, чтобы проводить определенную военную политику и требовать соблюдения дисциплины от личного состава своих вооруженных сил:

«Речь идет о такой форме организации, которая бы позволяла, с одной стороны, планировать и осуществлять непрерывные и согласованные военные операции, а с другой — заставлять соблюдать дисциплину от имени реальной власти» ³⁵⁶.

Так, в документах МТБЮ, который рассматривал дела, касающиеся событий в Косово, указывается, что преступления, вменяемые в вину обвиняемым, были совершены в рамках вооруженного конфликта и что УЧК отвечала критериям вооруженной группы: в связи с этим Камера первой инстанции констатирует тот факт, что УЧК поделила территорию Косово на семь зон командования, что силы УЧК подчинялись военным командирам, что было организовано снабжение оружием. В частности, в постановлении Камеры говорится:

«Рассматривая вопросы, касающиеся организованного характера сторон в конфликте, Камеры Трибунала приняли во внимание такие факторы, как существование штабов, определение зон операций, а также способность обеспечивать себя оружием, осуществлять его перевозку и распределение. [...] постепенно в период с конца мая до конца августа 1998 г. УЧК поделила территорию Косово на семь зон [...] личный состав УЧК проходил военную подготовку»³⁵⁷.

В постановлении Камеры также отмечается, что руководство УЧК выступало с публичными заявлениями, координировало военные операции, регламентировало обязанности командиров; оно создало военную полицию, обеспечивало личный состав форменной одеждой, вело переговоры с ЕС и дипломатическими миссиями в Белграде; его рассматривали в качестве обязательного участника политических переговоров по вопросу урегулирования проблемы Косово³⁵⁸.

В отношении Конго МУС провел аналогичный анализ и квалифицировал как «вооруженный конфликт» столкновения, которые произошли в 2002-2003 гг. в восточной конголезской провинции Итури между «местными организованными вооруженными группами» (СКП/ПСОК, ФНИ, ФПСИ, ПЕТЦК), так как эти «группы:

i) были в определенной степени организованы, поскольку находились под ответственным командованием и подчинялись внутренней дисциплине во время проведения операций;

ii) были в состоянии планировать и осуществлять непрерывные и согласованные военные операции, так как контролировали определенные участки территории провинции Итури» ³⁵⁹.

2) Ответственная власть, которую можно идентифицировать

1.76. Понятие «ответственная власть» связано с понятием ответственного командования, которое возникает в МГП при рассмотрении вопроса о движениях сопротивления (Гаагское положение, ст. 1; ЖК III, ст. 4, А, п. 2, а). Скрытый смысл этого утверждения заключается в том, что «лицо, ответственное» за действия, совершаемые находящимися у него в подчинении силами, гарантирует «соблюдение дисциплины, которую должны соблюдать отряды добровольцев» ³⁶⁰. Тем не менее позволительно думать, что, как мы уже говорили (см. выше, п. 1.61), понятие ответственного командования является более широким и относится к органу власти, который реализует свою ответственность в международном плане. В 1874 г. (это относится к Брюссельской декларации, послужившей образцом для разработки II Гаагской конвенции 1899 г.), 1899 г., 1907 г., 1949 г. ответственной властью было государство. Сегодня организованная вооруженная группа может также выступать в качестве субъекта международного права и нести ответственность за действия своих вооруженных сил, при условии, что она носит «организованный» характер (см. выше, п. 1.74) и что ее можно идентифицировать (см. ниже, п. 1.77).

Так, МУТР отмечает, что нарушения ст. 3, общей, и Дополнительного договора II, допущенные во время конфликта в Руанде в апреле-июле 1994 г., можно было вменить в вину сторонам в конфликте, учитывая то, что одной из сторон были правительственные силы, а другая сторона представляла собой организованную группу, имевшую ответственное командование:

«Не вызывает сомнения, что правительственные вооруженные силы были способны соблюдать нормы, изложенные в этих документах. В данном случае обе армии были хорошо организованы и участвовали в военных операциях, осуществлявшихся под ответственным военным командованием. Следовательно, на основании ст. 6 Устава МУТР можно сделать вывод, что лица, входящие в состав ВСР и ПФР могут нести индивидуальную ответственность за нарушения ст. 3, общей, и Дополнительного протокола II в том случае, если в качестве доказательства будут представлены соответствующие фактические данные» ³⁶¹ (курсив автора).

МУС устанавливает связь между организацией вооруженной группы и ответственным командованием: в решении Палаты предварительного производства по поводу ст. 1, п. 1, Дополнительного протокола II, в частности, говорится:

«ответственное командование предполагает определенную степень организации вооруженных групп, позволяющую планировать и осуществлять непрерывные и согласованные военные операции, а также обеспечивать соблюдение дисциплины. в том числе применение Протокола» ³⁶².

1.77. Критерий ответственного командования имеет, однако, смысл только тогда, когда о существовании этого командования известно и к нему можно получить доступ, как это происходит в случае с государством. То есть необходимо, чтобы его можно было идентифицировать. В 2004 г. именно МККК заявил о том, что между стороной, которую можно идентифицировать, и применением МГП имеется связь:

«Для любого вооруженного конфликта требуются определенный уровень интенсивности и, среди прочего, наличие противоборствующих сторон. Термин «стороны в вооруженном конфликте», как правило, применяется к вооруженным силам или вооруженным группам, обладающим определенным уровнем организации, структурой командования и, как следствие, способностью имплементировать международное гуманитарное право. Сама логика международного гуманитарного права требует наличия поддающихся идентификации сторон в вышеуказанном смысле, потому что эта совокупность норм [.] устанавливает между ними равенство прав и обязанностей по международному гуманитарному праву [.] Непонятно, каким образом сеть подпольных ячеек, не поддерживающих тесных связей между собой, может быть квалифицирована в качестве «стороны» в конфликте»³⁶³ (курсив автора).

Через три года МККК снова выдвигает эту идею:

«Стороны в конфликте должны подлежать идентификации, то есть обладать минимальной структурой и организацией и иметь систему командования»³⁶⁴ (курсив автора).

Понятна логика МГП, которое ограничивается военными действиями, в ходе которых стороны в конфликте проявляют ответственность и их можно идентифицировать: это позволяет установить, какие власти могут и должны отвечать за нарушения МГП. Чтобы сделать стороны в конфликте ответственными, необходимо, чтобы об их существовании было известно или по крайней мере их можно было бы идентифицировать, как это происходит с органами государственной власти.

Адрес таинственной «Аль-Каиды» нельзя найти в телефонном справочнике. А вот организация моджахедов иранского народа осуществляет свою деятельность под руководством Национального совета иранского сопротивления, имена членов которого хорошо известны. В связи с этим вооруженные акции, проводимые этой организацией против режима, который с 1980 г. жестоко преследует инакомыслящих, могут быть приравнены к эпизодам вооруженного конфликта, полностью подпадающим под действие МГП. In casu квалификация «вооруженный конфликт» представляется тем более обоснованной, что в настоящее время в решениях некоторых международных судебных органов жестокое обращение с гражданским населением приравнивается к «вооруженным нападениям» ³⁶⁵. А поскольку такие нападения исчисляются десятками тысяч, как это происходит в Иране³⁶⁶, без преувеличения можно говорить о существовании «вооруженного конфликта».

1.78. Из вышесказанного можно сделать вывод, что немеждународный вооруженный конфликт, который не отвечает критерию продолжительности, но удовлетворяет условиям интенсивности (открытые военные действия) и качества сторон (ответственность и возможность быть идентифицированными), регулируется только ст. 3, общей, ст. 19 Гаагской конвенции 1954 г., ее Протоколом 1999 г., Конвенцией 1980 г. с исправлениями, внесенными в нее в 2001 г., и ст. 8, п. 2, с, Статута МУС. А если конфликт является продолжительным по времени, на него распространяется также действие ст. 8, п. 2, e-f, Статута МУС и положений ДП II, которые можно истолковать, исходя из этой точки зрения.

1.79. Необходимо отметить, что ст. 3, общая, и другие соответствующие нормы, составляющие «гуманитарный минимум», продолжают применяться и в ходе долговременных конфликтов, в том числе в международных вооруженных конфликтах, как это признал Международный суд в деле Никарагуа против США (1986)³⁶⁷, отклонив тезис, который, по-видимому, исключал применение общей ст. 3 к международным вооруженным конфликтам³⁶⁸. По мнению Апелляционной камеры МТБЮ, исходившей из решения, вынесенного Международным судом, «что касается минимальных норм общей ст. 3, характер конфликта не имеет значения» ³⁶⁹. Камера первой инстанции уточнила:

«Положения общей ст. 3 и универсальных и региональных договоров по правам человека имеют общее «ядро», состоящее из основополагающих стандартов, применимых во всякое время, в любых обстоятельствах и ко всем сторонам и не допускающих никаких отступлений. В свете этой общей применимости положений общей ст. 3 Камере первой инстанции нет нужды в данном деле определять характер конфликта» ³⁷⁰.

В другом деле Апелляционная камера МТБЮ, используя аргумент a maiori ad minus или a fortiori, заявила:

«[...] то, что запрещено во внутренних конфликтах, обязательно находится под запретом в международном конфликте, регламентируемом более широким спектром норм» ³⁷¹.

1.80. Эта система норм может быть представлена в виде концентрических окружностей:

— внешняя окружность отведена самым элементарным нормам (ст. 3, общая для всех четырех Женевских конвенций, и аналогичные нормы), применимым во всех вооруженных конфликтах³⁷²;

— в промежуточную окружность следует поместить те же нормы, к которым добавляются положения ДП II и ст. 8, п. 2, e-f, Статута МУС;

— в центре расположена вся совокупность норм права вооруженных конфликтов.

Каждая окружность соответствует определенному типу конфликта и типу нормы, а нормы, применяемые к конфликтам, расположенным в периферической окружности, применимы и к конфликтам, помещенным в центре, но не наоборот.

1.80а. Статут МУС подтверждает меняющийся характер норм, применимых к немеждународным вооруженным конфликтам: это конфликты, к которым применяются, с одной стороны, составы преступлений, предусмотренные общей ст. 3,

и, с другой стороны, составы преступлений права вооруженных конфликтов, соответствующие по большей части нарушениям Дополнительного протокола II.

Определение вооруженных конфликтов для второго случая в сущности является расширенным определением вооруженных конфликтов, которых касается Дополнительный протокол II. Даже если это определение не подходит для применения Международным уголовным судом составов преступлений, установленных Статутом МУС, оно отражает мнение большинства, а может быть, и всех государств, участвовавших в Дипломатической конференции. И это позволяет утверждать, что в 1998 г. оно отражало opinio juris относительно типа внутренних вооруженных конфликтов, к которым применяются отдельные нормы международного гуманитарного права: с одной стороны, условие территориальности заменено более широким по объему условием продолжительности конфликта; с другой стороны, критерий противоборства между правительственными и антиправительственными силами распространен в Статуте на противоборство между организованными вооруженными группами (ст. 8, п. 2, e-f)³⁷³.

1.81. Таким образом, Статут разделяет позицию, занятую Апелляционной камерой МТБЮ, которая квалифицировала как вооруженный конфликт любое

«применение вооруженной силы между государствами или продолжительный вооруженный конфликт между правительственными властями и организованными вооруженными группами либо

между такими группами в рамках одного государства» ³⁷⁴.

Иными словами, гуманитарные нормы, за нарушение которых МТБЮ и Статут МУС предусматривают уголовно-правовые санкции, применяются к внутренним вооруженным конфликтам, определенным менее узко, чем в Дополнительном протоколе II.

Учитывая то, что Статут МУС был принят Дипломатической конференцией, в которой участвовало большинство государств, позволительно считать, что последние подтвердили правовую практику по делу Тадича и что это расширенное понятие вооруженного конфликта заменяет то, которое было сформулировано в Дополнительном протоколе II, в качестве lex posterior. В самом деле, трудно предположить, что государства захотели создать третью категорию внутренних вооруженных конфликтов в дополнение к тем, которые предусмотрены общей ст. 3 и Дополнительным протоколом II. Конфликты, определение которых содержится в Статуте, сегодня заменяют, по-видимому, конфликты, о которых говорится в Дополнительном протоколе II ³⁷⁵.

1.82. Эта эволюция согласуется с направлением исторического развития, в рамках которого на практике проявляется тенденция к увеличению числа гуманитарных норм, применимых к внутренним вооруженным конфликтам: сначала общая ст. 3, затем ст. 19 Конвенции 1954 г., Дополнительный протокол II 1977 г., Протокол II с поправками, внесенными в 1996 г., к Конвенции 1980 г., ст. 8, п. 2, c-f, Статута МУС, Гаагский протокол 1999 г. и Конвенция 1980 г. с поправками 2001 г.

Институт международного права пошел еще дальше, заявив в своей резолюции о применении международного гуманитарного права и основных прав человека в вооруженных конфликтах, в которых участвуют негосударственные образования, что в любом внутреннем вооруженном конфликте применяются общая ст. 3, Дополнительный протокол II, обычные нормы МГП, касающиеся ведения военных действий и защиты жертв во внутренних вооруженных конфликтах, и т. д. ³⁷⁶ Иначе говоря, отказавшись проводить различие между немеждународными вооруженными конфликтами, определенными в общей ст. 3, и теми, на которые распространяется действие Дополнительного протокола II или ст. 8, п. 2, f, Статута МУС, Институт показывает, что, по его мнению, конфликты, подпадающие под действие общей ст. 3, должны регулироваться МГП, применяемым в немеждународных вооруженных конфликтах, без различия типа конфликта (общая ст. 3, ДП II или Статут МУС), что вписывается в современную тенденцию, даже если нет уверенности в том, что это соответствует позитивному международному праву.

с) Квалификация конфликта

1.83. Во время рассмотрения Дипломатической конференцией условий применения Дополнительного протокола II многие государства энергично поддержали тезис, согласно которому именно государству, на территории которого происходит конфликт, принадлежит право определять, подпадает последний или нет под действие Дополнительного протокола II. По мнению этих государств, любое другое решение явилось бы вмешательством во внутренние дела государства, раздираемого вооруженным конфликтом ³⁷⁷. Предлагать оставить квалификацию на усмотрение государства было бы равнозначно стремлению восстановить институт признания состояния войны³⁷⁸. К счастью, это предложение отклонило большинство государств³⁷⁹. Это означает, что вступление Дополнительного протокола II в силу зависит исключительно от «объективной» реализации условий, сформулированных в ст. 1³⁸⁰, а не от декларации о применимости, исходящей от существующего правительства ³⁸¹, как это иногда утверждалось ³⁸².

1.84. Без сомнения, критерии применения Дополнительного протокола II носят чрезвычайно ограничительный характер, и их реализация зависит от неизбежно субъективной оценки ситуации квалифицирующим органом³⁸³, однако это несовершенство системы свойственно самой сущности квалификации. Тем не менее, отклонив тезис, согласно которому применение Протокола должно зависеть от решения правительства заинтересованного государства, Дипломатическая конференция неявно признала за любым компетентным органом право квалификации конфликта. Следовательно, это может быть и правительство, борющееся против восстания, и сами повстанцы, притом что квалификация одной стороны не будет обязывающей для противной стороны³⁸⁴. Это может быть также третье государство или международная организация³⁸⁵, которая могла бы, при необходимости и имея на то полномочия, навязать свою волю. Такое значение имело бы, например, для государств — членов ООН, согласно ст. 25 ее Устава, решение Совета Безопасности³⁸⁶.

Наконец, квалификация может исходить от суда — национального или международного ³⁸⁷. Суд, в рамках какого-либо разбираемого дела, имеет полное право квалифицировать конфликт на основании критериев ст. 1. Его решение могло бы стать и обязывающим для государственного деятеля, оспаривающего такую квалификацию. Представим себе, что исполнительная власть отказывается признать существование вооруженного конфликта по смыслу ст. 1 в стране, где действия администрации могут быть подконтрольны судебной власти. Последняя все же могла бы утверждать в отношении данного конкретного случая, что такой конфликт на самом деле существует.

1.85. Читатель найдет ниже хороший пример анализа, на основании которого правительство одного государства приходит к заключению, что на территории иностранного государства имеет место вооруженный конфликт, предусмотренный Дополнительным протоколом II. В данном случае речь идет о ноте от 20 января 1986 г. Управления международного публичного права федерального департамента иностранных дел Швейцарии по поводу ситуации в Сальвадоре³⁸⁸:

Что же касается МККК, то он использовал в качестве основания для своей деятельности в защиту жертв в Сальвадоре одновременно общую ст. 3 и Дополнительный протокол II ³⁸⁹.

Международный уголовный трибунал по Руанде проделал анализ того же типа и заключил, что конфликт 1994 г. в Руанде подпадает под действие общей ст. 3 и Дополнительного протокола II ³⁹⁰.

1.86. Сегодня понятие вооруженного конфликта, упоминаемого в ст. 8, п. 2, f, стремится подменить собой понятие, фигурирующее в ст. 1, п. 1, ДП II (см. выше, п. 1.81), но это никак не отражается на вопросе квалификации конфликта, которая не закрепляется ни за каким конкретным органом.

Выводы, к которым приходят соответствующие судебные органы, бывают порой неожиданными. Так, апелляционный суд Сантьяго в ответ на жалобы относительно насильственных исчезновений людей и взятия заложников выносил постановления о применимости ст. 3, общей для всех четырех Женевских конвенций 1949 г., и ст. 146 и 147 Женевской конвенции IV³⁹¹, а Верховный суд Чили отменил эти решения, констатировав, что данная ситуация не подпадала под действие Дополнительного протокола II. ³⁹²

Зато в 1998 г., через несколько недель после ареста Пиночета в Лондоне, тот же Верховный суд пересмотрел свое решение и дал положительный ответ на вопрос о применимости Женевских конвенций 1949 г. к ситуации в Чили на основании декрета от 12 сентября 1973 г., в котором эта ситуация характеризовалась как «состояние войны или военное время»³⁹³. Такое заключение могло бы порадовать поборников прав человека — ведь военных, которые сами охарактеризовали ситуацию как состояние войны, удалось поймать на слове. Допустим, что право войны могло к ней применяться, но все получилось как в старинном фильме «Политый поливальщик», поскольку Верховный суд в данном деле выстроил на этом аргументацию в пользу применения амнистии в соответствии с рекомендациями Дополнительного протокола II (ст. 6, п. 5)! Предпосылки, конечно, правильные, а вот заключение вызывает разочарование, учитывая характер совершенных преступлений (см. ниже, п. 4.401).

1.87. В заключение констатируем, что право вооруженных конфликтов применяется к трем типам вооруженных конфликтов:

— международный вооруженный конфликт, рассматриваемый чрезвычайно гибко и в очень широком плане, поскольку любое, даже самое незначительное, столкновение вооруженных сил, принадлежащих разным государствам, подпадает под действие всей совокупности этого права;

— немеждународный вооруженный конфликт, которого касается Дополнительный протокол II; в отличие от международного вооруженного конфликта он толкуется очень узко и строго, поскольку предполагается только классическая гражданская война, в которой противостоят друг другу правительство и мятежники, постоянно контролирующие часть территории. Только конфликты типа гражданской войны в США (1861-1865) или войны в Испании (1936-1939) или, если взять более свежие примеры, конфликты в Сальвадоре, Эритрее, на Филиппинах³⁹⁴, в Югославии, Грузии, Руанде, Сомали и Колумбии³⁹⁵, в которых наличествовали или наличествуют подобного рода характеристики;

— в наши дни это немеждународный вооруженный конфликт, которого касается ст. 8, п. 2, f, Статута МУС и который, как представляется, заменяет конфликт, подпадающий под действие Дополнительного протокола II (см. выше), но не совпадает с конфликтом, которого касается ст. 3, общая для всех Женевских конвенций 1949 г. (см. ниже). Это — продолжительный вооруженный конфликт, в котором вооруженные группы либо ведут борьбу между собой, либо сражаются с правительственными властями государства. Примерами такого рода конфликтов могут послужить те, которые происходили в Перу, Судане, восточных провинциях ДРК и т. д.

— немеждународный вооруженный конфликт, которого касаются ст. 3, общая для Женевских конвенций 1949 г., ст. 19 Гаагской конвенции 1954 г., Протокол II (с поправками 1996 г.) к Конвенции 1980 г., Гаагский протокол 1999 г. и Конвенция 1980 г. с поправками 2001 г. Такой конфликт толкуется шире, чем предыдущий, поскольку он может соответствовать весьма короткому по времени конфликту при условии, что в ходе такого конфликта друг другу противостоят организованные вооруженные силы, находящиеся под ответственным командованием, и военные действия носят открытый и коллективный характер; некоторые фазы курдского конфликта в Турции и Ираке, похоже, вписываются в это понятие.

Конечно, можно назвать множество других немеждународных вооруженных конфликтов (Никарагуа, Ливан, Афганистан, Ангола, Заир, Конго.), но иностранное вмешательство, имевшее там место, бросает, так сказать, тень сомнения на их «немеждународный» характер. Мы еще к этому вернемся, рассматривая «международный» характер конфликта.

1.88. А пока, спустившись на одно деление шкалы интенсивности вооруженного (немеждународного) конфликта, мы окажемся в области внутренних беспорядков, внутренней напряженности и спорадических актов насилия — эти ситуации, согласно ст. 1, п. 2, Дополнительного протокола II, «не относятся к вооруженным конфликтам»³⁹⁶. В Статуте МУС излагается такое же видение вопроса (ст. 8, п. 2, d, f).

1.89. Не всегда легко провести различие между ситуациями немеждунар одно -го вооруженного конфликта и ситуациями внутренних беспорядков. Критерий открытых и коллективных военных действий между вооруженными группами в этом плане оказывает скромную помощь ввиду того, что тут возможны самые разные интерпретации. То, что одни расценят как вооруженный конфликт, другие сочтут внутренними беспорядками, и наоборот.

1.90. В этом смысле завышенные или, наоборот, заниженные оценки, которые действующие лица дают тем или иным ситуациям, позволяют судить о преследуемых ими политических целях, однако семантические размашистость или целомудрие не всегда соответствуют юридической реальности. Так, аргентинские генералы ссылались на существование «войны» *, чтобы оправдать жесточайшие репрессии, жертвами которых в период с 1976 г. по начало 1980-х гг. стали члены организации «Монтонерос», Народной революционной армии и других оппозиционных движений. Аналогичным образом фракция «Красная Армия» заявляла, что ведет «классовую войну» против ФРГ и любого другого государства, где существует классовая борьба³⁹⁷.

И наоборот, сколько настоящих колониальных войн квалифицировалось теми, кто их вел, как операции по поддержанию порядка или восстановлению мира!

1.91. Подобные крайние суждения никогда не обманут стороннего нейтрального и беспристрастного наблюдателя³⁹⁸, однако часто действительность гораздо труднее поддается классификации на основании определенных критериев, чем, скажем, яйца, апельсины или вишни в продовольственном магазине. Если и с первого взгляда видно, что противостояние между ЭТА и испанскими властями или между ИРА и британскими властями явно не соответствует вышеназванным критериям вооруженного конфликта, гораздо труднее дать определенный ответ по поводу противостояния между повстанцами из движения «Светлый путь» и правительственными войсками Перу. В случае террористических актов 11 сентября 2001 г. их приравнивание к ситуации вооруженного конфликта, пусть даже очень скоротечной, по-видимому, было возможно, учитывая их серьезность (см. выше, п. 1.60, и ниже, п. 1.96а).

1.92. В любом случае только внимательный анализ рассматриваемой ситуации позволит понять, идет речь о «вооруженном конфликте» или о «внутренних беспорядках».

Это не чисто академическое упражнение: международные нормы, применимые к обеим ситуациям, близки, но не всегда идентичны, как мы это увидим далее (см. ниже, п. 1.169 и сл.). Пока же ограничимся констатацией того, что только вооруженные конфликты stricto sensu подпадают под действие права. вооруженных конфликтов.

1.93. Ответ на вопрос, является ли тот или иной конфликт международным, чрезвычайно важен, поскольку право вооруженных конфликтов в полном объеме применяется только к международным конфликтам. Мы сейчас увидим, что вооруженный конфликт считается или может быть сочтен международным в шести случаях:

— вооруженный конфликт является межгосударственным (1);

— вооруженный конфликт носит внутренний характер, но по его поводу признается состояние войны (2);

— вооруженный конфликт — внутренний, но имеет место вмешательство одного или нескольких иностранных государств (3);

— вооруженный конфликт является внутренним, но в него вмешивается ООН (4);

— вооруженный конфликт является национально-освободительной войной (5);

— вооруженный конфликт — война за отделение (6).

1. Вооруженный конфликт является межгосударственным

1.94. Следует проводить различие между официально проводимыми государством военными операциями (а) и фактическими военными операциями (b).

а) Официально проводимые государством военные операции

1.95. Это самый простой гипотетический случай: в конфликте, как он был определен выше (в том, что касается его вооруженного характера), непосредственно противостоят друг другу два или несколько государств. Каким бы ни был его масштаб, он становится международным с того момента, когда вооруженные силы одного государства сталкиваются с вооруженными силами другого государства, или даже начиная с момента, когда они открывают военные действия против другого государства, не встречая сопротивления последнего (см. выше, п. 1.58).

В этих условиях не имеет значения заявление одного из государств, утверждающего, что оно не ведет борьбу против другого, как это случалось в прошлом. Так, когда в 1881 г. Франция вторглась в Тунис с целью установления там своего протектората, она уверяла, что речь шла всего лишь о преследовании племен крумиров. Аналогичным образом в 1931-1933 гг. Япония утверждала, что в Маньчжурии ее вооруженные силы вели боевые действия не против китайской армии, а против «разбойников»³⁹⁹. Вторгшись в апреле 1940 г. в Норвегию и Данию, нацистская Германия заявляла, что ее не следует воспринимать как вторгшегося неприятеля, нарушающего территориальную целостность и независимость этих государств, и что ее единственная цель — защита Севера от его стратегической оккупации, планировавшейся франко-британскими войсками⁴⁰⁰.

В июне 1982 г. израильское вторжение на ливанскую территорию сопровождалось заявлениями, что Израиль воюет не против Ливана, а против палестинцев. Свои действия Израиль квалифицировал как действия, направленные на восстановление власти ливанской администрации⁴⁰¹, что не помешало Ливану обратиться с жалобой в Совет Безопасности⁴⁰², который подошел к этой ситуации как к международному вооруженному конфликту⁴⁰³, потребовав, например, чтобы стороны соблюдали Гаагское положение 1907 г. ⁴⁰⁴ Кстати, отметим, что в рамках своей деятельности в Ливане МККК напомнил израильским властям и командованию армии Южного Ливана об их обязательствах, вытекающих, в частности, из совокупности положений Женевской конвенции IV⁴⁰⁵.

Применение права войны в полном объеме в случае военных действий между двумя государствами прямо предусмотрено соответствующими Конвенциями (ср. IV Гаагскую конвенцию 1907 г., преамбула, пятая мотивировка; Женевские конвенции 1949 г., ст. 2, общая; Дополнительный протокол I от 1977 г., ст. 1, п. 3).

История являет нам множество примеров конфликтов этого типа. Если обратиться только к недавнему прошлому, можно назвать, в частности, войну между Ираном и Ираком (1980-1990), войну на Фолклендских островах (1982), столкновения между Ливией и Чадом за обладание сектором Аозу (1973-1988), действия ЮАР в Анголе (1975-1989), конфликт в Кувейте (1991), израильско-арабский конфликт, тянущийся с 1948 г. (он закончился с Египтом в 1978 г., с Иорданией в 1994 г., но продолжается с Сирией, Ливаном, Ираком и Палестинской автономией), афганский конфликт (2001) и иракский конфликт (2003-2004).

Во всех рассмотренных случаях вооруженный конфликт является международным, так как вооруженные силы одного или нескольких государств сражаются против вооруженных сил другого государства или нескольких государств, даже если одна из сторон утверждает, что не нападает на войска противной стороны.

Есть, естественно, и пограничные ситуации. Так, хотя Международный военный трибунал в Нюрнберге и заключил, что аншлюс и передача Судетской области Чехословакии нацистской Германии в 1938 г. подпадали под статью обвинения № 1, касавшуюся участия в согласованном плане или заговоре «с целью совершения преступления против мира» (Устав Международного военного трибунала в Нюрнберге, ст. 6, а)⁴⁰⁶, было признано, что до 1 сентября 1939 г. эти территории не находились в состоянии войны, подпадающем под действие Гаагского поло-жения⁴⁰⁷. Однако данный прецедент крайне сомнителен: достаточно вспомнить, каким образом Гитлер добился «согласия» чехословацких и австрийских властей на аннексию данных территорий⁴⁰⁸.

1.96. В случае израильско-арабского конфликта Израиль отрицал применимость Женевской конвенции IV к оккупированным территориям «на основании статуса sui generis Иудеи, Самарии и сектора Газа», но соглашался «с 1967 г. действовать de facto в соответствии с гуманитарными положениями этой Конвенции» ⁴⁰⁹. Объясняя позицию Израиля, Р. Лапидот пишет:

«Поскольку Западный берег и Газа были незаконно оккупированы Иорданией и Египтом в 1948 г., после чего Западный берег незаконно аннексировала Иордания в 1950 г., эти районы не могут рассматриваться как часть «территории Высокой Договаривающейся Стороны» в значении процитированной выше статьи (IV Женевская конвенция, ст. 2, ч. 2)»⁴¹⁰.

Данный тезис несостоятелен в свете ст. 2, ч. 1, общей для всех четырех Женевских конвенций, где сказано, что эти Конвенции применяются к любому «вооруженному конфликту, возникающему между двумя или несколькими Высокими Договаривающимися Сторонами»⁴¹¹. В данном случае оккупация Западного берега и сектора Газа последовала за конфликтами между тремя Высокими Договаривающимися Сторонами: Израилем, Иорданией и Египтом, так что Женевские конвенции должны там применяться⁴¹². К тому же Совет Безопасности подтверждал это несколько раз⁴¹³. В своем докладе Генеральный секретарь ООН пишет:

«Все Высокие Договаривающиеся Стороны, равно как и Международный Комитет Красного Креста, утверждают, что [ЖК IV] с полным правом применяется на оккупированной палестинской территории» ⁴¹⁴.

В деле о строительстве стены на оккупированной палестинской территории Международный суд подтвердил вышесказанное:

«Четвертая Женевская конвенция применима к любой оккупированной территории в случае вооруженного конфликта, возникающего между двумя или более Высокими Договаривающимися Сторонами. Израиль и Иордания были сторонами этой Конвенции, когда в 1967 г. возник вооруженный конфликт. Соответственно Суд считает, что эта Конвенция применима на палестинских территориях, которые до конфликта лежали к востоку от «зеленой» линии и которые в ходе этого конфликта были оккупированы Израилем, причем нет никакой необходимости проводить какое бы то ни было расследование в отношении точного прежнего статуса этих территорий» ⁴¹⁵.

Сами израильские суды, казалось, не оспаривали формальной применимости Женевских конвенций, а Верховный суд Израиля обычно строил свои рассуждения так, как если бы эти документы были применимы, и в том числе Женевская конвенция IV⁴¹⁶. Однако при этом они отказываются признать ООП в качестве «стороны в конфликте», несмотря на то что она провозгласила себя Палестинским государством, присоединилась к Женевским конвенциям и Дополнительным протоколам (см. ниже, п. 1.212). Именно поэтому они отказываются предоставить права, вытекающие из Женевской конвенции III, захваченным в плен комбатантам ООП, что критикуется⁴¹⁷ или одобряется⁴¹⁸ (см. ниже, пп. 1.145 и 1.158). Их позиция тем не менее изменилась: сегодня они признают, что «в большей степени речь идет о международном вооруженном конфликте, в котором друг другу противостоят Государство Израиль и террористические организации, действующие вне Израиля» ⁴¹⁹.

b) Военные операции, фактически осуществляемые государством

1.96а. В военной операции, проводимой группой лиц на территории того или иного государства, может быть замешано другое государство. Так, террористические акты, происшедшие 11 сентября 2001 г. в Нью-Йорке и Вашингтоне, можно приписать талибскому правительству Афганистана.

С того момента, как террористическая организация «Аль-Каида», руководимая Бен Ладаном, получила убежище в этом государстве, открыто создала там тренировочные лагеря, позволила талибам захватить власть в Кабуле ⁴²⁰, не скрывала своей враждебности по отношению к США, а талибы ничего не делали, чтобы не допустить ее деятельности, стало практически невозможным проводить различие между талибами и «Аль-Каидой». По информации, полученной англичанами, один из бывших членов афганского правительства говорил о талибах и Усаме Бен Ладане как о явлениях, не отделимых друг от друга: «Усама не может существовать в Афганистане без талибов, а талибы не могут существовать без Усамы»⁴²¹. Если эти утверждения верны, то тогда или «Аль-Каида» становилась фактическим органом власти талибов ⁴²² (в этом случае террористические акты 11 сентября были на их совести и подпадали под действие ст. 1, 2 и 3, b, определения агрессии, данной ГА ООН⁴²³), или «Аль-Каида» по-прежнему отличала себя от существовавших в то время афганских органов власти. Тем не менее ее связи с талибами позволяли сделать вывод, что они активно участвовали в событиях 11 сентября по смыслу ст. 3, g, этого определения⁴²⁴ и что эти акты носили «столь серьезный характер», что их можно было приравнять к актам применения силы со стороны вооруженных сил, участвующих в военных действиях. Элементы вооруженной агрессии одного государства против другого были налицо.

Когда Великобритания и США заявили на заседании Совета Безопасности 7 октября 2001 г., что принятые против Афганистана меры «носили характер самообороны и были направлены против террористов и тех, кто их укрывает», председатель СБ сообщил журналистам, что «члены Совета Безопасности выразили удовлетворение докладом, представленным США и Великобританией» ⁴²⁵. Соглашаясь с тезисом самообороны, Совет Безопасности ООН неявным образом поддерживал мысль о том, что террористические акты 11 сентября представляли собой вооруженную агрессию и, следовательно, являлись международным вооруженным конфликтом⁴²⁶.

За исключением этого особого случая, когда участие государства в террористическом акте позволяет считать это фактором, провоцирующим войну, было бы неправильно в целом приравнивать терроризм к ситуации вооруженного конфликта, оправдывающей принятие государством, пострадавшим от таких действий, мер, квалифицируемых как «самооборона» ⁴²⁷, как это было в случае немеждународных вооруженных конфликтов (см. выше, п. 1.77). Так же было бы неправильно приравнивать «войну против терроризма» к вооруженному конфликту в тех случаях, когда сторона, противостоящая государству, не ведет открытых военных действий. То, что мы называем войной против терроризма, не что иное, как совокупность мер, принимаемых государством с использованием сил полиции и сил безопасности для предупреждения и пресечения террористических актов. Здесь, с технической точки зрения, речь не может идти о существовании вооруженного конфликта. Если исходить из противоположной точки зрения, можно допустить совершение различного рода нарушений: в предполагаемого врага можно стрелять на поражение, арестовывать его и содержать под стражей без соблюдения законной судебной процедуры⁴²⁸ и т. д.

1.96b. А как же обстоят дела, если вооруженные силы государства А вступают в бой на территории государства В (с его разрешения) с группами повстанцев или мятежников? Является ли международным конфликт между А и повстанцами В? По-видимому, на этот вопрос можно ответить утвердительно, если повстанцы из государства В желают представлять это государство: принцип невмешательства во внутренние дела государства не позволяет третьему государству решать, кто является «подлинным» представителем первого (см. выше, п. 1.77, а также ниже, п. 1.107). При этом необходимо, чтобы повстанцы отвечали следующим критериям: это должны быть организованные вооруженные группы, находящиеся под ответственным командованием, которые, кроме того, можно легко опознать (см. выше, п. 1.74 и сл.). Именно при наличии этих признаков допустимо говорить о том, что они представляют государство хотя бы частично и что конфликт между ними и третьим государством является международным.

Во время конфликта в Тиморе (1999-2000) считалось, что конфликт между ИНТЕРФЕТ (межнациональные силы ООН в Восточном Тиморе) и проиндо-незийским ополчением (его члены боролись на Тиморе против независимости этой территории) не был международным, так как участники ополчения не отвечали условиям, изложенным в ст. 43 ДП I⁴²⁹. Этот аргумент неубедителен: независимо от того, стоял ли вопрос о применимости ДП I или нет, в данном случае (Португалия, государство официально ответственное за Восточный Тимор, — см. ниже, п. 1.142, присоединилась к ДП I в 1992 г., однако вытекающими из него обязательствами не были связаны ни Индонезия, ни Восточный Тимор, который в то время не обрел еще статуса государства, ни силы ИНТЕРФЕТ) важно отметить, что критерии, предусмотренные ст. 43, касаются вопроса о праве на статус комбатанта, а не вопроса квалификации конфликта.

1.96с. Что будет, если вооруженные силы государства А, ведущего боевые действия против государства В, вступают в столкновения с советниками или военными специалистами третьего государства, которых использует государство В? Применимо ли к этой ситуации право вооруженных конфликтов в отношениях между государством А и третьим государством?

В условиях конфликта, который, как предполагается, носит межгосударственный характер, этот вопрос вряд ли имеет практическое значение: в ходе вооруженного конфликта между А и В — а он в любом случае является международным — на все лица, оказавшиеся втянутыми в конфликт в силу своего присутствия на территории одной из сторон в конфликте, распространяется действие норм права вооруженных конфликтов, независимо от того, гражданами какого государства они являются. Дело в том, что конвенции по праву вооруженных конфликтов являются обязательными для «каждого участника в отношении всей его территории» (Венская конвенция о праве международных договоров, ст. 29) и что эти конвенции должны применяться ко всем жертвам конфликта

«без всякой дискриминации по причинам расы, цвета кожи, религии или веры, пола, происхождения или имущественного положения или любых других аналогичных критериев» (ст. 3, общая для

четырех Женевских конвенций 1949 г.).

И хотя критерий гражданства не упоминается в приводимом выше отрывке ст. 3, считается, что он входит в число «любых других аналогичных критериев» ⁴³⁰ (о применении к международным вооруженным конфликтам норм ст. 3, общей, см. выше, п. 1.79). В более общем виде этот критерий излагается в Международной конвенции о ликвидации всех форм расовой дискриминации от 21 декабря 1965 г. (ст. 1, п. 1, а также ст. 5, b).

с) Международный характер вооруженного конфликта: объективный факт

1.97. Международный характер вооруженного конфликта является, следовательно, объективным фактом, который в принципе не должен зависеть от квалификаций, исходящих от воюющих сторон. Поэтому Ирак ничего не выиграл, когда утверждал (или якобы утверждал), что его конфликт с Кувейтом носит внутренний характер в силу полной аннексии кувейтской территории Ираком⁴³¹, и, следовательно, кувейтские военнопленные не подпадают под действие III Женевской конвенции⁴³².

1.98. Конечно, было бы неправомерно говорить о международном вооруженном конфликте, когда только появляются признаки того, что действия вооруженных сил какого-либо государства направлены вовне. На самом деле можно вообразить целый ряд ситуаций и проблем, однако к решениям, которые мы предлагаем, следует подходить с осторожностью, так как ввиду отсутствия кодификации они не более чем экстраполяции норм очень общего характера.

Например, следует ли считать международным вооруженным конфликтом простой инцидент между таможенниками или силами безопасности, дислоцированными по разные стороны границы? Или даже действия недисциплинированных военных против своих коллег из соседнего государства?

Без всякого сомнения, это было бы преувеличением: там, где речь идет об индивидуальных инициативах, неподконтрольных государству, нет и собственно межгосударственного столкновения. Нельзя это назвать и «актом войны», предполагающим использование военной силы одной военной державой против другой державы⁴³³. По сути, акт войны сродни акту суверенитета или государственной власти. Однако это не касается бесконтрольных поступков одного или нескольких военнослужащих, действующих в своих личных целях вне контекста вооруженного конфликта. Даже если возникает ответственность государства, которому принадлежат вышеупомянутые военные, так как их поведение составляет «акт государства» (Проект статей об ответственности государств, ст. 4)⁴³⁴, это приписывание ответственности государству не означает ipso facto вовлеченности данного государства в международный вооруженный конфликт со своим соседом: нигде не сказано, что принципы, относящиеся к интернационализации вооруженных конфликтов, должны совпадать с принципами, касающимися ответственности государств.

Другая ситуация, часто встречающаяся при проведении операций ООН по поддержанию мира (но не по принуждению к миру): существует ли вооруженный конфликт между ООН и государством, на территории которого осуществляется эта операция, когда военнослужащие ООН используют силу против уголовных элементов, чтобы, например, помешать им грабить или захватывать конвои с гуманитарной помощью? Мы думаем, что ответ должен быть отрицательным *, так как применение силы к ворам и грабителям не является актом войны против государства их происхождения.

Следует, однако, проявлять осторожность, чтобы не отнести к разряду «грабителей» лиц, которые ведут вооруженную борьбу, преследуя реальные военные и политические цели: не всегда легко провести различие между вооруженной борьбой и преступностью. Во время Второй мировой войны Германия рассматривала участников Сопротивления как террористов, на которых не распространяется право вооруженных конфликтов.

Обстоит ли дело так же, если вооруженные силы государства А атакуют базу повстанцев на территории государства В? Имеет ли место международный вооруженный конфликт между А и В?

Если власти В не реагируют на эту акцию, нет и конфликта между А и В, а конфликтные отношения между вооруженными силами А и повстанцами остаются в рамках немеждународного вооруженного конфликта. Напротив, если В поддерживает повстанцев и протестует против военной акции А на своей территории, имеет место противостояние между А и В и конфликт становится международным (ср. выше, п. 1.95). И сразу же конфликтные отношения между А и повстанцами переходят в область норм, применяемых к международным вооруженным конфликтам (ср. ниже, п. 1.105 и сл.).

Если В поддерживает повстанцев, но воздерживается от протестов против акции А на его территории, В, похоже, допускает эту акцию, а следовательно, конфликта между А и В нет. Зато становится сложнее ответить определенно на вопрос, остается ли внутренним конфликт между А и повстанцами (ср. ниже, п. 1.110), особенно если А недвусмысленно заявляет о своем желании положить конец территориальной поддержке, которую В оказывает повстанцам.

Не менее деликатна ситуация, в которой В протестует, но не оказывает никакой поддержки повстанцам: интернационализирует ли международный конфликт между А и В конфликт между А и повстанцами из-за перехода границы? Тут возможны любые сомнения, так как отсутствие вмешательства в пользу повстанцев со стороны В приводит к тому, что мы имеем дело с двумя по-настоящему отдельными конфликтами: конфликтом (вооруженным или нет) между А и В и конфликтом между А и повстанцами. Ввиду отсутствия какой бы то ни было связи между этими двумя конфликтами международный конфликт А — В не должен модифицировать внутренний характер борьбы между А и повстанцами.

1.99. Эти примеры показывают, что есть пограничные ситуации, когда столкновение вооруженных формирований, принадлежащих разным государствам, не обязательно представляется как международный вооруженный конфликт, которого касается ст. 2, общая для четырех Женевских конвенций. Может быть, имело бы смысл ограничить сферу применения этого положения случаями изолированных столкновений минимального масштаба, когда одновременно присутствуют оба критерия:

1° Противоборствующие силы на самом деле действуют от имени своих стран происхождения. Если конфликтное отношение имеет место только между неконтролируемыми группировками двух различных государств, вне любого контекста вооруженного конфликта, ст. 2, общая, не применяется.

2° Нападая на группировки одного государства, вооруженные формирования другого государства в действительности нападают на само государство; таким образом, столкновение с формированиями первого государства является следствием animus belli второго против первого. Если это намерение одного государства вести борьбу против другого отсутствует, общая ст. 2 не должна более применяться. Выявление «воинственных намерений» будет зависеть от конкретных обстоятельств. Наличие таких намерений должно предполагаться, когда одно государство вторгается на территорию другого, даже если первое утверждает, что у него нет никаких воинственных намерений в отношении второго (см. выше, п. 1.95). Напротив, в случае изолированных, точечных и вторичных инцидентов наличие среди побудительных причин одной из сторон animus belli, оправдывающего применение общей ст. 2, следует определять в каждом конкретном случае, исходя из относящихся к нему конкретных фактов. Например, если вооруженные формирования одного государства захватывают и удерживают вооруженные формирования другого государства в результате сугубо единичного инцидента (уголовное правонарушение, допущенное вторыми по случаю дозволенного перехода на территорию первого), трудно будет утверждать, что захваченные лица имеют право на статус военнопленных.

1.100. Иногда доктрина оперирует понятиями «главные воюющие стороны», «второстепенные воюющие стороны» и «совоюющие стороны», но определены они недостаточно точно.

Главные воюющие стороны — государства, в полной мере участвующие в вооруженном конфликте *, например США и Великобритания в афганском (2001) и иракском (2003-2004) конфликтах.

Второстепенные воюющие стороны — государства, оказывающие ограниченную помощь главным воюющим сторонам, в том числе, предоставляя им финансы, снаряжение, доступ на свою территорию или даже ограниченные воинские контингенты ⁴³⁵ — например, коалиционные силы, присутствовавшие в Ираке в 2003-2004 гг., иные, нежели войска США и Великобритании.

Совоюющие стороны — государства, принимающие активное участие в конфликте, поддерживая одну из сторон, не обязательно являющиеся при этом союзниками, поскольку их цели отличны от тех, что преследует сторона, которой они оказывают поддержку.

Так, в Первой мировой войне США квалифицировались как ассоциированная держава со статусом совоюющей стороны с момента их вступления в войну в 1917 г.⁴³⁶

В 1943 г. маршал Бадолио, представлявший Италию после падения режима Муссолини, объявил войну Германии, что, по словам представителей США и Великобритании, превратило Италию в «совоюющее государство в войне с Германией» ⁴³⁷.

Иными словами, совоюющее государство — аналог второстепенного воюющего государства, сражающегося на стороне главного воюющего государства.

Хотя эти понятия не были детально проработаны в практическом плане, они могут в определенной степени повлиять на юридическое положение лиц, числящихся за совою-ющим государством, по отношению к воюющей стороне (см. ниже, п. 1.225).

2. Вооруженный конфликт носит внутренний характер, но по его поводу признается состояние войны

1.101. Признание состояния войны — акт, посредством которого либо правительство страны, на территории которой имеет место вооруженный конфликт, признает, что последний является войной, подпадающей под действие всей совокупности законов и обычаев войны, либо правительство третьего государства заключает, что данный конфликт — война, в отношении которой оно намерено занять нейтральную позицию⁴³⁸.

В обоих случаях основное последствие признания состояния войны таково: инициатор этого акта приравнивает вооруженный конфликт, являющийся a priori внутренним, к международному вооруженному конфликту, что означает для него принятие на себя обязательства применять к этому конфликту все право войны без изъятий (ср. ниже, п. 1.119).

1.102. Хотя, на первый взгляд, и кажется, что признание состояния войны порождает права и обязанности для того, кто выдвинул это предложение (субъективистский тезис), часто возникал вопрос, не является ли оно на самом деле всего лишь декларацией прав и обязанностей (объективистский тезис).

Не вдаваясь в детали этого вопроса, по которому не существует никакой писаной регламентации, заметим только, что и доктрина, и практика не игнорируют оба тезиса. Так, еще в XVIII в. Ваттель придерживался тезиса объективистского характера, утверждая, что существования гражданской войны достаточно для того, чтобы применять к ней всю совокупность законов и обычаев войны. Он писал:

«Каждый раз, когда многочисленная партия считает себя вправе оказать сопротивление верховной власти и берется за оружие, война между ними должна вестись так же, как между двумя

4

различными государствами» .

Кальво и Фиоре придерживались аналогичных взглядов ⁴³⁹ Верховный суд США высказался в том же духе по поводу гражданской войны в США — это суждение часто цитируется:

«Гражданскую войну никогда не объявляют торжественно; она становится таковой в силу случайных факторов: численности, силы и организованности людей, которые ее начали и ведут. Когда мятежная сторона занимает и удерживает военными средствами часть территории, провозглашает свою независимость, отказавшись от своего долга верности, располагает организованными вооруженными силами и начинает военные действия против своей бывшей верховной власти, международное сообщество признает стороны в качестве воюющих, а конфликт — в качестве войны» ⁴⁴⁰.

Напротив, Ш. Зоргбибе, являющийся приверженцем субъективистского тезиса, видит в признании состояния войны чисто факультативный акт, который один способен повлечь за собой применение к конфликту всей совокупности законов и обычаев войны⁴⁴¹.

Субъективистский тезис лучше соответствует относительности международного права (зато находится в противоречии с принципом главенства интересов жертв). Отсюда следует, что признание состояния войны есть относительный акт: когда он исходит от законного правительства, он не связывает третьи страны, и наоборот⁴⁴².

1.103. Является ли состояние войны результатом действительного существования конфликта или его недвусмысленного признания, его главное последствие состоит в том, что оно обязывает не только правительство, но и мятежную сторону применять законы войны ⁴⁴³.

До возникновения состояния войны восставшие полностью подчиняются внутреннему правопорядку, а следовательно, действующим уголовным законам во всей их строгости, в том числе чрезвычайному режиму как следствию возможного установления правительством осадного положения.

1.104. В настоящее время институт признания состояния войны ушел в прошлое⁴⁴⁴: по сравнению с прошлым его польза в юридическом плане стала менее очевидной, так как немеждународные вооруженные конфликты в любом случае подпадают под действие минимальных норм права вооруженных конфликтов и норм, относящихся к правам личности (см. ниже, п. 1.170 и сл.). В политическом же плане государства относятся к нему резко отрицательно, видя в нем препятствие к осуществлению ими функций подавления и своего рода узаконение восстания на международном уровне ⁴⁴⁵. На практике в современной истории нельзя обнаружить ни одного примера явно выраженного признания состояния войны. Последний по времени случай относится к англо-бурской войне (1899-1902) ⁴⁴⁶ и ограничивается конфликтными отношениями между Оранжевым свободным государством, Южно-Африканской Республикой (Трансваалем) и Великобританией, обладавшей по отношению к ним верховной властью. Отметим в то же время, что с британской стороны признание состояния войны не распространялось на мятежных буров, проживавших в колониальных провинциях Капской и Наталь⁴⁴⁷. С тех пор встречаются исключительно толкования доктриной тех или иных позиций государств или правительств, которые приравниваются к формам неявного признания состояния войны⁴⁴⁸.

Таким образом, приравнивание немеждународного вооруженного конфликта к международному вооруженному конфликту посредством признания состояния войны выглядит в настоящее время как в высшей степени теоретическая возможность.

3. Вооруженный конфликт — внутренний, но имеет место вмешательство одного или нескольких иностранных государств

1.105. Представим себе такой гипотетический случай: на территории того или иного государства разворачивается внутренний вооруженный конфликт между правительственными силами и повстанцами или между организованными вооруженными группами. Если одно или несколько третьих государств вмешиваются в этот конфликт в интересах одной или обеих сторон, приведет ли такое вмешательство к интернационализации конфликта? На практике этот вопрос порождает два других вопроса:

— какова должна быть степень вмешательства, чтобы имел место международный конфликт между вмешивающимся государством и стороной, против которой направлено вмешательство? Этот вопрос касается степени иностранного вмешательства (а);

— придает ли иностранное вмешательство международный характер всему конфликту или только конфликтным отношениям между вмешивающимся третьим государством и стороной, против которой направлено вмешательство? Этот вопрос касается степени интернационализации конфликта (b).

Поскольку эти вопросы никогда не были предметом кодификации в международном праве, предлагаемые нами ответы — всего лишь экстраполяции, выведенные из различных норм, практики и доктрины.

а) Степень иностранного вмешательства

1.106. Прежде чем определять пороговый уровень, начиная с которого иностранное вмешательство может интернационализировать конфликт, следует выяснить, что понимается под вмешательством? В различных резолюциях Генеральная Ассамблея Организации Объединенных Наций с большей или меньшей точностью определила понятие незаконного вмешательства⁴⁴⁹. Однако вопрос, который нас в данном случае занимает, касается законности вмешательства не в большей степени, чем применение права вооруженных конфликтов затрагивает законность применения силы (см. ниже, п. 3.1).

В то же время из определения этого понятия, данного правом дружественных отношений, следует, что вмешательство, как и агрессия⁴⁵⁰, всегда — акт государства, группы государств и, следовательно, может быть даже актом международной организации.

Теперь нам остается определить, начиная с какого момента вмешательство — законное или нет — одного или нескольких третьих государств в тот или иной внутренний вооруженный конфликт придает последнему международный характер. Обязательно ли вмешательство должно проявляться в посылке войск? Может ли считаться достаточным всего лишь присутствие иностранных военных советников? Как быть, если речь идет о наемниках или иностранных добровольцах? Что, наконец, происходит, если оказывается чисто финансовая или материальная помощь военным снаряжением, в области тылового обеспечения, сырьем и т. д.? Рассмотрим отдельно эти четыре ситуации.

1.107. Если третье государство вмешивается в конфликт, направляя войска для действий в интересах одной из сторон, конфликтное отношение между силами третьего государства и силами стороны, против которой направлено вмешательство, без всякого сомнения, носит международный характер ⁴⁵¹. Противостоящие вооруженные силы принадлежат разным государствам, а то, что вмешивающееся третье государство не признает в своем противнике представителя государства, где происходит вмешательство, не имеет никакого значения.

Конвенции по международному гуманитарному праву не подчиняют свое применение формальному взаимному признанию воюющими государствами друг друга в этом качестве. Единственный важный вопрос, подлежащий проверке для применения конвенций, — являются ли государства, находящиеся в конфликте, участниками данных конвенций. Кстати говоря, некоторые положения Женевских конвенций четко определяют, что их применение не ставится под вопрос тем, что покровительствуемые лица, принадлежащие к одной из сторон в конфликте, оказались бы во власти «правительства или власти, не признанных» этой стороной (ст. 13, 13 и 4A Женевских конвенций I, II, III соответственно) (см. ниже, п. 1.212).

Остается непреложным объективный факт, что силы вмешивающегося государства сражаются против сил, принадлежащих другому государству, независимо от того, какие власти осуществляют руководство вторыми: законное правительство или властные структуры, созданные повстанцами.

Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН запрещают вмешательство во внутренние дела «государства», причем не проводится различие между вмешательством в пользу правительства или части населения: и правительство, и население, по определению, являются составными элементами государства, и международное право не отдает предпочтения ни тому, ни другому в случае гражданской войны⁴⁵². Таким образом, логично наделить и того, и другого равным правом претендовать на то, чтобы представлять государство ⁴⁵³ (ср. выше, п. 1.77). В этих условиях третье государство, вмешивающееся в конфликт на стороне существующего правительства против повстанческой стороны, противостоит, следовательно, другому государству. Конфликт между ними носит международный характер.

Очевидно, ситуация будет такой же в случае вмешательства третьего государства на стороне повстанцев против законного правительства.

1.108. Что происходит, когда участие третьего государства выражается только в присутствии иностранных военных советников или технических экспертов в лагере одной из сторон, находящихся в конфликте?

Для того чтобы это присутствие могло быть истолковано как участие третьего государства в конфликте, должны быть соблюдены два условия:

1° нужно, чтобы эти советники или эксперты непосредственно участвовали в военных действиях, хотя бы консультируя одну из сторон по вопросам выбора ею тех или иных стратегических или технических решений;

2° нужно, чтобы эти советники или эксперты представляли иностранное государство и действовали в этом качестве при стороне, которой они оказывают помощь. Другими словами, они должны осуществлять частицу imperium своего государства происхождения. Согласно выводу Комиссии международного права, сформулированному в Проекте статей об ответственности государств, действие иностранного органа может быть приписано государству его происхождения, если этот орган «продолжает действовать в качестве члена аппарата пославшего его государства и под его эгидой, а между ним и аппаратом государства-получателя не возникает никакой реальной функциональной связи» ⁴⁵⁴.

Это второе условие реализуется редко⁴⁵⁵; чаще всего такие эксперты или советники командируются соответствующим государством в распоряжение другого государства в рамках программы технического содействия, так что они действуют либо как частные лица⁴⁵⁶, либо, при необходимости, как представители государства, получающего поддержку, в той мере, в какой они действуют в данном случае «в рамках осуществления прерогатив государственной власти страны, в распоряжении которой они находятся» ⁴⁵⁷. И в том, и в другом случае конфликт, естественно, остается внутренним.

Таким образом, только если эти советники и эксперты участвуют в конфликте, подчиняясь исключительно государству происхождения, конфликт может принять международный характер между этим государством и силами противной стороны, то есть силами, против которых сражается сторона, получающая содействие от этих советников или экспертов.

1.109. Нередко вмешательство третьего государства выражается либо в посылке наемников или добровольцев для действий в интересах одной из сторон, находящихся в конфликте, либо просто в том, что оно допускает выезд этих лиц для помощи одной из сторон. Порождает ли это международный конфликт между государством, ответственным за выезд таких лиц, и государством, куда добровольцы направляются сражаться?

Практика, довольно разнородная, не дает сколько-нибудь убедительного ответа на этот вопрос. В такого рода случаях МККК обычно воздерживался от квалификации ситуации между вмешивающимся государством и государством, где имеет место конфликт, ограничиваясь требованием исключительно к противоборствующим сторонам соблюдать либо общую ст. 3, либо все положения Женевских конвенций в случае, если конфликт отмечен масштабными вмешательствами, иными, чем простое участие иностранных добровольцев ⁴⁵⁸.

В недавних конфликтах неоднократно случалось так, что Совет Безопасности требовал от сторон соблюдения международного гуманитарного права, но не уточнял, о каком именно праве идет речь — о праве, применяемом в международных или же в немеждународных вооруженных конфликтах⁴⁵⁹. Ничего не было сказано и о праве, применимом к отношениям между вмешивающимся государством и государством, на территории которого происходит вмешательство. И все же, если иностранные добровольцы, участвующие в конфликте, действуют как представители de facto государства, из которого они прибыли, что особенно хорошо видно в случае массового вмешательства, было бы логичным заключить следующее: как и в случае технических советников, находящихся в исключительном подчинении государства происхождения (см. выше, п. 1.108), конфликт становится международным между этим государством и группировкой, против которой данные добровольцы сражаются в другом государстве.

Так, Комиссия международного права поведение «добровольцев», посланных в соседние страны, или же «действия лиц, которым поручено выполнение некоторых заданий на иностранной территории», относит на счет государства, в чьих интересах они действуют⁴⁶⁰. Конфликтное отношение между этими лицами и стороной, против которой они сражаются в другом государстве, становится отношением между двумя государствами, которые соответственно представляют те и другие. Конфликт, следовательно, носит международный характер.

В случае с хорватскими «добровольцами», прибывшими из Хорватии, чтобы сражаться на стороне хорватов Боснии и Герцеговины против правительственных войск этого государства в 1993 г., одна из Камер МТБЮ констатировала, что в действительности эти «добровольцы» в большинстве своем были посланы Хорватией на боснийскую территорию. Они просто заменили знаки отличия и форму хорватской армии на таковые хорватских сил Боснии, сохранив свой статус военнослужащих регулярной хорватской армии и соответствующее денежное довольствие⁴⁶¹. Однако Апелляционная камера МТБЮ в другом деле заключила, что ограниченное и эпизодическое присутствие отдельных элементов хорватских сил на боснийской территории не позволяло говорить о вмешательстве Хорватии в Боснии и Герцеговине, а это означает, по мнению Камеры, что конфликт не был международным в силу этого присутствия⁴⁶².

1.110. Что происходит, когда вмешательство третьего государства ограничивается существенной материальной помощью одной из сторон в конфликте? В деле Никарагуа против США (1986) Международный суд сделал недвусмысленное заключение о существовании международного вооруженного конфликта между этими двумя государствами⁴⁶³. Хотя на стороне «контрас» и не сражались войска США, Международный суд, несомненно, основывался, в первую очередь, на действиях США против Никарагуа, таких, например, как минирование никарагуанских портов. Так что, исходя из этого, трудно сформулировать вывод относительно того, может ли вмешательство в форме предоставления фондов и военного снаряжения быть достаточным для интернационализации конфликта между вмешивающейся стороной и стороной, против которой направлено вмешательство.

Отметим, что, согласно истолкованной a contrario ст. 3 резолюции «О принципах невмешательства в гражданские войны», которую Институт международного права принял 14 августа 1975 г., факт предоставления одной из сторон в конфликте «технической или экономической помощи», «способной оказать существенное влияние на исход гражданской войны», является незаконным вмешательством⁴⁶⁴. Хотя критерий «существенного влияния» или влияния решающего и относится к jus contra bellum, нельзя ли использовать его в качестве критерия интернационализации конфликта как признак существования резкого противостояния, пусть даже и не непосредственного, между третьим государством и противной стороной?

Однако это рассуждение не согласуется с практикой: большинство гражданских войн сопряжено с вмешательством извне, в частности в форме предоставления финансовых средств и военного снаряжения, однако невозможно найти хотя бы один пример того, что только из-за этой формы вмешательства международное сообщество признало бы тот или иной конфликт международным.

На самом деле международный вооруженный конфликт, по определению, порождается применением вооруженной силы одним государством против другого. Хотя право дружественных отношений и не дает четкого определения понятия применения силы, целый ряд факторов указывает на то, что сила не включает в себя применение мер экономического характера. Вспомним хотя бы отклонение Конференцией в Сан-Франциско известной бразильской поправки к проекту ст. 2, п. 4, Устава ООН, предусматривавшей включение в понятие силы «угрозы прибегнуть к экономическим мерам и их применения»⁴⁶⁵.

Затем, во время работы над Декларацией о дружественных отношениях, позиция стран третьего мира и социалистического блока, которые настаивали на включении в понятие силы экономического, политического и военного давления, противоречила решимости западных государств ограничить понятие вооруженной силой. Из-за этого разногласия понятие не было определено⁴⁶⁶, однако характерно, что экономическое и политическое давление упоминалось исключительно в контексте вмешательства⁴⁶⁷. Это аргумент в пользу того, что сила, как и прежде, ограничена классическим понятием вооруженной силы.

Правда, это определение «силы» непосредственно затрагивает только jus contra bellum, но в той мере, в какой именно несоблюдение jus contra bellum обусловливает применение jus in bello. Отсюда следует вывод, что только прямое применение вооруженной силы одним государством против другого может быть квалифицировано как международный вооруженный конфликт. Таким образом, было бы чрезмерным считать при нынешнем состоянии международной практики, что невооруженное вмешательство в немеждународный вооруженный конфликт интернационализирует последний, даже если подобное решение было бы предпочтительнее, так как в юридическом плане оно способно обеспечить более эффективную защиту жертв конфликта.

1.111. По вопросу о роли иностранного вмешательства в интернационализации конфликта возникло особо показательное расхождение мнений между Международным судом и МТБЮ. В деле о действиях военного и полувоенного характера в Никарагуа и против нее (1986) Международный суд счел, что нарушения международного гуманитарного права, совершенные «контрас» (никарагуанские повстанцы, которые вели борьбу против правительства Манагуа), не следует относить на счет США, поскольку, несмотря на то что они осуществляли «общий контроль» над этими силами, не было доказано, что США «приказали или заставили» совершить эти нарушения: они вполне могли быть совершены «участниками сил «контрас», неподконтрольными США». Но,

«для того чтобы была признана их [США] ответственность, необходимо было установить, что

они осуществляли фактический контроль над военными и полувоенными операциями, в ходе

которых были совершены указанные нарушения» ⁴⁶⁸.

Хотя определение характера — международного или внутреннего — конфликта не было главной заботой Суда, из его заключения следует логический вывод о том, что ввиду невозможности приписать США деяния, совершенные «кон-трас», конфликт между последними и никарагуанским правительством оставался внутренним вооруженным конфликтом, то есть силы «контрас» никак не могли быть приравнены к США.

В деле Тадича Апелляционная камера МТБЮ заняла позицию, радикально отличающуюся от охарактеризованной выше ⁴⁶⁹. Она констатировала невозможность вывести из практики правило, согласно которому ответственность государства распространялась бы только на действия, совершенные по указанию этого государства: в соответствии с принципом «объективной» ответственности государства за действия своих представителей, даже действующих ultra vires или contra legem, поведение отдельных лиц, действующих de facto от имени государства, может быть приписано последнему⁴⁷⁰.

Оставалось только определить порог, преодолев который частные лица выступают как фактические представители государства. По мнению Апелляционной камеры МТБЮ, необходимо различать, с одной стороны, военные и военизированные группы и, с другой — частных лиц и неорганизованные группы. В первом случае недостаточно помогать этим группам финансами и снаряжением, иначе действия национально-освободительных движений могли бы быть отнесены на счет всех государств, которые оказывали им материальную или финансовую поддержку. Для того чтобы действия группы могли быть приписаны государству, нужно, чтобы последнее полностью контролировало эту группу в финансовом, материальном и стратегическом плане. Иными словами, государство должно осуществлять

«над группой территориальный контроль, не только снаряжая и финансируя ее, но также коорди-

4

нируя всю ее военную деятельность и содействуя ее планированию» .

Выводы Апелляционной камеры представляются убедительными.

Во втором случае Апелляционная камера вернулась к критерию Международного суда: действия отдельного лица или группы, не обладающей военной организацией, могут быть отнесены на счет государства, только если последнее отдало приказ об их совершении или a posteriori публично их одобрило⁴⁷¹.

Апелляционная камера усматривает иной критерий приравнивания отдельных лиц или групп к государству: речь идет о ситуациях, когда индивидуумы фактически действуют как органы государства ⁴⁷².

1.112. Этот тезис нашел своих приверженцев и был использован еще раз в деле о применении Конвенции о геноциде (Босния и Герцеговина против Сербии и Черногории). На вопрос о том, могут ли акты геноцида, совершенные в Сребренице в 1995 г. сербскими силами Боснии и Герцеговины, быть отнесены на счет Сербии и Черногории в силу «глобального контроля», который Сербия и Черногория осуществляли над этими силами⁴⁷³, Международный суд ответил отрицательно: правила возложения ответственности за противозаконные деяния на то или иное государство распространяются только на случаи, когда лица, совершившие деяние, являются либо представителями государства согласно его внутреннему праву (Проект статей Комиссии международного права об ответственности государств, ст. 4) ⁴⁷⁴ или же являются фактическими представителями государства (ср.: там же, ст. 8), поскольку, не будучи наделены de jure статусом представителей, соответствующие лица действуют, находясь в «полной зависимости» от государства⁴⁷⁵. Международный суд также заключил, что лица, не принадлежащие к одной из двух перечисленных выше категорий, но действовавшие в том или ином конкретном случае по приказу или указанию государства и находившиеся под его «фактическим контролем», порождают непосредственную ответственность государства ⁴⁷⁶.

На попытку Апелляционной камеры МТБЮ преподать ему урок права⁴⁷⁷, Международный суд ответил так: «Вопросы общего международного права [...] не входят в сферу компетенции» МТБЮ, который занимается в основном вопросами индивидуальной уголовной ответственности⁴⁷⁸. То есть, попросту говоря, «не лезьте не в свое дело» или «пусть пироги печет пирожник, а сапоги пусть шьет сапожник».

Хотя МТБЮ и ошибся, заявляя, что общий контроль государства над иностранными силами позволяет возложить на соответствующее государство ответственность за действия этих сил, Международный суд со своей стороны допускает, что конфликт между боснийскими силами и сербами Боснии, может быть, и мог быть охарактеризован (Международный суд не высказался на этот счет) как международный в силу вовлеченности Сербии в этот конфликт⁴⁷⁹.

Подобно Христофору Колумбу, который считал, что приплыл в Индию, а на самом деле, сам того не ведая, открыл Америку, МТБЮ нашел хорошие фактические основания для того, чтобы объявить боснийский конфликт международным, поскольку Международный суд счел необходимым уточнить, что он не ставит под вопрос сами эти основания: финансовая и материальная помощь Федеративной Республики Югославия сербам Боснии и ее всеобъемлющий контроль над их действиями сохраняют, следовательно, все свое значение для оценки интернационализации внутреннего конфликта в свете вмешательства иностранного государства. В этом смысле дело Тадича не утратило свою практическую ценность как прецедент, хотя МТБЮ и исходил из неверных посылок.

Посмотрим теперь, как применялись эти критерии.

1.113. В деле о Челебичи МТБЮ счел, что военное вмешательство извне должно быть оценено конкретно, а не формально: тот факт, что югославские вооруженные силы официально покинули пределы Боснии и Герцеговины 19 мая 1992 г., не означает, что они действительно оттуда были выведены. По мнению Второй камеры Трибунала, сербские силы, выдававшие себя за боснийские, на самом деле состояли из частей, которые до 19 мая входили в состав югославской армии. И после 19 мая эти части находились под влиянием Белграда⁴⁸⁰. Кроме того, югославские войска продолжили свои операции в Боснии и Герцеговине⁴⁸¹, но даже независимо от этого факта между силами боснийских сербов и югославскими силами в плане стратегии, личного состава и тылового обеспечения существовала преемственная связь, достаточная для того, чтобы сделать заключение о международном характере конфликта⁴⁸². Апелляционная камера подтвердила этот вывод⁴⁸³.

В деле Тадича Апелляционная камера применила, как мы видели, критерий всеобъемлющего контроля, который характеризовался не только финансированием и снаряжением сербско-боснийских сил из югославских источников, но и участием Федеративной Республики Югославия в планировании военных операций боснийских сербов и их инспектировании (см. выше, п. 1.111). В деле Бласкича одна из Камер МТБЮ выделила ряд материальных фактов, позволяющих сделать вывод о том, что хорватско-боснийские силы в действительности отождествляли себя с фактическими органами Хорватии: хорватские офицеры, выйдя в отставку из вооруженных сил Хорватии, вступали в хорватские силы в Боснии и Герцеговине (Хорватский совет обороны — ХСО); демобилизованные хорватские солдаты записывались в ХСО, а хорватские руководители Боснии и Герцеговины регулярно получали инструкции от президента Хорватии и реализовывали их в своих военных и политических решениях. Хорватия финансировала и снабжала оружием хорватские силы в Боснии и Герцеговине⁴⁸⁴.

В деле Алексовски Апелляционная камера МТБЮ констатирует, что критерий всеобъемлющего контроля менее строгий, чем критерий эффективного контроля *.

В деле Кордича и Черкеса Апелляционная камера на основании аналогичных критериев заключила, что Хорватия осуществляла вмешательство в Боснии и Герцеговине и что конфликт там носил международный характер; в пользу этого говорили следующие факторы: тыловое обеспечение ХСО Хорватией, поставки военной техники, активная роль хорватского генерала Бобетко в боснийском конфликте, выплата денежного довольствия личному составу HVO Хорватией, намерение Хорватии аннексировать хорватские районы Боснии и Герцеговины с хорватским населением⁴⁸⁵.

По мнению МУС, всеобъемлющий контроль государства над вооруженной группой предполагает, что

«это государство играет определенную роль в организации, координации и планировании военных действий, осуществляемых вооруженной группой, помимо финансирования и материального обеспечения, обучения ее членов, а также оказываемой ей оперативной поддержки» ⁴⁸⁶.

В деле Катанга и других МУС констатировал, что Уганда «непосредственно вмешалась в этот вооруженный конфликт, направив туда подразделения Народных сил обороны Уганды (УПДФ), которые

«присоединившись к различным вооруженным группам, приняли прямое участие в нескольких военных операциях, в том числе во взятии г. Буния силами СКП в начале августа 2002 г., а также г. Богоро формированиями ФНИ и СПСИ в феврале 2003 г.».⁴⁸⁷

Кроме того, «Уганда была одними из основных поставщиков оружия и боеприпасов для вооруженных групп». В связи с этим конфликт в Итури в период с августа 2002 по май 2003 г. «носил международный характер»⁴⁸⁸.

1.114. Если отношение прямого — или косвенного (см. выше, п. 1.111) — вооруженного противостояния между силами вмешивающегося государства и силами противной стороны государства, где имеет место вмешательство, соответствует характеру международного вооруженного конфликта, остается определить, в какой мере это международное отношение способно интернационализировать конфликт.

b) Степень интернационализации конфликта

1.115. В доктрине нет единодушия относительно последствий иностранного вмешательства во внутренний вооруженный конфликт: для некоторых конфликт остается внутренним, несмотря на вмешательство; для других же он становится международным. Этот вопрос стал предметом широкого обсуждения на коллоквиуме, который состоялся в 1970 г. в Брюссельском университете⁴⁸⁹. Отметим просто, что предложение Мейровица рассматривать конфликт как серию различных бинарных противостояний (правительство против повстанцев, силы интервенции против повстанцев, силы интервенции против правительства, силы интервенции против сил интервенции) и применять к каждому соответствующий правовой режим кажется, на первый взгляд, наиболее логичным (для полноты картины см. ниже, пп. 1.120-1.121).

При таком взгляде на вещи отношение между правительственными силами и повстанцами остается внутренним вооруженным конфликтом, тогда как отношение между вмешивающимся государством и группировкой, против которой оно ведет борьбу, становится международным вооруженным конфликтом, к которому применяется вся совокупность права вооруженных конфликтов⁴⁹⁰.

1.116. МККК также изучал эту проблему. На Совещании правительственных экспертов по вопросу о подтверждении и развитии гуманитарного права, применяемого в период вооруженных конфликтов (вторая сессия, 3 мая — 3 июня 1972 г.), он представил проект регламента, касающегося внешней помощи в вооруженном конфликте, не носящем международного характера⁴⁹¹. Этот регламент, предназначенный для того, чтобы стать приложением к Дополнительному протоколу II 1977 г., основывался на мнениях, более или менее близких к позиции Мейровица, но был более прагматичным и приводил к последствиям одновременно и более ограниченным, и более широким. В самом деле, в нем говорилось не о международном или внутреннем конфликте, а о полном или частичном применении женевского права. Согласно этому проекту, вмешательство во внутренний конфликт влекло за собой следующие последствия:

a) Женевские конвенции 1949 г. и Дополнительный протокол I применяются полностью к:

1° конфликтным отношениям между вмешивающимися державами;

2° конфликтным отношениям между существующими властными структурами и державой, вмешивающейся на стороне повстанцев;

3° конфликтным отношениям между законным правительством и повстанцами при условии, что у последних есть правительство, администрация и организованные вооруженные силы, действительно осуществляющие властные функции на части территории.

b) III Женевская конвенция 1949 г. об обращении с военнопленными и касающаяся гражданского населения часть IV Дополнительного протокола I применяются к конфликтным отношениям между законным правительством и повстанцами при условии, что иностранное вмешательство осуществляется в интересах правительства или правительства и повстанцев.

После обсуждения на второй сессии Совещания проект был в конечном счете отклонен большинством экспертов⁴⁹², опасавшихся, что этот проект:

a) стал бы поощрением восстания и вмешательства в пользу повстанцев, поскольку при соблюдении некоторых условий такое вмешательство могло бы дать повстанцам доступ к статусу военнопленных;

b) стал бы препятствием к осуществлению вмешательства, впрочем законного (за исключением случаев национально-освободительных войн), в пользу законного правительства, поскольку, принимая или запрашивая его, правительство в некоторых случаях было бы вынуждено предоставлять мятежникам статус военнопленных⁴⁹³.

Эти чисто политические предлоги⁴⁹⁴ лишены юридических и рациональных обоснований: с одной стороны, вмешательство, совершаемое по просьбе или без нее, — незаконно⁴⁹⁵, за исключением случаев особого рода контринтервенции и случаев вмешательства, поддержанных ООН; с другой стороны, если мятежники и прибегают к вмешательству извне, это делается не столько для получения более благоприятного статуса — что, кстати, ненаказуемо — сколько для победы над противником.

1.117. Отклонение этого проекта не означает, что государства отказываются применять право войны к внутренним вооруженным конфликтам, в которых имеет место иностранное вмешательство. Тем не менее оно показывает их нежелание признать в качестве международных конфликты, не являющиеся межгосударственными в строгом смысле этого слова⁴⁹⁶.

С тех пор в сторону юридического дробления конфликта был сделан важный шаг благодаря постановлению Международного суда от 27 июня 1986 г. по делу о военной деятельности в Никарагуа, так как в нем Суд недвусмысленно признал, что конфликт был международным между США и Никарагуа, но в то же время внутренним между «контрас» и правительством в Манагуа:

«Конфликт между силами «контрас» и силами правительства Никарагуа является вооруженным конфликтом, «не носящим международного характера». Действия «контрас» против никарагуанского правительства относятся к праву, применяемому к такого рода конфликтам, тогда как действия США в Никарагуа и против этой страны подпадают под действие правовых норм, касающихся международных конфликтов» ⁴⁹⁷.

Аналогичным образом МТБЮ справедливо счел, что международный характер вооруженного конфликта, разворачивающегося на одной части территории государства, не обязательно влечет за собой интернационализацию внутреннего конфликта, имеющего место в другой части его территории:

«Международный характер конфликта должен рассматриваться в каждом отдельном случае, то есть в каждом случае нужно будет анализировать факты, относящиеся к делу. То есть из того факта, что внутренний конфликт был признан международным в одной конкретной зоне Боснии, не может быть сделан вывод о международном характере другого внутреннего конфликта, имеющего место в другой ее части» ⁴⁹⁸.

1.118. Когда иностранное вмешательство принимает массированный характер, возможно ли отделить его от внутреннего конфликта, к которому оно как бы прививается? Не правильнее ли полагать, что вмешательство видоизменяет весь конфликт и делает полностью невыполнимым его разграничение?⁴⁹⁹ Так, можно сказать, что во Вьетнаме масштаб иностранных вмешательств придавал бесспорно международный характер гражданской войне между Национальным фронтом освобождения и сайгонским правительством⁵⁰⁰. По этому поводу МККК написал

11 июня 1965 г., обращаясь ко всем сторонам:

«Военные действия, разворачивающиеся на территории Вьетнама как к северу, так и к югу от 17-й параллели, получили в последнее время размах, несомненно придавший им характер

международного конфликта, к которому должна применяться вся совокупность норм гуманитар-

4

ного права» .

Сайгон и Вашингтон ответили на это письмо, заявив о своей готовности применять все Конвенции 1949 г., а Ханой и Национальный фронт освобождения сообщили о своем несогласии по вопросу о применимости Конвенций⁵⁰¹.

В ходе других внутренних вооруженных конфликтов, когда имели место многочисленные случаи иностранного вмешательства, МККК обращался к сторонам с просьбой предоставить жертвам военных действий статус, определенный Женевскими конвенциями, на что стороны обычно соглашались. Так произошло:

— в период после обретения Конго независимости, когда страну раздирали сепаратистские движения и беспорядки, в которых противостояли друг другу конголезцы, бельгийские силы, наемники и войска ООН ⁵⁰²;

— во время войны в Йемене, в которой с 1962 г. противоборствовали законное республиканское правительство при поддержке контингентов Объединенной Арабской Республики и роялистские племена имама, которым помогала Саудовская Аравия⁵⁰³;

— в войне в Камбодже, где с 1970 по 1975 г. кхмерские силы правительства Лон Нола с помощью США и Южного Вьетнама противостояли силам

Королевского правительства национального единства Кампучии, пользовавшимся поддержкой, в частности, Китая и Северного Вьетнама⁵⁰⁴.

Таким образом, вмешательство иностранных государств во внутренний вооруженный конфликт способно интернационализировать последний и повлечь за собой применение (пусть даже теоретическое) всего права войны.

1.119. Однако не всегда это происходит просто. Так, один германский суд вынес заключение о том, что вмешательства Германии в войну в Испании, где сражался «Легион Кондор», недостаточно для того, чтобы счесть Германию стороной в конфликте:

«В любом случае германская поддержка не была в числе основных факторов, приведших к развязыванию гражданской войны. Напротив, еще в октябре 1936 г. германский рейх продолжал рассматривать националистов как мятежников [...] Принимая в расчет эти факты, невозможно считать Германию стороной в гражданской войне в Испании»⁵⁰⁵.

Рассмотрим теперь афганский конфликт с 1978 по 1989 г. Последний, без всякого сомнения, был международным вооруженным конфликтом, хотя бы потому, что СССР оккупировал военными средствами часть территории Афганистана, что, согласно ст. 2, ч. 2, общей для Женевских конвенций 1949 г., влечет за собой применение всей совокупности положений этих Конвенций⁵⁰⁶, а также, среди прочих последствий, является основанием для действий МККК в данном конфликте. Тем не менее когда МККК предлагал свои услуги СССР, последний переадресовывал предложения МККК афганским властям, которые их отклоняли, «указывая, что ситуация в их стране не подпадает под действие Женевских конвенций»⁵⁰⁷.

1.120. Независимо от этих превратностей применения in concreto права вооруженных конфликтов, по-прежнему актуален фундаментальный теоретический вопрос: становится ли такая интернационализация всего внутреннего вооруженного конфликта «объективно» обязательной для сторон, скажем, в силу наличия определенных фактических условий или она зависит от согласия сторон?

Некоторые авторы неявно склоняются к первому варианту решения этой альтернативы, считая, что, достигая определенного уровня, вмешательство извне придает международный характер всему внутреннему конфликту⁵⁰⁸. По их мнению, массированное иностранное вмешательство — подобно царю Мидасу, который превращал в золото все, к чему он прикасался, — автоматически интернационализирует все составляющие конфликта. Однако принятию этого тезиса препятствует то, что он не был кодифицирован в договорном плане и закреплен в судебной практике. Зато есть примеры того, что Международный суд проводил четкое различие между конфликтом, в котором противостоят вмешивающееся иностранное государство и национальное правительство, с одной стороны, и конфликтом между мятежниками и национальным правительством — с другой (см. выше, п. 1.117). Что касается практики, о которой говорилось выше (см. выше, п. 1.118), каждый такой случай, конечно, представляет собой прецедент, однако позволительно задать вопрос, не отражает ли эта практика, скорее, произвольное отступление от нормы, меру ex gratia властей, которые соглашаются применять в одном конкретном случае всю совокупность положений Женевских конвенций, а не opinio juris, то есть «убежденность, что эта практика является обязательной ввиду существования правовой нормы»⁵⁰⁹.

И все же тезис об «объективной» и обязательной интернационализации внутреннего вооруженного конфликта, сопровождающегося многочисленными иностранными вмешательствами, нам кажется приемлемым в силу простых логических соображений. Начиная с того момента, когда иностранное вмешательство достигает определенного уровня, оказывая решающее влияние на продолжение конфликта⁵¹⁰, например в случае посылки войск и предоставления военного снаряжения, разграничение международного конфликта и конфликта внутреннего становится искусственным. И тот, и другой составляют не более чем две стороны одной и той же реальности. При таких условиях утверждать обратное — «непристойно» и «бесчестно», как говорил П. Мертенс по поводу войны в Биафре⁵¹¹.

Действительно, если одна из сторон, участвующих во внутреннем вооруженном конфликте, способна продолжать борьбу исключительно благодаря помощи извне, происходит своего рода слияние этой стороны (неважно, правительство ли это или мятежники, — см. выше, п. 1.115) и помогающего иностранного государства. Это является основанием для придания международного характера отношениям между этой стороной и ее противником на национальном уровне.

1.121. Противоположное решение, то есть проведение различия между немеждународным вооруженным конфликтом и международным вооруженным конфликтом, привело бы к абсурдным последствиям. Как это убедительно продемонстрировали на примере афганского конфликта В. М. Рейзмэн и Дж. Силк, такой подход означал бы, что ситуация, когда одно государство оккупирует другое государство, ставит там марионеточное правительство и предоставляет последнему всю необходимую военную помощь, превращает в немеждународный вооруженный конфликт борьбу, которую население оккупированного государства ведет против марионеточного правительства, являющегося всего лишь инструментом в руках вмешивающегося государства⁵¹².

Кроме этого юридическое разграничение привело бы к тому, что одно и то же действие оказалось бы то разрешенным, то запрещенным в зависимости от того, имеет ли оно место в конфликтных отношениях между противниками, не принадлежащими к одному государству, или между противниками на национальном уровне. Например, комбатант имел бы право на статус военнопленного, будучи взят в плен вмешивающимся государством, и не получал бы такого статуса при захвате противником, принадлежащим тому же государству, что и он, и т. д.

Таким образом, как мы это видели, логика разграничения конфликта на международный и немеждународный приводит к абсолютно алогичным результатам!

В случае афганского конфликта Генеральная Ассамблея ООН неоднократно призывала «стороны в конфликте в полной мере применять принципы и нормы международного гуманитарного права» (резолюция 41/158, 4 декабря 1986 г. [89 — «за», в том числе Бельгия, 24 — против, 36 — воздержались], § 10; резолюция 42/135, 7 декабря 1987 г. [94 — «за», в том числе Бельгия, 22 — против, 31 — воздержались], § 10), не проводя различия между законным правительством, мятежниками и вмешивающимися сторонами. В 1989 г., после вывода советских войск, Генеральная Ассамблея повторила свой призыв — более того, она потребовала «от всех сторон, участвующих в конфликте, соблюдения» не только «Женевских конвенций 1949 г.», но и «Дополнительных протоколов 1977 г.», хотя Афганистан и не являлся участником данных Протоколов; кроме того, вызывает вопросы употребление множественного числа (резолюция 44/161, 15 декабря 1989 г., § 6, консенсус; резолюция 45/174, § 5, 18 декабря 1990 г., консенсус): если конфликт — международный, применяется Дополнительный протокол I, если же конфликт — внутренний, тогда — Протокол II...

Однако, может быть, Генеральная Ассамблея придерживается, как и Международный суд, «дуалистического» видения вооруженного конфликта, в котором имеет место иностранное вмешательство, и рассматривает афганский конфликт одновременно как внутренний и международный в зависимости от качества противостоящих сторон? Жаль, если это так. Мы уже видели, почему.

1.122. Судебная практика МТБЮ исходит из того, что вмешательство иностранной армии во внутренний конфликт интернационализирует последний. По заключению одной из Камер МТБЮ, вмешательство регулярной армии Хорватии в отдельные столкновения, в которых противостояли друг другу в 1993 г. хорватские силы в Боснии и Герцеговине и сербские силы этой страны, придавало международный характер всему конфликту:

«Тогда как из имеющихся доказательств ясно, что HV (хорватская армия) принимала непосредственное участие в конфликте в Мостаре и вокруг него [ссылка опущена], этого нельзя сказать о нападениях HVO (армия хорватов Боснии) на Совичи, Дольяни и Растани [ссылка опущена]. Из этого не следует вывод о неприменимости Женевских конвенций в Совичи/Дольяни и Растани. Нет необходимости доказывать, что войска HV присутствовали в каждом конкретном районе, где предположительно были совершены преступления. Напротив, конфликт между ABIH (вооруженные силы правительства Боснии и Герцеговины) и HVO следует рассматривать в целом, и, если будет сделано заключение о международном характере конфликта ввиду участия войск HV, ст. 2 Устава будет применяться на всей территории конфликта (Tadic Jurisdiction Case, IT-94-1-AR72, 2 Oct. 1995, § 68)»⁵¹³ (курсив автора).

1.123. Резюмируя, скажем, что принцип разграничения конфликта теоретически приемлем, но труднореализуем на практике и может иногда стать источником несообразностей. Поэтому мы склоняемся к тезису общей интернационализации конфликта при наличии иностранного вмешательства.

Уровень, которого иностранное вмешательство должно достичь для того, чтобы повлечь за собой такие последствия, определить непросто. По нашему мнению, он должен считаться достигнутым, когда иностранное вмешательство позволяет стороне, в пользу которой оно осуществляется, продолжать военные действия. На основании этого критерия многие прошлые и нынешние конфликты должны были бы считаться международными в силу имевшего или имеющего место иностранного вмешательства: Афганистан, Ливан, Ангола, Камбоджа, Никарагуа, Югославия, Конго.

1.124. Может быть, данный тезис навлечет на себя критику за то, что он способствует расширению конфликта, поскольку, признавая роль вмешивающегося государства, он мог бы стать основанием для распространения театра военных действий на его собственную территорию. Однако такой вывод был бы результатом смешения jus in bello и jus contra bellum. Признание международного характера конфликта означает лишь более эффективную защиту жертв, а во всем остальном продолжает применяться право дружественных отношений. Поддержание или восстановление мира и прекращение вмешательства не перестают от этого быть обязанностями для всех находящихся в конфликте сторон. Если сторона, являющаяся жертвой вмешательства, распространит военные действия на территорию вмешивающегося государства, законным основанием для этого будет не интернационализация конфликта, а тот факт, что вмешательство, возможно, соответствует критериям вооруженной агрессии в смысле определения, данного ей Генеральной Ассамблеей ООН в резолюции 3314 (XXIX) от 14 декабря 1974 г. Если это не так, сторона — жертва вмешательства должна ограничить свои оборонительные действия собственной территорией. Таким образом, сама по себе интернационализация конфликта не затрагивает общих норм, относящихся к запрету на применение силы и исключениям из этого принципа (см. выше, п. 1.9 и сл.), и, следовательно, интернационализация никак не способствует распространению военных действий.

4. Вооруженный конфликт является внутренним, но в него вмешивается ООН

1.125. Силы ООН могут быть введены в действие во внутреннем вооруженном конфликте на двух основаниях:

— в качестве вооруженной силы, образованной в соответствии со ст. 43-47 Устава (а);

— в качестве силы по поддержанию мира, имеющей полномочия на насильственные действия в рамках некоторых миссий (b).

а) Вооруженные силы ООН (Устав, ст. 43 и сл.)

1.126. Ст. 43 и сл. Устава ООН предусматривают, что государства — члены ООН предоставляют свои вооруженные силы в распоряжение Совета Безопасности на основании соглашений, заключаемых с последним. Данные положения никогда не применялись, так как холодная война между СССР и западными государствами делала невозможным любое соглашение по этому поводу⁵¹⁴.

Эти статьи не были отменены, и исчезновение биполярности мира в начале 1990-х гг. может создать новую динамику, облегчающую их выполнение.

Как бы там ни было, ясно, что если бы такие силы были созданы и действовали бы против третьего государства, конфликт носил бы международный характер, поскольку в нем противостояли бы ООН и это государство, то есть два различных субъекта международного публичного права, являющихся иностранными по отношению друг к другу. Тот факт, что третье государство может быть членом ООН, ничего не меняет, поскольку ООН как международная организация обладает правосубъектностью, отличающейся от правосубъектности составляющих ее государств ⁵¹⁵.

Отсюда следует, что вмешательство ООН в немеждународный вооруженный конфликт, направленное против одной из участвующих в нем сторон, имело бы те же последствия, что и вмешательство третьего государства в этот конфликт (см. выше, п. 1.117).

b) Силы ООН по поддержанию мира

1.127. Силы по поддержанию мира не создаются для осуществления мер принуждения против того или иного государства. Как это неоднократно подчеркивал Международный суд в деле о расходах⁵¹⁶, эти силы в принципе не подпадают под действие главы VII Устава. Речь идет в действительности о вспомогательных органах, создаваемых Генеральной Ассамблеей или Советом Безопасности согласно ст. 22 или 29 Устава, а их развертывание на территории того или иного государства — члена ООН обусловлено согласием этого государства ⁵¹⁷. A priori их мандат не включает в себя применение силы, за исключением случаев необходимой обороны, и состоит или состоял, например, в:

— «обеспечении прекращения военных действий и... наблюдения за соблюдением этого прекращения» между Египтом и Израилем (конфликт в октябре

1956 г.) ⁵¹⁸;

— «обеспечении безопасности. на временной основе на территории Республики

Конго с согласия ее правительства» до восстановления последним своей власти (мятежи и сепаратистские движения в Конго в 1960-1963 гг.)⁵¹⁹;

— «предотвращении возобновления столкновений и. содействии поддержанию и восстановлению закона и порядка и возвращению к нормальным условиям» на Кипре (беспорядки между греками-киприотами и турками-киприотами в 1964 г.)⁵²⁰;

— наблюдении за прекращением огня и «предотвращении возобновления боев» между Египтом и Израилем (конфликт в октябре 1973 г.) ⁵²¹;

— «создании условий мира и безопасности, необходимых для проведения переговоров об общем урегулировании кризиса в Югославии» (югославские конфликты 1992 г.) ⁵²²;

— «содействии прекращению военных действий и поддержании прекращения огня. содействии политическому урегулированию и безотлагательном предоставлении гуманитарной помощи» в Сомали⁵²³.

При всех различиях формулировок мандата, возлагавшегося на силы ООН по поддержанию мира, можно констатировать наличие одного общего пункта во всех этих миссиях: силы ООН посылаются в ту или иную страну не для того, чтобы включиться в конфликт, в котором участвует данное государство, или во внутренний конфликт, разворачивающийся на его территории. Что касается миссии в Конго, в июле 1960 г. было даже недвусмысленно заявлено, что силы ООН «никогда не смогут стать стороной ни в одном внутреннем конфликте, каким бы он ни был» ⁵²⁴ и не могут быть использованы

«для обеспечения того или иного определенного политического решения проблем, подлежащих урегулированию, или для содействия установлению существенного политического равновесия в пользу такого решения» ⁵²⁵.

1.128. Однако в некоторых случаях события вынуждали Совет Безопасности давать силам ООН по поддержанию мира разрешение применять оружие против одной из сторон в конфликте. Так, в Конго в феврале 1961 г. Совет Безопасности призвал силы ООН принять «все соответствующие меры для предупреждения вспышки гражданской войны в Конго», включающие при необходимости «применение силы в качестве крайней меры»⁵²⁶. Затем, в ноябре того же года, Совет Безопасности уполномочил Генерального секретаря

«на принятие энергичных мер, включая, если это необходимо, использование силы»

для задержания военного и полувоенного иностранного персонала, находящегося в Конго и не состоящего в ведении командования ООН⁵²⁷. Кроме того, Совет Безопасности заявил о своей поддержке центральному правительству Конго и призвал к оказанию помощи последнему «в поддержании законности и порядка и государственной целостности» ⁵²⁸.

Именно на основании этих положений войска ООН по поддержанию мира в Конго после множества проволочек применили силу 28 декабря 1962 г. для подавления сепаратистского движения в Катанге, лидер которого Моиз Чомбе сдался

14 января 1963 г. ⁵²⁹

А в Югославии Совет Безопасности прямо уполномочил СООНО на применение вооруженной силы не только для самообороны, но и для обеспечения успеха их миссии против всех, кто пожелал бы этому воспрепятствовать⁵³⁰, в том числе для обеспечения доставки гуманитарной помощи и защиты зон безопасности, учрежденных Советом Безопасности⁵³¹. С течением времени применение таких мер только расширялось⁵³².

Аналогичным образом в Сомали Совет Безопасности дал Генеральному секретарю полномочия на принятие необходимых мер для осуществления операций по оказанию гуманитарной помощи, обеспечению безопасности на всей территории, установлению там власти ЮНОСОМ II и задержанию лиц, ответственных за нападения на соответствующие силы ООН ⁵³³.

Другими словами, во всех рассмотренных случаях Совет Безопасности изменил мандат сил по поддержанию мира, разрешив последним применять оружие — в определенных пределах — против одной или нескольких сторон, участвующих в конфликте. Таким образом, ООН сама становится стороной во внутреннем конфликте, который происходит на территории, где развернуты силы ООН. Эта ситуация вооруженного противостояния между ООН и одной из сторон в конфликте может быть приравнена к ситуации международного вооруженного конфликта, аналогичной ситуациям, описанным выше, где имеет место вмешательство третьих государств (см. выше, п. 1.117 и сл.) или даже сил ООН наподобие тех, что предусмотрены в ст. 43 Устава (см. выше, п. 1.126).

1.129. Высказывалось мнение, что конфликт между ООН и повстанческой или антиправительственной группировкой не должен рассматриваться как международный, ибо так может быть квалифицирован только конфликт между ООН и государственными властями⁵³⁴. Этот тезис возможно принять, только если считать, что правительство является единственной формой существования государства — quod non в случае гражданской войны (см. выше, п. 1.107).

1.130. Однако с применением этих принципов иногда возникают определенные сложности.

В Бельгии суд, который рассматривал обвинения в совершении уголовных преступлений, выдвинутые против бельгийских военнослужащих, входивших в состав бельгийского контингента ЮНОСОМ в 1993 г., должен был вынести заключение относительно обстоятельств, в которых были совершены инкриминируемые этим военнослужащим деяния.

В данном случае речь шла о двух военнослужащих, привлеченных к судебной ответственности за то, что они раскачивали сомалийского ребенка, держа его за руки и за ноги, над раскаленной жаровней. В результате этой странной «игры» ребенок повреждений, насколько нам известно, не получил. Проблема состояла в том, подпадает ли этот случай под действие закона от 16 июня 1993 г. о пресечении военных преступлений, в том числе бесчеловечного или унижающего достоинство обращения, или же охватывался ст. 398 и сл. Уголовного кодекса о намеренном причинении телесных повреждений.

Чтобы закон 1993 г. мог быть применен, необходимо было доказать, что соответствующие деяния были совершены в условиях вооруженного конфликта (международного или нет, поскольку закон пресекает серьезные нарушения Женевских конвенций 1949 г. и обоих Дополнительных протоколов к ним 1977 г., а эти договоры применяются только в период вооруженных конфликтов). Военный трибунал констатировал, что между Сомали и ООН не было вооруженного конфликта, что силы ЮНОСОМ не участвовали в крупномасштабных военных операциях против вооруженных банд, которые выступали скорее как своего рода частные вооруженные формирования, и что ООН не могла быть приравнена к оккупирующей державе. Таким образом, суд пришел к заключению, что ЮНОСОМ не являлся стороной ни в каком международном вооруженном конфликте⁵³⁵.

Это заключение кажется нам крайне спорным в свете условий, существовавших в момент совершения указанных деяний, то есть ситуации беспорядков, в которой Совет Безопасности, действуя на основании главы VII Устава ООН, счел необходимым направить в страну примерно 28 тыс. военнослужащих, получивших разрешение применять оружие для успешного выполнения миссии, направленной, в частности, на восстановление мира и безопасности. Эпизодически имели место столкновения сил ООН с вооруженными бандами, а эти банды и войска ООН принадлежали разным «державам» ⁵³⁶. Кстати, австралийские вооруженные силы исходили из применимости права военной оккупации в Сомали⁵³⁷, а в Италии следственная комиссия по делам военнослужащих, обвиняемых в изнасилованиях и применении пыток в Сомали, воздержалась от вынесения заключения о применимости международного гуманитарного права in casu⁵³⁸.

Тем не менее бельгийский военный трибунал признал, что конфликт, в котором силы по поддержанию мира являлись стороной, имел, по-видимому, международный характер⁵³⁹.

Австралия также считала, что развертывание в Восточном Тиморе контингента численностью 12 600 военнослужащих (ИНТЕРФЕТ) на основании резолюции 1264, принятой Советом Безопасности 15 сентября 1999 г., не подпадает под действие права вооруженных конфликтов, поскольку, по ее мнению, на этой территории не было ни международного, ни немеждународного вооруженного конфликта, индонезийское ополчение не являлось организованными вооруженными силами, контролирующими часть территории, а действия его участников могли быть приравнены к уголовным преступлениям⁵⁴⁰. Приведенная аргументация кажется нам неубедительной⁵⁴¹ в силу применимости права вооруженных конфликтов даже в отсутствие вооруженного сопротивления (см. выше, п. 1.56). Со своей стороны, Новая Зеландия считала себя обязанной применять принципы права вооруженных конфликтов ко всем своим военным операциям «ввиду нечеткости границы между применением и неприменением права вооруженных конфликтов»⁵⁴².

1.131. Если конфликтное отношение между войсками ООН и местными вооруженными силами образует международный вооруженный конфликт, нападение на силы ООН со стороны местных вооруженных формирований, несомненно, представляет собой незаконный акт войны с точки зрения права ООН и резолюций Совета Безопасности, но является ли это нападение незаконным актом войны также с точки зрения права вооруженных конфликтов? Теоретически на этот вопрос следовало бы ответить отрицательно — тем не менее интересно отметить, что преобладает другое мнение. В докладе о нападении на пакистанских солдат сил ООН в Сомали, имевшем место 5 июня 1993 г., профессор Т. Фарер утверждает, что речь идет о преступном акте с точки зрения сомалийского уголовного законодательства и международного права:

«Ни одно деяние по своему характеру лучше не подходит под определение международного

преступления, чем применение силы против военнослужащих ООН с намерением помешать им

исполнять свои обязанности. Такое применение силы ставит под сомнение способность ООН поддерживать международный мир и безопасность, а следовательно — тот минимальный порядок,

7

от которого зависит удовлетворение всех остальных коллективных интересов человечества» .

1.132. Приравнивание к международному вооруженному конфликту конфликтных отношений между ООН и государством или организованной вооруженной группой неявным образом признается в Конвенции ООН от 9 декабря 1994 г. о безопасности персонала ООН и связанного с ней персонала⁵⁴³: это соглашение рассматривает в качестве нарушения международного права всякое нападение, направленное против членов персонала, задействованного в операциях ООН (убийство, похищение, нанесение ранений и т. п.). Однако в Конвенции указывается, что она не применяется

«к операции Организации Объединенных Наций, санкционированной Советом Безопасности в качестве принудительной меры на основании главы VII Устава Организации Объединенных Наций, в которой какой-либо персонал задействован в качестве комбатантов против организованных вооруженных сил и к которой применяется право международных вооруженных конфликтов» (ст. 2, п. 2) (курсив автора).

Другими словами, нападение организованных вооруженных формирований на силы ООН, которым Совет Безопасности поручил осуществить принудительные меры на основании главы VII Устава, как это было в случае использования сил СООНО или ЮНОСОМ (см. выше), не является нарушением по смыслу Конвенции, если эти силы выполняли миссию принудительного характера, и столкновение между формированиями обеих сторон приравнивается к международному вооруженному конфликту.

В принципе именно так и следует рассматривать подобные столкновения, поскольку вооруженную борьбу ведут между собой стороны, каждая из которых обладает международной правосубъектностью (ср. выше, п. 1.128)⁵⁴⁴.

В Конвенции, однако, уточняется, что силы, противостоящие силам ООН, должны быть «организованны» (см. вышеупомянутую ст. 2, п. 2). Более того, поскольку в ней говорится о ситуациях, к которым «применяется право международных вооруженных конфликтов», можно сделать вывод, что силы, с которыми сражаются силы ООН, должны отвечать критериям

«воюющей стороны», являющейся государством или парагосударственным образованием (ср. выше, п. 1.99).

Но если эти нападения совершают вооруженные банды, которые нельзя рассматривать как «воюющую сторону», к ним применяются положения Конвенции. A fortiori это относится к подобным действиям, если они направлены против сил ООН, которые не участвуют в операциях принудительного характера.

Применение Конвенции к такой ситуации не исключает, однако, применения к ней международного гуманитарного права. Иначе говоря, если участники таких нападений на силы ООН не соблюдают применимые нормы, они должны нести ответственность за свои действия, как это предусмотрено не только Конвенцией, но и правом вооруженных конфликтов (см. выше, п. 1.15).

1.132а. В Бюллетене Генерального секретаря ООН «Соблюдение международного гуманитарного права силами ООН» также содержится попытка признать — скорее явным образом, чем неявным — что конфликт между ООН и государством или организованной вооруженной группой приравнивается к международному вооруженному конфликту, поскольку в ст. 8 Бюллетеня говорится, что «лица, прекратившие участвовать в военных действиях в связи с заключением под стражу», имеют право на обращение, которое «не наносит ущерба их правовому статусу [...], как это предусмотрено соответствующими положениями [ЖК III], которые применяются к ним mutatis mutandis: говорить, что ЖК III применяется к лицам, удерживаемым силами ООН, даже если это и не определяет их статус, означает признать международный характер конфликта между силами ООН и стороной, к которой относятся удерживаемые лица. По этому поводу Д. Шрага пишет:

«участие миротворцев в международном вооруженном конфликте стирает различие между международным и внутренним вооруженным конфликтом, если не «интернационализирует» конфликт в целом» ⁵⁴⁵.

1.133. Интересно отметить, что как в случае Югославии, так и в случае Сомали Совет Безопасности ссылался на главу VII Устава⁵⁴⁶. В некотором смысле эта практика опровергает a posteriori толкование, которое Международный суд дал статусу сил по поддержанию мира в заключении по делу о расходах, заявив, что

«операции чрезвычайных сил ООН и сил ООН в Конго не являются принудительными акциями, вписывающимися в рамки главы VII Устава» ⁵⁴⁷.

Это заключение было вынесено 20 июля 1962 г., и, конечно, Международный суд не мог себе представить, что всего через несколько месяцев силы ООН в Конго начнут настоящие военные операции против войск Катанги (28 декабря 1962 г.).

1.134. В заключение скажем, что одного только присутствия сил ООН по поддержанию мира на территории государства, раздираемого немеждународным вооруженным конфликтом, естественно, недостаточно для интернационализации этого конфликта. Так, по мнению Института международного права,

«выражение «вооруженные конфликты», в которых участвуют негосударственные образования, [охватывает и] внутренние вооруженные конфликты, в рамках которых проводятся операции по поддержанию мира» ⁵⁴⁸.

Как и в случае классического межгосударственного конфликта (см. выше, п. 1.95), говорить о международном вооруженном конфликте позволительно, только если имеет место столкновение между силами ООН и одной из сторон в конфликте. К тому же следует отметить, что, если это столкновение порождает международный вооруженный конфликт между ООН и противной стороной, само по себе это столкновение не означает интернационализации всего конфликта, особенно если речь идет о единичном событии.

Только в том случае, если данные столкновения приобретают повторяющийся характер и достигают определенного масштаба, можно считать, как и в случае массированной интервенции третьего государства, что интернационализируется весь внутренний конфликт (см. выше, п. 1.123). И каждый раз вывод должен делаться только для данного конкретного конфликта.

5. Конфликт является национально-освободительной войной

1.135. Национально-освободительные войны составляют категорию вооруженных конфликтов, впервые появившуюся в международном праве 20 декабря 1965 г., когда Генеральная Ассамблея ООН в своей резолюции 2105 (XX) заявила, что

«признает законность борьбы, которую ведут народы, находящиеся под колониальным господством, за осуществление своего права на самоопределение и независимость.».

Мы не будем анализировать здесь юридические последствия признания (проведенного в основном социалистическими странами и государствами третьего мира, притом что западные державы выступали против) законности этой борьбы в плане jus ad bellum, так как нас занимает исключительно jus in bello, для которого безразлична легитимность целей, преследуемых воюющими сторонами (см. ниже, п. 3.1).

1.136. Напротив, непосредственно касается jus in bello тот факт, что через три года Генеральная Ассамблея ООН начала требовать применения — полного или частичного, в зависимости от случаев, — Женевских конвенций 1949 г. к национально-освободительным войнам, которые велись

— в Южной Родезии (A/Res. 2383 (XXIII), 7 ноября 1968 г.; III Женевская конвенция; 2508 (XXIV), 21 ноября 1969 г.: III и IV Женевские конвенции; 2547A (XXIV), 11 декабря 1969 г.: «соответствующие Женевские конвенции», и т. д.);

— на территориях, управляемых Португалией (A/Res. 2395 (XXIII), 29 ноября 1968 г.:

III Женевская конвенция; 2547A (XXIV), 11 декабря 1969 г.: III и IV Женевские конвенции; 2707 (XXV), 14 декабря 1970 г.: idem и Протокол 1925 г.; и т. д.);

— в Южной Африке (A/Res. 2396 (XXIII), 2 декабря 1968 г.; 2547A (XXIV), 11 декабря 1969 г.: III Женевская конвенция; и т. д.);

— в Намибии (A/Res. 2547A (XXIV), 11 декабря 1969 г.; 2678 (XXV), 9 декабря 1970 г.: III и IV Женевские конвенции; и т. д.).

От признания применимости Женевских конвенций 1949 г. к национальноосвободительным войнам до признания того, что эти войны являются международными вооруженными конфликтами — всего один шаг. Этот шаг был сделан сначала Генеральной Ассамблеей ООН в резолюции 3103 (XXVIII) от 12 декабря 1973 г. (83 — за, 13 — против, 19 — воздержались), а затем в 1974 г. Вторым комитетом на Дипломатической конференции по вопросу о подтверждении и развитии международного гуманитарного права, применяемого в период вооруженных конфликтов (70 — за, 21 — против и 13 — воздержались), и, наконец, в 1977 г. той же Дипломатической конференцией на пленарном заседании при 87 голосах — за, 1 — против и 11 воздержавшихся⁵⁴⁹.

1.137. Эта норма, особенно в первое время, вовсе не воспринималась единодушно, а являлась предметом классического противостояния между социалистическими странами и странами третьего мира, с одной стороны, и западными державами — с другой. Мы не будем вдаваться в детали этого разногласия и просто напомним, что западные страны критиковали эту норму за то, что она:

— превращает внутренние по своей сути конфликты в международные вооруженные конфликты;

— возлагает слишком трудные юридические обязательства на национальноосвободительные движения, учитывая их реальные возможности и используемые ими методы борьбы;

— вводит теорию справедливой войны в jus in bello, тогда как последнее индифферентно к законности преследуемых целей;

— применима к чисто переходному и временному явлению.

Мы не будем анализировать эти аргументы, которые не были убедительными, поскольку сторонники нормы без труда их опровергли⁵⁵⁰. Во всяком случае подобные аргументы не смогли остановить «ход истории», и сегодня эта норма является составной частью международного права. К тому же целый ряд государств, занявших первоначально негативную позицию в ее отношении, впоследствии признал эту норму, о чем свидетельствует значительное уменьшение между 1974 и 1977 г. числа голосов, поданных против, и воздержавшихся.

1.138. В связи с применением данной нормы возникают два вопроса:

— Какие войны подпадают под действие этой нормы? (а)

— Какие государства и национально-освободительные движения связаны этой нормой? (b)

а) Национально-освободительные войны, рассматриваемые

в резолюции 3103 (XXVIII) и ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I

1.139. Национально-освободительные войны, подпадающие под действие вышеуказанных положений, — это войны, которые народы ведут против:

— колониального господства;

— иностранной оккупации;

— расистских режимов.

По этому поводу возникают и два дополнительных вопроса:

— Какие народы борются против колониального господства, иностранной оккупации и расистских режимов? (1)

— Когда имеет место «борьба», а когда — «вооруженный конфликт»? (2)

1) Народы, борющиеся против колониального господства, иностранной оккупации и расистских режимов

1.140. В той мере, в какой ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I определяет как международные вооруженные конфликты национально-освободительную борьбу, ведущуюся «в осуществление своего [народов] права на самоопределение, закрепленного в Уставе Организации Объединенных Наций и Декларации о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций», это положение указывает, что именно в праве Организация Объединенных Наций должна искать определение борьбы и народов, которые ее ведут. Проведем такие изыскания для трех категорий народов, которых касается резолюция 3103 (XXVIII) и ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I.

отделенные от государств-противников в результате Второй мировой войны, территории, добровольно принявшие режим опеки), дело обстоит иначе с неавтономными территориями, определение которых исходит из практики Генеральной Ассамблеи ООН. Эта практика показывает, что считаются неавтономными (несамоуправляющимися) территории, которые отвечают определенным материальным критериям, приведенным в принятой Генеральной Ассамблеей ООН

15 декабря 1960 г. резолюции 1541 (XV) о «Принципах, которыми государства — члены Организации должны руководствоваться при разрешении вопроса о том, обязаны ли они передавать информацию, предусмотренную в ст. 73 Устава». Эти критерии в основном состоят в существовании «территорий, которые географически расположены отдельно и отличаются в этническом и/или культурном отношениях от управляющей ими страны» (принцип IV), а также в существовании ситуации, когда данные территории поставлены «произвольно. в положение или статус подчинения» (принцип V).

Конкретно неавтономные территории занесены в список, составленный еще в 1946 г. Генеральным секретарем Организации Объединенных Наций на основе ответов, добровольно данных государствами — членами ООН на вопрос, к каким территориям применяется ст. 73 (ср. A/Res. 144 (II) от 3 ноября 1947 г.). Впоследствии, исходя из критериев общего характера, определенных в резолюции 1541 (XV), Генеральная Ассамблея на основании общих критериев, сформулированных в резолюции 1541 (XV), автоматически добавила к списку неавтономных территорий другие территории, такие как португальские (A/Res. 1542 (XV), 15 декабря 1960 г.), и испанские (ibid.) колонии, а также Южную Родезию (A/Res. 1747 (XVI), 28 июня 1962 г.) и Новую Каледонию (A/Res. 41/41 A, 2 декабря 1986 г.)⁵⁵¹.

Таким образом, народы, населяющие эти территории, рассматриваются как народы колоний, и, когда они прибегают к вооруженной борьбе, чтобы положить конец колониальному правлению, эта борьба является национальноосвободительной войной, подпадающей под действие резолюции 3103 (XXVIII) и ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I.

1.142. Среди территорий, фигурировавших в списке в 1992 г.⁵⁵², отметим, в частности, Западную Сахару и Тимор. Однако если на обеих этих территориях и имела место освободительная борьба, зачисление этих территорий в категорию неавтономных все же несло в себе некую двусмысленность, поскольку колониальные державы, управляющие этими территориями, то есть Испания и Португалия, никаких властных функций там больше не осуществляли. Тем не менее Генеральная Ассамблея ООН продолжала считать эти территории «неавтономными», а это означало, что Генеральная Ассамблея все еще считала данные территории колониями либо Испании и Португалии, либо Марокко и Индонезии!

Ни одно из этих решений, очевидно, не может быть признано удовлетворительным, так как оба противоречат действительности, которая состоит в том, что Испания и Португалия более не управляют этими территориями, а Марокко и Индонезия не были колониальными державами в обычном значении слова «колониальный». И все же Генеральная Ассамблея считала эти территории неавтономными, из чего следует, что военные действия, которые там шли, приравнивались к национально-освободительным войнам, подпадающим под действие рез. 3103 (XXVIII) или ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I.

Сегодня проблема стоит только для Западной Сахары, да и то лишь в теоретическом плане, поскольку Тимор обрел независимость 20 мая 2002 г., в то время как Западная Сахара с 1991 г. находится в состоянии прекращения огня, контролируемом силами МООНРЗС⁵⁵³ до решения вопроса о статусе этой территории.

Будет ли означать допущение, что квалификация в качестве неавтономной территории является результатом некорректного употребления терминологии, неприменимость вышеупомянутых положений к конфликтам, продолжающимся на этих территориях? По нашему мнению, эти конфликты все же подпадают под их действие, однако не столько в качестве борьбы против колониальной державы, сколько как борьбы против иностранной оккупации (см. ниже).

ii) Народы, борющиеся против иностранной оккупации

1.143. Резолюция 3103 (XXVIII) не проводит четкого различия между этими народами и народами, борющимися против колониального господства, поскольку в п. 3 этой резолюции говорится о «борьбе народов против колониального и иностранного господства». Так как на Генеральной Ассамблее не было сказано ничего, что могло бы помочь определить реалию или реалии, обозначенные выражением «колониальное и иностранное господство» (курсив автора), остается только предположить, исходя из контекста того времени, что на самом деле государства имели в виду только «колониальное господство», а слова «и иностранное» добавлены просто в целях усиления, чтобы подчеркнуть, что оно идет извне. Нашлось все же одно государство — им оказалась как раз Индонезия — которое провело различие между понятием колониального господства и понятием иностранного господства. Проголосовав за проект резолюции, Индонезия сформулировала

«оговорку относительно выражения «иностранное господство», оставляющего место для толкований, способных нанести ущерб единству молодых государств» ⁵⁵⁴.

1.144. В материалах Дипломатической конференции по вопросу о подтверждении и развитии международного гуманитарного права, применяемого в период вооруженных конфликтов, также не содержится никаких указаний о том, как надо различать эти два понятия. Чувствуется, что когда социалистические государства и страны третьего мира предложили приравнять национально-освободительные войны к международным вооруженным конфликтам, они, в первую очередь, имели в виду борьбу против колониализма. Действительно, в первых предложениях говорилось о «колониальном и иностранном господстве» и праве народов на самоопределение *. Необходимость приравнять конфликты, вписывающиеся в эти рамки, к международным вооруженным конфликтам, обосновывалась иностранной природой колониализма, что всячески подчеркивалось — посредством таких выражений, как «различные народы», вторжение или господство, осуществляемое «иностранными группами» или армиями, пришедшими «из Европы», и т. д.⁵⁵⁵

Текст был уточнен в результате сделанной группой латиноамериканских стран поправ-ки⁵⁵⁶, которая, в свою очередь, на сессии стала предметом дополнительной поправки Индии ⁵⁵⁷: конфликты, которых она касалась, были борьбой «против колониального господства и иностранной оккупации» (курсив автора). Протокол заседания и доклад комиссии не разъясняют сути внесенных изменений⁵⁵⁸. И хотя создается впечатление, что борьба против иностранной оккупации становится категорией, отличной от борьбы против колониального господства, все же сохраняется некая двусмысленность. Тот факт, что предлог «против» повторяется перед словами «расистских режимов» и не повторяется перед словами «иностранной оккупации», может снова создать впечатление, что «колониальное господство» и «иностранная оккупация» — синонимичные и взаимозаменяемые выражения, призванные усиливать друг друга и охватывающие всего одну реалию: колониальную оккупацию.

Однако такому толкованию противоречит тот факт, что право не любит избыточности, а каждому слову должно быть присвоено одно присущее ему значение. Может быть, эта констатация в меньшей мере относится к резолюциям Генеральной Ассамблеи ООН, где государства охотно пользуются выспренним слогом с многочисленными повторами, но так должно быть в договорах — таких, например, как Дополнительный протокол I, текст которого «должен толковаться добросовестно, в соответствии с обычным значением, которое следует придавать терминам договора» (Венская конвенция о праве международных договоров, 23 мая 1969 г., ст. 31, п. 1).

1.145. Заметим, что на доктринальном уровне никогда не возникало вопросов по этому поводу⁵⁵⁹, настолько казалось самоочевидным, что борьба против иностранной оккупации выделялась в особую форму национально-освободительных войн. Действительно, различные авторы говорят о «трех категориях, перечисленных в ст. 1, п. 4»⁵⁶⁰, или о «трех четко обозначенных ситуациях», подпадающих под действие данного положения⁵⁶¹, или об «определенной трилогии» ⁵⁶², или о «трех видах национально-освободительных войн, рассматриваемых в ст. 1»⁵⁶³.

В более конкретном плане Д. Шиндлер справедливо отмечает, что выражение «иностранная оккупация» относится к определенной ситуации, которая не совпадает ни с «колониальным господством», ни с классической военной оккупацией — иначе было бы бесполезно об этом упоминать, поскольку военная оккупация уже предусмотрена в Гаагском положении 1907 г. и в ст. 2, ч. 2, общей для всех четырех Женевских конвенций 1949 г. Таким образом, выражение «иностранная оккупация», которой касается ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I, охватывает все случаи оккупации, не вписывающиеся четко в сферу применения вышеупомянутой ст. 2, ч. 2, общей для четырех Женевских конвенций. Речь, следовательно, идет о таких случаях, как оккупация Намибии ЮАР, оккупация Западной Сахары Марокко либо оккупация «тех частей Палестины, которые не находятся под военной оккупацией Израиля, а являются частью государства Израиль»⁵⁶⁴, или, наконец, строительство населенных пунктов для поселенцев в ущерб местному населению Южной Родезии⁵⁶⁵.

По мнению Дж. Маллейна, борьба, которую ведет народ Палестины, также является национально-освободительной войной, входящей в эту категорию, потому что она направлена против «иностранного господства» ⁵⁶⁶. Действительно, Генеральная Ассамблея ООН недвусмысленно приравняла эту борьбу к национально-освободительным войнам, ведущимся народами во исполнение своего права на самоопределение ⁵⁶⁷. Во всяком случае борьба, которую Организация освобождения Палестины (ООП) ведет на «оккупированных территориях», представляется одновременно как движение сопротивления иностранному государству и как составляющая международного вооруженного конфликта, который продолжается между Израилем, с одной стороны, и Ливаном, Сирией и Иорданией — с другой. На этом основании борьба, ведущаяся ООП, подпадает под действие всей совокупности права вооруженных конфликтов (см. выше, п. 1.95).

Наконец, в более общем плане Б. Циммерман пишет:

«выражение «иностранная оккупация». охватывает случаи частичной или полной оккупации

той или иной территории, возведение которой в ранг государства еще не закончено» ⁵⁶⁸.

Следовательно, можно заключить, что борьба против иностранной оккупации имеет свою специфику по сравнению с борьбой против колониального господства, причем и та, и другая подпадают под действие резолюции 3103 (XXVIII) и ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I.

iii) Народы, борющиеся против расистских режимов

1.146. Если ссылаться на практику Организации Объединенных Наций, надо заметить, что до сегодняшнего дня квалифицировались как «расистские» два режима. Прежде всего это Южно-Африканский Союз, ставший уже 8 декабря 1946 г. предметом озабоченности Генеральной Ассамблеи ООН, выраженной в резолюции 44 (1). Его политика «апартеида» была впервые квалифицирована Генеральной Ассамблеей как политика «расового обособления» в резолюции 395 (V) от 2 декабря 1950 г. В ту предзакатную эпоху колониализма ООН интересовалась исключительно обращением с лицами индийского происхождения, подвергавшимися дискриминации в Южно-Африканском Союзе, однако с тех пор критика расистского режима ЮАР распространилась на положение всего небелого населения этой страны и масштабы осуждения непрерывно росли со стороны как Генеральной Ассамблеи, так и Совета Безопасности⁵⁶⁹. Отметим, что с 1990 г. южноафриканское правительство встало на путь отмены апартеида⁵⁷⁰ и что этот процесс привел к свободным и демократическим выборам в апреле 1994 г.⁵⁷¹

Южная Родезия — второй из осуждаемых ООН расистских режимов. Действительно, сразу же после того, как губернатор Ян Смит провозгласил 11 ноября 1965 г. так называемую независимость этой территории, Совет Безопасности в своей резолюции 216 (1965) призвал государства «не признавать незаконный режим расистского меньшинства в Южной Родезии». Затем осуждение этого режима как «расистского режима меньшинства» неуклонно усиливалось вплоть до 1979 г., когда Великобритания смогла снова взять под контроль управление этой территорией (см. резолюцию Совета Безопасности 460 от 21 декабря 1979 г.) и привести данную страну к независимости в 1980 г.

Поскольку Южная Родезия и ЮАР являлись расистскими режимами, а также поскольку Генеральная Ассамблея ООН признавала существование на этих территориях национально-освободительной войны (см. выше, п. 1.118), эта война представляла собой международный вооруженный конфликт по смыслу ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I или резолюции 3103 (XXVIII).

1.147. Вполне логично было задать себе вопрос, не входит ли также в эту категорию национально-освободительных войн борьба, которую ведет народ Палестины, поскольку в своей резолюции 3379 (XXX) от 10 ноября 1975 г. Генеральная Ассамблея ООН сочла, «что сионизм является формой расизма» ⁵⁷².

Следует, однако, сделать оговорку, отметив, что данная квалификация относилась в большей степени к доктрине, чем к государству (хотя и было просто поставить знак равенства между первой и вторым). В отличие от того, как это происходило с ЮАР и Южной Родезией, данная квалификация впоследствии практически никогда не повторялась (разве что в ЮНЕСКО, 17 декабря 1975 г.) и в конечном счете была аннулирована 16 декабря 1991 г. резолюцией 46/86 (111 — «за», 25 — против, 13 — воздержались), в которой Генеральная Ассамблея «принимает решение отменить постановление, содержавшееся в ее резолюции 3379 (XXX) от 10 ноября 1975 г.». Как бы там ни было, нами уже установлено, что в целях настоящего анализа приравнивание борьбы палестинского народа к международному вооруженному конфликту оправдано либо на основании того, что это — война, ведущаяся против иностранной оккупации (см. выше, п. 1.145), либо на основании того, что она является составляющей международного вооруженного конфликта, который продолжается между Израилем, с одной стороны, и Ливаном и Сирией — с другой (см. выше, п. 1.95).

2) Вооруженный характер освободительной борьбы

1.148. Борьба некоторых народов за осуществление своего права на самоопределение более напоминает спорадические насильственные действия, чем настоящие вооруженные конфликты. Так обстоит дело с борьбой ФЛНКС в Новой Каледонии и даже с борьбой ООП против Израиля. Правда, во втором случае вопрос о квалификации не возникает, так как Генеральная Ассамблея признала, что ООП ведет против Израиля национальноосвободительную войну (см. выше, п. 1.145). Проблема эта встает только в случае народов, чье право на самоопределение было признано Организацией Объединенных Наций, однако борьба, которую они ведут, не была квалифицирована ООН как национальноосвободительная война. В связи с этим возникает вопрос: нужно ли, чтобы такая борьба достигла определенной степени интенсивности для того, чтобы подпадать под действие ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I или резолюции 3103 (XXVIII), как это предусмотрено для немеждународных вооруженных конфликтов, которых касается Дополнительный протокол II (см. выше, п. 1.70)? Или же, наоборот, нужно совсем немного условий для того, чтобы такая борьба была приравнена к международному вооруженному конфликту, как в случае классических межгосударственных конфликтов (см. выше, п. 1.56)?

1.149. По этому пункту Австралия и Великобритания заявили на Дипломатической конференции по вопросу о подтверждении и развитии международного гуманитарного права, применяемого в период вооруженных конфликтов, что вооруженный конфликт, подпадающий под действие ст. 1, п. 4, должен достигнуть уровня «высокой интенсивности» ⁵⁷³ или по крайней мере уровня интенсивности, соответствующего тому, который требуется для применения Дополнительного протокола II ⁵⁷⁴.

Однако в отличие от последнего ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I, впрочем, как и резолюция 3103 (XXVIII), не содержит никаких требований относительно минимального уровня интенсивности, которого должен достигать вооруженный конфликт. Зато, как справедливо указывает Д. Шиндлер, из ст. 43 и 96, п. 3, Дополнительного протокола I вытекает следующее: чтобы подпадать под действие Протокола, национально-освободительное движение должно обладать определенным уровнем организованности и «только власть, осуществляющая минимальный объем властных функций, может удовлетворить этим требованиям» ⁵⁷⁵ (то есть требованиям ст. 43 и 96, п. 3). Именно это, по-видимому, утверждает Бельгия в своем толковательном заявлении № 7, приложенном к ее ратификационной грамоте Дополнительного протокола I:

«Что касается ст. 96, п. 3, бельгийское правительство считает, что заявление, имеющее последствия, описанные в п. 3 ст. 96, может исходить только от власти, которая, по крайней мере,

a) признана соответствующей региональной межправительственной организацией, и

b) действительно представляет народ, участвующий в вооруженном конфликте, характеристики которого ясно и четко соответствуют определению, данному в ст. 1, п. 4, и толкованию осуществления права на самоопределение, сформулированному в момент принятия Протокола» ⁵⁷⁶.

Другими словами, только при наличии национально-освободительного движения, удовлетворяющего условиям, касающимся организованности и внутренней власти, любое военное действие, совершенное им или против него, подпадает под действие ст. 1, п. 4⁵⁷⁷. Преимуществом этого вывода является то, что он согласуется с понятием классического межгосударственного вооруженного конфликта, где порог применимости Женевских конвенций и Дополнительного протокола I чрезвычайно низок, в результате чего ситуация насильственной оккупации той или иной территории, даже без боя, подпадает под действие этих соглашений (см. выше, п. 1.51).

Следствием этой концепции является то, что простая оккупация той или иной территории колониальным, иностранным или расистским правительством подпадает под действие Дополнительного протокола I или резолюции 3103 (XXVIII), если на этой территории существует организованное и структурированное национальноосвободительное движение, которое осуществляет определенный объем властных функций, способно представлять местное население и ведет борьбу против вышеупомянутого правительства. В рамках этой ситуации подобная борьба становится фактом, как только имеет место применение силы или даже любого незаконного средства противодействия.

b) Государства и национально-освободительные движения, связанные обязательствами, вытекающими из резолюции 3103 (XXVIII) и ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I

1.150. Определив, каких конфликтов касается норма, относящаяся к интернационализации национально-освободительных войн, мы должны теперь ответить на вопрос, какие государства и какие национально-освободительные движения связаны этой нормой, проводя различие между юридическим значением последней для государств (1) и ее юридическим значением для национальноосвободительных движений (2).

1) Юридическое значение нормы для государств

1.151. Тут следует различать три гипотетических случая, в зависимости от условий. Например, государства, столкнувшиеся с национально-освободительной войной:

— признали резолюцию 3103 (XXVIII) (i);

— являются участниками Дополнительного протокола I (ii);

— не связаны обязательствами, вытекающими из какого-либо из вышеназванных документов (iii).

i) Государства признали резолюцию 3103 (XXVIII)

1.152. Эта ситуация касается всех 83 государств, которые проголосовали 12 декабря 1973 г. за данную резолюцию и, следовательно, связаны сформулированными в ней нормативными предписаниями *. Эти государства обязаны применять в национально-освободительной борьбе «Женевские конвенции 1949 г. и другие международные договоры». Однако возникает вопрос: необходимо ли официальное присоединение государств к этим актам?

По правде говоря, такая обязанность нигде не упоминается ни прямо, ни косвенно в резолюции 3103, из чего можно сделать вывод, что данные документы непосредственно становятся юридически значимыми для государств, проголосовавших за резолюцию 3103, и применяются ipso jure, без всяких иных формальностей, к национально-освободительным войнам, с которыми данные государства могли бы столкнуться.

Этот вывод соответствовал бы возможности для государств быть связанными обязательствами, вытекающими из Женевских конвенций 1949 г. и Дополнительного протокола I, путем простого признания содержащихся в них положений, согласно ст. 2, ч. 3, in fine, общей, Женевских конвенций и ст. 1, п. 3, Дополнительного протокола I, в сочетании с предыдущим.

Отметим, что в любом случае вопрос о присоединении государств к Женевским конвенциям 1949 г. носит вполне академический характер, поскольку Женевские конвенции уже связывают почти все государства международного сообщества.

ii) Государства являются участниками Дополнительного протокола I

1.153. Мы здесь исходим из гипотезы, что данные государства не признали резолюцию 3103, иначе это относилось бы к предыдущему случаю.

В рамках же настоящей гипотезы государства и национально-освободительные движения связаны в своих взаимоотношениях ст. 1, п. 4, только в том случае, если и те, и другие согласились быть связанными Протоколом I, первые — согласно ст. 93 и 94, а вторые — на основании ст. 96, п. 3.

Эта возможность, предоставленная национально-освободительным движениям, принять на себя обязательства не только по Дополнительному протоколу I (и, следовательно, быть связанными всеми четырьмя Женевскими конвенциями 1949 г. на основании ст. 96, п. 3, Протокола I), но и по Конвенции ООН 1980 г. о запрещении или ограничении применения конкретных видов обычного оружия, которые могут считаться наносящими чрезмерные повреждения или имеющими неизбирательное действие (Приложение А, ст. 7, п. 4), является логическим следствием приравнивания национально-освободительных войн к международным вооруженным конфликтам: считается, что в последних противостоят друг другу «державы» — обобщающий термин, который может означать и общности, иные, чем государства stricto sensu⁵⁷⁸.

Следует, однако, повторить: тот факт, что национально-освободительное движение связывает себя Дополнительным протоколом I, обязывает его противника соблюдать соответствующие положения в их конфликтных отношениях только в том случае, если он сам является участником этого Протокола ⁵⁷⁹. Это логично, как, к сожалению, логична и позиция государств, в которых идет национально-освободительная война: они вряд ли захотят присоединиться к Дополнительному протоколу I⁵⁸⁰ (см. ниже).

iii) Государства не связаны ни резолюцией 3103 (XXVIII), ни Дополнительным протоколом I

1.154. Можно ли считать, что национально-освободительные движения, борющиеся против государств, которые формально не связаны этими договорами (например, Израиль или Марокко), не могут ссылаться в отношении этих государств на международный характер своей борьбы, но могут требовать применения Женевских конвенций 1949 г., которые данные государства ратифицировали? По-видимому, есть два способа обосновать это требование.

1° Можно было бы доказать, что интернационализация национально-освободительных войн — обычная норма, выкристаллизовавшаяся в резолюциях Генеральной Ассамблеи ООН и на Дипломатической конференции по вопросу о подтверждении и развитии международного гуманитарного права, применяемого в период вооруженных конфликтов. И если государство, которому нужно противопоставить данную норму, согласилось с последней в одной из этих инстанций, то соответствующая норма носит для него обязательный характер. Например, Марокко проголосовало сначала в Шестой комиссии Генеральной Ассамблеи за проект резолюции⁵⁸¹, ставший впоследствии резолюцией 3103 (XXVIII) на пленарной Ассамблее (в момент второго голосования Марокко не было представлено), а затем на Дипломатической конференции за ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I⁵⁸². Таким образом, позволительно утверждать, что эта норма имеет юридическое значение для Марокко в качестве обычая для случая конфликта в Западной Сахаре.

Однако для Индонезии в случае Тимора доказать это было бы труднее. Хотя она и голосовала тоже за вышеуказанные тексты, но на Генеральной Ассамблее сформулировала свою поправку относительно иностранной оккупации (см. выше, п. 1.143), а на Дипломатической конференции по вопросу о подтверждении и развитии международного гуманитарного права, применяемого в период вооруженных конфликтов, уточнила, что национальноосвободительные движения, подпадающие под действие ст. 1, п. 4, Дополнительного протокола I, — это только те движения, «которые уже были признаны соответствующими региональными межправительственными организациями, такими как Организация африканского единства или Лига арабских государств»⁵⁸³. Так как, насколько мы знаем,

ФРЕТИЛИН (Революционный фронт за независимость Восточного Тимора) не был признан ни одной азиатской региональной организацией, утверждения относительно международного характера борьбы, которую это движение вело до 1999 г., когда ему удалось добиться отсоединения от Индонезии, не имели юридического значения для этой страны.

2° Можно представить себе присоединение к Женевским конвенциям 1949 г. национально-освободительного движения в качестве «державы», которая «принимает и применяет их положения» согласно общей ст. 2, ч. 3. Некоторые авторы подчеркивали эту законную возможность на основании того, что:

— термин «держава» может охватывать иные властные структуры, чем государство. Так, в случае гражданской войны повстанцы могут выступать как власть при наличии определенных фактических критериев, позволяющих признать их в этом качестве⁵⁸⁴. A fortiori именно таким образом обстоит дело в случае национально-освободительной войны, которую большинство государств считает международным вооруженным конфликтом, особенно если такая война ведется против колониального или иностранного государства, когда к различию правосубъектности двух народов добавляется различие территории;

— допустима аналогия с формулировкой «.к лицам из состава определенных сил. ссылающимся на свою принадлежность к правительству или другой власти, не признанным удерживающей в плену державой» (курсив автора); эта квалификация могла бы применяться и к национально-освободительному движению⁵⁸⁵;

— существует практика заявлений о признании Женевских конвенций негосударственными общностями. Такие заявления были сделаны Исполнительным комитетом Еврейского агентства Палестины и Vaad Leumi, Верховным арабским комитетом и генеральным секретарем Лиги арабских государств в 1948 г., Временным правительством Алжирской Республики в 1960 г., южновьетнамским Временным революционным правительством в 1974 г.⁵⁸⁶, ООП в 1982 г.⁵⁸⁷ (и в 1989 г., но уже в качестве представителя Палестинского государства) (см. ниже, п. 1.212). Действительно, некоторые из государств, затронутых такими присоединениями, оспаривали последние, однако большинство других государств-участников на них никак не отреагировало, что может быть истолковано как молчаливое согласие с этой практикой⁵⁸⁸.

Таким образом, оказывается возможным обосновать юридическое значение нормы интернационализации национально-освободительных войн для государств, которые не признали официально резолюцию 3103 (XXVIII) и не присоединились к Дополнительному протоколу I, если можно доказать, что они в той или иной форме признали — неявно или путем молчаливого согласия — данную норму. Если же нет, применяется правило «систематического возражения»⁵⁸⁹, и тогда соответствующие государства этими нормами не связаны.

2) Юридическое значение нормы

для национально-освободительных движений

1.155. Юридическое значение для национально-освободительного движения нормы интернационализации войны, которую оно ведет, — вопрос академический, поскольку, как правило, признание ее международного характера отвечает пожеланиям этого движения⁵⁹⁰. Требуя такой интернационализации в ООН и на Дипломатической конференции, социалистические государства и страны третьего мира всего лишь выражали соответствующее требование национально-освободительных движений.

1.156. Значит ли это, что любое национально-освободительное движение способно пользоваться ст. 96, п. 3, Дополнительного протокола I и ст. 7, п. 4, Конвенции ООН 1980 г. и ссылаться на это в отношениях с государствами — участниками этих договоров? Данные положения не дают четкого ответа на этот вопрос. Если они и предусматривают, что национально-освободительное движение должно представлять народ, от имени которого оно ведет борьбу, критерии этой репрезентативности не уточняются. Следовательно, мы можем предложить некоторые показатели, но нужно помнить, что ни один из них не имеет юридической силы: реальность существования движения, территориальное укоренение, признание соответствующей региональной организацией, интенсивность борьбы, контроль территории и т. д.

Другим критерием, дающим тому или иному национально-освободительному движению право ссылаться на Дополнительный протокол I или Конвенцию ООН 1980 г. в отношениях с государством-участником, мог бы стать факт обладания национальноосвободительным движением вооруженными силами, подчиняющимися внутренней дисциплинарной системе, как это предусмотрено ст. 43 Дополнительного протокола I для определения статуса комбатанта⁵⁹¹.

1.157. На практике та или иная освободительная война признается Организацией Объединенных Наций в том случае, когда данная война достигла высокого уровня интенсивности, а это возможно, только если национально-освободительное движение пользуется значительной поддержкой населения⁵⁹². Таким образом, оно удовлетворяет требуемому критерию репрезентативности.

Тот факт, что такую войну могут вести одновременно несколько движений, не означает их меньшей репрезентативности: естественно, разные группы населения способны породить различные движения. В этом случае все движения должны иметь возможность в равной степени ссылаться на Протокол в отношении государства, против которого они ведут борьбу. Это диктуется интересом жертв. Такой интерес — не просто гуманитарный лозунг, а юридическая обязанность, вытекающая как из духа договоров, регулирующих вооруженные конфликты, так и из буквального понимания задач, поставленных в этих документах, а именно «защиты жертв международных вооруженных конфликтов» (заголовок Дополнительного протокола I и третья мотивировка преамбулы). Это является юридическим обоснованием для широкой открытости Дополнительного протокола I для национально-освободительных движений.

1.158. В заключение скажем, что интернационализация национально-освободительных войн ограничилась тремя категориями конфликтов, по поводу которых, впрочем, говорилось, что речь идет о, так сказать, вымирающих видах (см. выше, п. 1.119). Означает ли это, что имевший место гуманитарный прогресс был скорее кажущимся, чем реальным?

Действительно, войны против колониальных и расистских правительств исторически обречены на исчезновение вместе с режимами, которые их вызывали⁵⁹³. А вот по поводу иностранной оккупации, способной видоизменяться, утверждать подобное было бы рискованно. Понятие это эволюционирует: если сегодня такой конфликт, как конфликт в Курдистане, не вписывается в категорию национальноосвободительных войн ⁵⁹⁴, вовсе нельзя поручиться за то, что однажды он не будет в нее включен. Для этого достаточно было бы рассматривать турецкую, иракскую и иранскую администрации как формы иностранной оккупации. Тот факт, что ст. 1, п. 4, ДП I содержит неявную ссылку на право, а следовательно, и на практику Организации Объединенных Наций, позволяет рассматривать возможность такой эволюции. Если когда-нибудь ООН квалифицирует курдский конфликт как национально-освободительную войну, он войдет ipso jure в сферу применения ст. 1, п. 4.

Пример квалификации 1986 г. Новой Каледонии как неавтономной территории иллюстрирует эту возможность. Конечно, Генеральная Ассамблея не пошла на то, чтобы усматривать в ФЛНКС национально-освободительное движение, но если бы на этой территории развернулась вооруженная борьба, вовсе не исключено, что она была бы тогда приравнена к национально-освободительной войне, что свидетельствует о потенциале этой нормы, гораздо менее «закрытой», чем это может показаться a priori ⁵⁹⁵.

6. Вооруженный конфликт — война за отделение

1.159. Ввиду отсутствия квалификации по этой гипотезе нижеследующий анализ носит преимущественно доктринальный и прогностический характер.

Следует проводить различие между сепаратистским движением и национально-освободительной войной: в последней противоборствуют колониальное или иностранное правительство и народ, чьей территорией оно управляет и чье право на самоопределение было признано Организацией Объединенных Наций (см. выше, п. 1.140 и сл.). В войне за отделение противостоят друг другу правительство того или иного государства, с одной стороны, и, с другой — население части территории этого государства, которое желает от него отделиться. Отличие от народа, который ведет национально-освободительную войну, состоит в том, что ООН не признает за населением, желающим отделиться, права на подобное отделение.

Тем не менее война за отделение может, как и национально-освободительная война, приобрести международный характер, при условии, что отделение действительно произошло.

1.160. Если отделение не свершилось, юридический статус воюющих сторон аналогичен тому, который имеют стороны в немеждународном вооруженном конфликте, и они связаны только нормами, применимыми к последнему (см. выше, п. 1.64 и сл.).

Если же отделение свершилось, следует различать ситуацию, когда государство, от которого произошло отделение, признает его, и ситуацию, когда отделение им не признается.

а) Государство, от которого произошло отделение, признает новое государство

1.161. Если отделение свершилось, а правительство страны, от которой отъединилась часть территории, признает отделение, но продолжает борьбу против войск сепаратистов, например чтобы вернуть себе те или иные части территории, как это делала Югославия в отношении Хорватии, конфликт становится международным, так как наличествуют два государства, а государство-предшественник признало новое государство.

Применима ли к конфликту вся совокупность права вооруженных конфликтов в рамках этой гипотезы? Это можно утверждать либо на основании ст. 34, п. 1, а, Венской конвенции от 23 августа 1978 г. о правопреемстве государств в отношении договоров, либо на основании определенного толкования обычая.

Рассмотрим отдельно каждую из этих возможностей.

1.162. Ст. 34, п. 1, а, Венской конвенции о правопреемстве государств в отношении договоров гласит, что в случае разъединения частей одного государства,

«любой договор, находившийся в силе в момент правопреемства государств в отношении всей территории государства-предшественника, продолжает находиться в силе в отношении каждого образованного таким образом государства-преемника».

Так обстоит дело, если нет иного соглашения между заинтересованными государствами или несовместимости преемственности договора с его предметом, целью или условиями его исполнения (ст. 34, п. 2). Отсюда следует, что в случае югославских конфликтов Женевские конвенции и Дополнительные протоколы, которые связывали Югославию, должны связывать и новые государства, образованные на ее основе (Словению, Хорватию, Боснию и Герцеговину, Македонию, Федеративную Республику Югославия).

Однако следует отметить, что, хотя Венская конвенция и была ратифицирована Югославией, она еще не вступила в силу: по состоянию на 31 декабря 1992 г. ее ратифицировали или к ней присоединились всего 8 государств, тогда как для ее вступления в силу нужно 15 (ст. 49). Необходимые для ее вступления в силу 15 ратификаций были получены лишь в 1996 г.

Можно ли тогда считать, что принципы, сформулированные в ст. 34, являются обычными нормами и в любом случае обязательны для государств?

По всей видимости, такой позиции придерживается МККК. Так, констатируя 31 декабря 1992 г., что шесть государств, ранее входивших в состав СССР, четко не заявили о своем отношении к Женевским конвенциям и Дополнительным протоколам I и II, МККК тем не менее делает вывод, что эти государства (Армения, Азербайджан, Грузия, Молдова, Узбекистан и Таджикистан),

«являясь правопреемниками СССР, связаны обязательствами, вытекающими из Женевских конвенций 1949 г. и Протоколов 1977 г., включая заявление, предусмотренное в ст. 90 Протокола I»⁵⁹⁶.

История принятия ст. 34 и практика говорят, однако, об обратном: ст. 34 вряд ли должна рассматриваться с точки зрения обычая.

В Проекте статей, подготовленном Комиссией международного права, исходный текст (Проект ст. 33, п. 3) предусматривал применение принципа tabula rasa для случаев, когда разделение территории сравнимо с появлением «государства, получившего независимость» ⁵⁹⁷, то есть речь идет о территории, которая до правопреемства

«была зависимой территорией, ответственность за международные отношения которой осуществлялась государством-предшественником» (ст. 2, п. 1, f).

Другими словами, когда отделение выглядело на практике как аналог случая деколонизации, по мнению Комиссии, следовало на основании идентичности мотивов применять принцип tabula rasa, как он применяется к бывшим колониальным и подопечным территориям (ст. 16). Делая это, Комиссия кодифицировала то, что, по ее мнению, выглядело если не как норма, то по крайней мере как практика. Действительно, Комиссия писала:

«В случае отделения, за редкими исключениями, практика, предшествующая созданию ООН, четко подтверждает принцип tabula rasa.

[...]

Практика, возникшая после создания ООН, по-видимому, указывает на то, что, по крайней мере в определенных обстоятельствах, отделившаяся территория, которая становится суверенным государством, может рассматриваться как новое независимое государство и к нему должны в принципе применяться нормы проекта, относящиеся к новым независимым государствам» ⁵⁹⁸.

Однако Дипломатическая конференция отклонила п. 3 проекта ст. 33, в котором Комиссия международного права применяла принцип tabula rasa к фактам отделения, сравнимым со случаями деколонизации⁵⁹⁹. Нужно ли делать вывод, что, по мнению Конференции, данная норма не является отражением обычая или, в противном случае, что соответствующий обычай следует скорректировать?

По правде говоря, протокол дебатов не позволяет составить четкого мнения по этому вопросу. Некоторые представители возражали не против нормы, а против того, что она приводилась в специальном приложении. Они считали, что если рассматриваемый случай аналогичен положению нового независимого государства, достаточно применить к нему правила tabula rasa, предусмотренные в проекте ст. 15 (ст. 16 Конвенции), не формулируя специального положения. Просто нужно расширить, считали они, определение нового независимого государства, с тем чтобы оно охватывало и случаи отделения⁶⁰⁰.

Другие представители высказывали мнение, что принцип tabula rasa не следовало распространять на случаи отделения, поскольку, с одной стороны, это могло послужить поощрением отделения и, с другой — применение его равносильно предпочтению права одного государства не поддерживать договорные отношения праву десятков других государств эти отношения сохранить⁶⁰¹.

Многие представители, не высказывая серьезных возражений против реалии, которой касался п. 3 ст. 33, выражали сомнения относительно его приемлемости из-за сложности идентификации соответствующих государств⁶⁰².

Ввиду разнообразия и противоречивости мотивов, приведших к отклонению п. 3 ст. 33, становится трудно однозначно утверждать, что это отклонение и, следовательно, сегодняшняя ст. 34 отражают решимость полностью исключить применение принципа tabula rasa к государствам, образовавшимся в результате отделения, сравнимого с деколонизацией. В этих условиях соответствующие государства могли бы утверждать, что они формально не связаны договорами международного гуманитарного права, которые связывали государство-предшественник.

1.163. Примеры, которые мы находим в реальной жизни, неоднозначны. Во время Конференции, проходившей в Гааге 5 ноября 1991 г. по инициативе Европейского сообщества, президенты шести республик Югославии заявили, что обязуются уважать международное гуманитарное право. Затем 26-27 ноября 1991 г. представители Югославского федерального исполнительного совета и республик Сербии и Югославии заявили о своем желании применять в ходе конфликта Женевские конвенции и Дополнительный протокол I⁶⁰³. Через некоторое время Словения, Хорватия и Босния и Герцеговина сделали соответственно 26 марта, 11 мая⁶⁰⁴ и 31 декабря 1992 г. ⁶⁰⁵ заявления о правопреемстве, которые, «в соответствии с международной практикой» ⁶⁰⁶, действуют с обратной силой со дня обретения независимости (25 июня и 8 октября 1991 г., 6 марта 1992 г.) ⁶⁰⁷. МТБЮ даже не ссылался на эти заявления и сделал категорическое заключение о том, что «Хорватия и Босния и Герцеговина, несомненно, обязаны соблюдать этот договор (ДП I 1977 г.) как правопреемники Социалистической Федеративной Республики Югославия, которая ее ратифицировала 11 июня 1979 г.» ⁶⁰⁸.

Чешская и Словацкая республики тоже сделали, соответственно 5 февраля и 2 апреля 1993 г., заявления о правопреемстве, действующие со дня провозглашения независимости, то есть с 1 января 1993 г. ⁶⁰⁹.

Федеративная Республика Югославия (тогда Сербия-Черногория) сочла нужным официально заявить 27 апреля 1992 г., что является правопреемницей югославского государства и будет соблюдать все его договорные обязательства⁶¹⁰.

Носит ли эта практика декларативный или правообразующий характер в отношении правила о правопреемстве? В обязательстве применять договоры по международному гуманитарному праву или в заявлении о правопреемстве в отношении этих соглашений может выражаться желание как уточнить уже существующие обязательства, так и включить в договор новое обязательство.

Правопреемство бывших республик СССР подтверждает скорее второе.

В Московском меморандуме от 6 июля 1992 г. о правопреемстве государств СНГ в отношении договоров, заключенных бывшим СССР, говорится, что вопрос об участии в многосторонних договорах

«будет решаться в соответствии с принципами и нормами международного права индивидуально каждым из государств — членов Содружества, исходя из конкретного положения каждого из них, а также характера или содержания того или иного договора».

Другими словами, государства СНГ применяют принцип tabula rasa: каждое государство суверенно решает для себя, будет ли оно осуществлять правопреемство по многосторонним договорам, заключенным ранее СССР. Это значит, что автоматического правопреемства в отношении таких договоров нет, как нет его в отношении конвенций, касающихся вооруженных конфликтов. Таким образом, именно посредством заявлений о правопреемстве в отношении Женевских конвенций 1949 г. и Дополнительных протоколов к ним некоторые бывшие республики СССР связали себя этими договорами, придав этому правопреемству обратную силу с даты подписания или ратификации Алма-атинской декларации о создании СНГ (21 декабря 1991 г.)⁶¹¹. Другие же республики предпочли отправить документы о присоединении, вступающие в силу через шесть месяцев, как это предусмотрено заключительными положениями Женевских конвенций (ст. 60-61 ЖК I; 59-60 ЖК II; 139-140 ЖК III; 155-156 ЖК IV) и Дополнительных протоколов (I, 94-95; II, 22-23)⁶¹².

Впрочем, и сам МККК, который, как мы видели, считал, что государства, ставшие правопреемниками бывшего СССР, связаны обязательствами, вытекающими из Женевских конвенций и Дополнительных протоколов, поскольку СССР был участником этих договоров (см. выше), стремится тем не менее к тому, чтобы эти государства конкретно заявили о своем обязательстве соблюдать данные международно-правовые акты. По поводу Азербайджана МККК пишет:

«Вопрос о присоединении государства к Женевским конвенциям и Дополнительным протоколам был в центре переговоров, которые велись на протяжении всего года с правительством Народного фронта, который пришел к власти в мае» ⁶¹³.

В более общем плане

«МККК продолжил контакты с этими государствами ⁶¹⁴, чтобы устранить любую двусмысленность в их юридическом положении» ⁶¹⁵.

1.164. Комиссия по рассмотрению жалоб Эритреи и Эфиопии констатировала, что в момент конфликта между этими двумя государствами (1998-2000) Эритрея не являлась участницей Женевских конвенций 1949 г. А Эфиопия утверждала, что Эритрея была связана этими Конвенциями согласно правилам правопреемства государств (ст. 34). Напомним, что Генеральная Ассамблея ООН распространила суверенитет Эфиопии на Эритрею в 1950 г. ⁶¹⁶ Передача власти от Великобритании (державы, осуществлявшей управление после Второй мировой войны и поражения Италии) Эфиопии произошла 11 сентября 1952 г. ⁶¹⁷. Эфиопия ратифицировала Женевские конвенции 1949 г. в 1969 г., а Эритрея отделилась от Эфиопии только в 1993 г. ⁶¹⁸

Однако была и проблема, которую Комиссия по рассмотрению жалоб не стала затрагивать. Дело в том, что в 1962 г. Эфиопия лишила Эритрею статуса автономии, предусмотренного резолюцией 390 ГА ООН, и сделала ее эфиопской провинцией⁶¹⁹. Такое изменение статуса нарушало резолюцию 390, но достаточно ли было этого для того, чтобы сделать недействительными международные обязательства, принятые на себя Эфиопией относительно всей территории и, в частности, для того, чтобы Эритрея могла оспорить саму возможность преемственности этих соглашений? По-видимому, нет, так как ООН все-таки возложила на эфиопское правительство ответственность за ведение международных дел⁶²⁰, и изменение внутреннего статуса Эритреи в рамках Эфиопии никак не затрагивало признанного за последней права на осуществление международных отношений от имени обеих территорий.

Не вдаваясь в вышеизложенные соображения, Комиссия по рассмотрению жалоб Эритреи и Эфиопии отклонила эфиопский тезис, согласно которому Эритрея должна была считаться связанной Женевскими конвенциями 1949 г., как это предусматривает ст. 34 Венской конвенции 1978 г. о правопреемстве государств в отношении договоров ⁶²¹. По мнению Комиссии, это требование не согласовывалось с неоднократными утверждениями Эритреи о том, что она не заявляла о своем правопреемстве в отношении Женевских конвенций, и с позицией самой Эфиопии, которая в период с 1998 по 2000 г. не рассматривала Эритрею как участницу Женевских конвенций, да и с позицией МККК и Швейцарии как государства — депозитария Женевских конвенций, которые никогда не воспринимали Эритрею как государство — участника Женевских конвенций до ее официального присоединения к ним в 2000 г. ⁶²²

1.165. Следовательно, практика подтверждает точку зрения Комиссии международного права, согласно которой отделения, аналогичные деколонизации, должны подчиняться, как и последняя, принципу tabula rasa. Эта практика скорее опровергает довольно консервативную позицию Венской конференции о правопреемстве государств в отношении договоров, которая заключалась в том, чтобы применить к отделениям принцип преемственности.

При этом один автор отмечал в 1984 г., что ст. 34 не соответствует «ни прошлой, ни современной практике государств в области отделения» и что «будущее этой статьи», по-видимому, «уже под вопросом»⁶²³! Однако некоторые считают, что ст. 34 всего лишь кодифицирует обычай⁶²⁴.

1.166. Если государство, образовавшееся в результате отделения, утверждает, что оно не обязано продолжать автоматически соблюдать конвенции международного гуманитарного права, которые выполняло государство-предшественник, нужно ли заключить, что это государство оказывается за пределами действия любой нормы права вооруженных конфликтов?

Мы так не считаем по нескольким причинам.

Прежде всего, поскольку новое государство претендует на вступление в этом качестве в международное сообщество, предполагается, что оно готово признать, по крайней мере, самые элементарные принципы поведения, принятые в таком сообществе, а это, без всякого сомнения, относится к обычным нормам права вооруженных конфликтов (ср. выше, п. 1.35). В случае Югославии Арбитражная комиссия, образованная ЕЭС для сбора информации о некоторых юридических проблемах, возникших в результате распада этого государства, сочла, что эта страна подпадает под действие «принципов международного права, которые легли в основу Венских конвенций — от 23 августа 1978 г. (правопреемство в отношении договоров) и от 8 апреля 1983 г. (правопреемство в отношении имущества, долгов и архивов государств)» и что

«кроме того, императивные нормы общего международного права, в частности соблюдение

основных прав личности, а также прав народов и меньшинств, обязательны для всех участников

3

правопреемства» .

В деле о применении Конвенции о преступлении геноцида судья Веерамантри также утверждал, что договоры, касающиеся прав человека, и в особенности Конвенция о геноциде автоматически становятся обязательными для государства-преемника⁶²⁵.

A fortiori дело обстоит так, если это государство вступает в ООН, поскольку право вооруженных конфликтов является важной составляющей производного права Организации Объединенных Наций⁶²⁶. Предполагается, что государство, присоединяющееся к Уставу ООН, принимает «содержащиеся в настоящем Уставе обязательства» (ст. 4, п. 1, Устава), которые включают соблюдение прав человека (ст. 1, п. 3, и ст. 55 Устава) и всей совокупности производного права⁶²⁷, включающего, в свою очередь, международное гуманитарное право.

Далее было бы абсурдно говорить, что в период собственно борьбы за отделение повстанческие силы связаны нормами, применимыми к немеждународным вооруженным конфликтам, а после достижения независимости данные нормы прекратили бы применяться ipso facto. К отказу от такого вывода должна привести не только его абсурдность (ср. с Венской конвенцией о праве международных договоров, ст. 32, b). В самом деле, можно даже считать, что, признавая независимость отделяющейся территории, государство-предшественник совершает действие, близкое к классическому признанию состояния войны, которое влечет за собой применение к конфликту всей совокупности законов и обычаев войны (см. выше, п. 1.103).

1.167. Апелляционная камера МТБЮ, похоже, окончательно решила этот вопрос, заключив, что обычное право предусматривает автоматическое правопреемство в отношении договоров по международному гуманитарному праву:

«Независимо от любых заключений относительно официального правопреемства, Босния и Герцеговина в любом случае согласно обычному праву осуществляют правопреемство в отношении Женевских конвенций, поскольку конвенции такого типа влекут за собой автоматическое правопреемство государств по многосторонним договорам в широком смысле этого слова, то есть договорам универсального характера, выражающим основные права человека» ⁶²⁸.

b) Государство, от которого произошло отделение, не признает новое государство

1.168. Если правительство государства, от которого произошло отделение, его не признает, ратовать за вышеописанное решение становится сложнее в рамках международного права, которое по сути своей является относительным. Так как правительство государства, от которого произошло отделение, вправе утверждать, что последнее — незаконно и не имеет для него юридического значения, оно может заявить, что не будет применять к конфликту никаких других норм, кроме тех, которые регулировали ситуацию, предшествовавшую отделению, то есть норм, применяемых к немеждународным вооруженным конфликтам. Так, в 1950-х гг. в Индокитае позиция Франции заключалась в приравнивании ее противников вьетконговцев к мятежникам, так как она не признавала Демократическую Республику Вьетнам:

«В то время тезис, которого придерживалось французское правительство, заключался в приравнивании противной стороны к группе мятежников и рассмотрении событий в Индокитае исключительно с точки зрения внутреннего права. Эта позиция подкреплялась отсутствием международного признания Демократической Республики Вьетнам в качестве государства. В самом деле, лишь в 1950 г. это государство было признано: первыми его признали Китай и Советский Союз» ⁶²⁹.

Все же этот тезис может быть скорректирован в сторону большего гуманита-ризма в рамках права, которое, как и право вооруженных конфликтов, с одной стороны, в большей степени настаивает на элементах фактического существования, чем на элементах признания⁶³⁰, и, с другой — провозглашает приоритет интересов жертв над чисто техническими юридическими соображениями. Именно руководствуясь этими критериями, можно обосновать обязанность для сторон, участвующих в войне за отделение, применять всю совокупность права вооруженных конфликтов, даже если государство, от которого произошло отделение, не признает последнего.

Показательно то, что в случае Боснии и Герцеговины, где боснийские силы сражались против сербского ополчения Боснии (вероятно, пользовавшегося поддержкой белградского правительства) и хорватских сил, Совет Безопасности обошелся без того, чтобы задавать себе все эти вопросы, а просто заявил еще раз,

«что все стороны должны выполнять обязательства по международному гуманитарному праву и, в частности, Женевским конвенциям от 12 августа 1949 г. и что лица, которые нарушают эти Конвенции или отдают приказ об их грубом нарушении, несут личную ответственность за такие

3

нарушения» .

Аналогичным образом Комиссия ООН по расследованию военных преступлений, совершенных в бывшей Югославии, не вдаваясь во всякие тонкости и нюансы, сочла, что вся совокупность права вооруженных конфликтов применима к территории Югославии «ввиду сложности соответствующих вооруженных конфликтов» и «множественности соглашений по гуманитарным вопросам, которые стороны заключили между собой»⁶³¹. Что касается Генерального секретаря, он представил на рассмотрение Совета Безопасности Устав Международного трибунала по бывшей Югославии, даже не упомянув о проблеме применимого права⁶³². Совет Безопасности одобрил этот доклад и принял Устав Трибунала без изменений⁶³³.

Когда Трибунал сам занялся рассмотрением вопроса о характере — международном или немеждународном — югославского конфликта, он сразу же счел его международным в тех случаях, когда югославская национальная армия участвовала в военных действиях в Хорватии и Боснии и Герцеговине до своего официального вывода из этих районов 19 мая 1992 г. ⁶³⁴ Он не задавался вопросом о том, с какого момента конфликт мог быть квалифицирован как международный, и не упоминал о роли, которую могло сыграть признание Хорватии и Боснии и Герцеговины Югославией на начальном этапе интернационализации конфликта. Правда, эта проблема становилась чисто академической для отношений между Хорватией и Югославией, поскольку 27 ноября 1991 г. эти два государства заключили между собой соглашение о применении Женевских конвенций и Дополнительного протокола I⁶³⁵. Зато она сохранялась для отношений Югославия — Босния и Герцеговина. По-видимому, судьи Апелляционной камеры были не слишком озабочены этим вопросом.

По мнению Камеры первой инстанции, конфликт между этими двумя образованиями носил международный характер с апреля 1992 г., так как Босния и Герцеговина была в то время независимой⁶³⁶. Камера не принимала в расчет признание или непризнание этой независимости Федеративной Республикой Югославия.

Что касается других конфликтных отношений, таких как противостояние между хорватскими властями и хорватскими сербами или между боснийскими властями и сербами Боснии и Герцеговины, Трибунал вынес заключение о том, что они носили внутренний характер⁶³⁷. Однако, если бы Трибунал был бы более последователен в своих рассуждениях, это подвело бы его к заключению о том, что и эти конфликты носили международный характер ввиду вмешательства либо хорватских сил, либо боснийских сил в стремившихся к отделению районах с сербским населением Хорватии и Боснии и Герцеговины.

Кстати, МТБЮ пришел к этому выводу в деле о Челебичи, констатировав попытку боснийских сербов провозгласить независимость и факт оказания помощи со стороны Федеративной Республики Югославия. В силу этого боснийские сербы, удерживаемые боснийскими властями, становились покровительствуемыми лицами по смыслу Женевской конвенции IV⁶³⁸.

не свершившееся

свершившееся

Обобщающая схема Отделение

1.169. Право вооруженных конфликтов является автономной отраслью права, применяемого в определенной ситуации: ситуации вооруженного конфликта. Объем применяемого права варьируется в зависимости от того, является ли конфликт международным или немеждународным и, в рамках второй ситуации, влечет ли он за собой раздел территории.

Право вооруженных конфликтов применяется в полном объеме в случае международного вооруженного конфликта и частично в случае немеждународного вооруженного конфликта, когда каждая из сторон осуществляет контроль над частью территории. Применение этого права становится еще более частичным, если одна из сторон в немеждународном вооруженном конфликте не осуществляет территориального контроля (см. выше, п. 1.68).

1.170. Значит ли это, что право вооруженных конфликтов не применяется вне рамок того или иного вооруженного конфликта? Для всей совокупности данного права ответ на этот вопрос будет, несомненно, положительным, и Международный суд констатировал по поводу применения VIII Гаагской конвенции 1907 г. в деле о проливе Корфу (1949): тот факт, что Албания не предупредила британские суда о существовании минного поля в ее территориальных водах, не является нарушением этой Конвенции, так как последняя применяется только в военное время⁶³⁹.

Аналогичным образом, когда после воссоединения Германии немецкие судебные власти возбудили уголовное дело по обвинению в шпионаже против бывшего главы разведывательной службы ГДР, а последний сослался на ст. 31 Гаагского положения, запрещающую рассматривать в качестве шпиона комбатанта, захваченного после окончания его разведывательной деятельности, Верховный суд отклонил этот аргумент, заявив, что данная норма специфична для права вооруженных конфликтов, что она призвана защищать военнопленных и что ее действие не может быть распространено на мирное время:

«Ст. 31 Гаагского положения — специфическая норма, предназначенная для ситуаций войны. Объектом защиты являются «военнопленные». Следовательно, ст. 31 — специальная норма права войны. Из этого положения не может быть выведен принцип международного права, имеющий обобщающий характер, а значит, и могущий быть примененным в мирное время. Поэтому соответствующее его применение исключено» ⁶⁴⁰.

И все же могут возникнуть сомнения относительно неприменимости в мирное время такого вроде бы минималистского положения, как ст. 3, общая для всех Женевских конвенций 1949 г. Действительно, приводимые в ней нормы настолько элементарны, что трудно представить себе ситуации, в которых они бы не применялись. При этом позволительно утверждать на основании рассуждения a fortiori или a majori ad minus, что то, что запрещено в военное время, несомненно, продолжает быть запрещенным и в мирное время. Именно так и рассуждал Международный суд в деле о проливе Корфу. Хотя VIII Гаагская конвенция и была неприменима к Албании, так как соответствующий инцидент произошел вне рамок вооруженного конфликта, Международный суд все же осудил Албанию, но не на основании Конвенции, а исходя из

«элементарных соображений человечности, носящих еще более абсолютный характер в мирное время, чем в военное» ⁶⁴¹.

Однако тезис такого рода, которого придерживаются отдельные авторы в рамках ст. 3⁶⁴², не соответствует

— ни практике, позволяющей констатировать, что, как правило, ссылки на ст. 3 имели место только по поводу очень крупномасштабных конфликтов (см. выше, п. 1.84);

— ни большей части доктрины, имеющей тенденцию к разграничению вооруженных конфликтов и других ситуаций ⁶⁴³.

Таким образом, ст. 3, общая, не применяется в ситуациях, которые не достигают уровня вооруженного конфликта⁶⁴⁴. Однако государство продолжает, естественно, быть связанным общим правом, то есть внутренним правом и международным правом. Последнее включает в себя, в частности, права личности, которые могут применяться и во время вооруженного конфликта, за исключением случаев форс-мажора и коренного изменения обстоятельств⁶⁴⁵ (см. выше, п. 1.5).

1.171. Здесь предстоит ответить на следующий вопрос: существуют ли обстоятельства, которые, хотя и не составляют вооруженного конфликта, могли бы все же восприниматься как достаточно тревожные и тем самым оправдывающие отклонение от отдельных норм общего права, в частности от прав личности. Иными словами, не существует ли ситуаций внутренних беспорядков, внутренней напряженности, спорадических актов насилия, которые хотя и не достигают уровня вооруженного конфликта, но соответствуют все-таки ситуации «чрезвычайной», представляющей угрозу для «жизни нации» (Европейская конвенция о защите прав человека, ст. 15, п. 1), «существования» (Международный пакт о гражданских и политических правах, ст. 4, п. 1), «независимости или безопасности» государства (Американская конвенция о правах человека, ст. 27, п. 1), то есть ситуации, которая в соответствии с этими документами оправдывала бы приостановку действия отдельных положений, относящихся к защите прав личности? Это вовсе не умозрительное построение: определенные ситуации, достаточно далекие от вооруженного конфликта, все же считались соответствующим правительством достаточно тревожными, давая основание приостанавливать действие прав человека, иных, чем те, которые применяемый договор квалифицирует как неотъемлемые. Так было в делах Лолесс (Lawless)⁶⁴⁶ и «Ирландия против Великобритании» ⁶⁴⁷, которые имели мало общего с вооруженным конфликтом. Высказывалась даже точка зрения, согласно которой «широкомасштабная организованная преступность» или беспорядки, возникшие в результате стихийных бедствий, могут составить «общественную опасность», предусмотренную в положении о приостановке действия соглашений, защищающих права личности⁶⁴⁸. Здесь, возможно, присутствует некоторая чрезмерность.

1.172. В таких случаях жертвы не пользуются защитой, предоставляемой ст. 3, общей, поскольку речь не идет о вооруженном конфликте. Они не пользуются и защитой всей совокупности договоров, касающихся прав личности, так как предполагается, что применение большей части их положений было приостановлено⁶⁴⁹. Конечно, жертвы продолжают пользоваться минимальными, неотъемлемыми гарантиями, предусмотренными этими соглашениями, однако такие гарантии имеют меньшую силу, чем общая ст. 3, которая, кроме убийства, пыток, бесчеловечного или унижающего достоинство обращения, взятия заложников, запрещает

«осуждение и применение наказания без предварительного судебного решения, вынесенного надлежащим образом учрежденным судом, при наличии судебных гарантий, признанных необходимыми цивилизованными нациями».

Однако этот последний запрет, более или менее соответствующий праву на справедливое судебное разбирательство ⁶⁵⁰ (Европейская конвенция, ст. 5-6; Международный пакт, ст. 9 и 14; Американская конвенция, ст. 7-8), относится как раз к тем положениям вышеупомянутых документов, защищающих права личности, действие которых может быть приостановлено. Таким образом, жертвы кризисной ситуации пользуются меньшей защитой, чем в случае вооруженного конфликта!⁶⁵¹ Этот любопытный парадокс обусловлен ограничением сферы применения права вооруженных конфликтов одними вооруженными конфликтами, а также тем фактом, что государства никогда не пытались так или иначе скоординировать данную сферу применения со сферой применения документов, относящихся к защите прав личности.

Именно из-за этой ситуации, близкой к тому, что называли «белым пятном в гуманитарном праве» ⁶⁵², в рамках доктрины предложено признать отдельные фундаментальные нормы, которые включали бы, кроме неотъемлемых прав и таких основных прав, как право на свободу, право на справедливое судебное разбирательство, запрещение уголовных законов, наделенных обратной силой, некоторые ограничения в области смертной казни и т. д. ⁶⁵³, отдельные основные нормы права вооруженных конфликтов, такие как уважение некомбатантов, запрещение применять оружие и методы, использование которых запрещено в международных вооруженных конфликтах, защита раненых, военнослужащих, санитарного и духовного персонала и т. д. ⁶⁵⁴

В ожидании того, что эти предложения получат договорное воплощение, Генеральная Ассамблея ООН уже приняла в области защиты лиц, лишенных свободы, принципы, которые должны применяться к любому лицу, подвергнутому «любой форме лишения свободы» (курсив автора)⁶⁵⁵, то есть, как мы это отмечали⁶⁵⁶, в любое время при любых обстоятельствах и без проведения различия между вооруженными конфликтами и иными ситуациями.

1.173. Вне рамок вооруженного конфликта индивидуумы пользуются всей совокупностью норм общего права, в том числе, естественно, всеми нормами, относящимися к защите прав личности. Однако в серьезных кризисных ситуациях, в частности в ситуациях внутренних беспорядков или внутренней напряженности, правительство соответствующего государства может счесть, что наличествует опасность, угрожающая существованию нации и оправдывающая приостановку большинства прав «абстрактного человека», то есть прав, основанных на свободе и безопасности личности, за исключением «неизменного ядра», состоящего из норм, не допускающих отклонений. Содержание этого «ядра», однако, варьируется в зависимости от документа⁶⁵⁷.

Конечно, нет никаких препятствий к тому, чтобы стороны в конфликте заключили особое соглашение о соблюдении прав личности. Так, соглашение, подписанное 29 декабря 1996 г. Гватемальским национальным революционным союзом и правительством Гватемалы, предусматривало следующее:

«1. До того времени, когда будет подписано соглашение о прочном и длительном мире, обе стороны признают необходимость положить конец страданиям гражданского населения и уважать человеческие права раненых, пленных и лиц, не принимавших участия в боевых действиях.

2. Заявления сторон не являются специальным соглашением согласно ст. 3 (общей), п. 2, ч. 2, Женевских конвенций 1949 г.» ¹.

1.174. Одна из гарантий ст. 3, общей для Женевских конвенций 1949 г., — право на справедливое судебное разбирательство — к сожалению, не входит в это неизменное ядро договоров, защищающих права личности. Это — досадный пробел, который отдельные авторы попытались восполнить, предлагая проекты заявления или кодекса норм, применяемых в ситуациях внутренних беспорядков или внутренней напряженности (см. выше, п. 1.172).

Отметим все же, что неизменное ядро договоров, защищающих права личности, тоже содержит гарантии, не фигурирующие в общей ст. 3. Объем положений, составляющих такое ядро, варьируется в зависимости от документа. Как правило, этот объем больше у более новых соглашений, заключенных позднее, по сравнению с предыдущими⁶⁵⁸.

Положение «о неизменном ядре» может быть представлено схематически, как это сделано в приведенной ниже таблице, где геометрические формы соответствуют рассматриваемым актам. Разумеется, права, приведенные в четырехугольнике, входят в документы, изображенные в виде четырехугольников, которые его охватывают:

1.175. Как видно, равенство индивидуумов перед правами личности не реализуется, поскольку последние варьируются в зависимости от документа. А пока что единственный способ не злоупотреблять допустимыми исключениями состоит в строгом и ограничительном контроле над понятием общественной опасности, создающей угрозу для существования нации. При этом также должны приниматься во внимание многочисленные резолюции Экономического и Социального Совета и Генеральной Ассамблеи ООН в пользу не только действенного, но и все более широкого применения норм, относящихся к защите прав личности.

Осуществление этого контроля является одной из задач судебных инстанций государства (если документ, защищающий права личности, встроен в его внутренний правопорядок) и международных механизмов, предусмотренных документами, обеспечивающими защиту⁶⁵⁹. Что касается обеспечения тщательности и строгости такого контроля, в этом, в частности, заключается гуманитарный и моральный долг вышеназванных органов.

1.176. Будь то международный или немеждународный вооруженный конфликт, право вооруженных конфликтов в принципе применяется только в рамках конфликтных отношений между воюющими сторонами.

В случае международного вооруженного конфликта действия, регулируемые этим правом, включают в себя, среди прочего, все посягательства представителей воюющего государства, выступающих в любом качестве (см. ниже, п. 4.11 и сл.), направленные против прав лиц и (или) имущества, принадлежащих другому воюющему государству (см. ниже, п. 1.224 и сл.) и находящихся под защитой права вооруженных конфликтов (ср. (ЖК I, ст. 13, ЖК II, ст. 13, ЖК III, ст. 4, ЖК IV, ст. 4; ДП I, ст. 9, 21, 33-34, 41-47, 50, 52 и др.).

Иными словами, совершенно не важно, например, что военнослужащий воюющей державы совершил насильственные действия в отношении гражданского лица, исходя из чисто личных мотивов, не связанных непосредственно с вооруженным конфликтом. Как бы там ни было, такого рода насилие подпадает под действие права вооруженных конфликтов. И в первую очередь это касается ситуации иностранной оккупации, в которой Гаагское положение (ст. 43) предусматривает обязанность оккупирующей державы уважать, насколько возможно, законы оккупированного государства. Поскольку право вооруженных конфликтов отсылает к внутреннему законодательству оккупированного государства, можно считать, что все отношения между представителями оккупирующей державы и населением оккупированного государства подпадают под действие права вооруженных конфликтов.

1.177. В случае немеждународного вооруженного конфликта совершаемые в этих условиях действия также регулируются правом вооруженных конфликтов, но ввиду того, что различие между сторонами в конфликте иногда менее очевидно, чем при международном вооруженном конфликте, выявить связь совершенных деяний с вооруженным конфликтом в некоторых случаях тоже оказывается сложнее. Кстати, для немеждународных вооруженных конфликтов нет нормы, аналогичной положению, содержащемуся в ст. 43 Гаагского положения. Отметим, что некоторые нормы права вооруженных конфликтов, применимые к гражданским войнам, имеют сферу действия, явным образом ограниченную фактами, «связанными с вооруженным конфликтом» (ДП II, ст. 5, п. 1; ст. 6, п. 1; ст. 17).

Отсюда следует, что вся совокупность индивидуального поведения во время внутреннего вооруженного конфликта, несомненно, не подпадает под действие права, применимого к такому конфликту. Только действия, связанные с ним, регулируются этим правом.

1.178. Вопрос этот особо важен для того, чтобы определить прежде всего, действительно ли враждебное действие является актом войны, «оправданным» наличием вооруженного конфликта, а затем установить, составляет ли совершенное правонарушение уголовное или военное преступление.

Так, МТБЮ напомнил, что

«достаточно того, чтобы предполагаемые преступления были тесно связаны с военными действиями, имеющими место в других частях территорий, контролируемых сторонами в конфликте» ⁶⁶⁰.

И добавил:

«Наличия вооруженного конфликта или оккупации и применения международного гуманитарного права недостаточно для установления международной юрисдикции в отношении каждого тяжкого преступления, совершенного на территории бывшей Югославии. Для того чтобы Международный трибунал обладал компетенцией в отношении того или иного преступления, должна быть установлена достаточная связь предполагаемого правонарушения с вооруженным конфликтом, дающим основание для применения международного гуманитарного права» ⁶⁶¹ (курсив автора).

В деле Кунарача Апелляционная камера МТБЮ дополнительно уточнила, какие отношения должны существовать между вооруженным конфликтом и военным преступлением:

«необходимо, по крайней мере, чтобы существование вооруженного конфликта оказало существенное влияние на способность исполнителя преступления его совершить, его решение совершить преступление, способ его совершения и цель, с которой оно было совершено» ⁶⁶².

Среди признаков, позволяющих точнее установить эту связь, Камера приводит:

«тот факт, что исполнитель преступления — комбатант, а жертва преступления — нет, тот факт, что жертва принадлежит к противному лагерю, тот факт, что деяние может рассматриваться как конечная цель военной кампании, тот факт, что совершение преступления является частью официальных функций исполнителя или вписывается в их контекст» ⁶⁶³.

Международному уголовному трибуналу по Руанде (МУТР) потребовались несколько лет и целый ряд вынесенных постановлений, чтобы признать, что геноцид в Руанде и преступления против человечности, совершенные в апреле-июне 1994 г., были связаны с конфликтом между Патриотическим фронтом Руанды (ПФР) и правительством Кигали. В деле Семанзы, в котором, кстати, Бельгия представила независимое экспертное заключение amicus curiae в поддержку тезиса о наличии связи⁶⁶⁴, Камера — впервые в истории юриспруденции МУТР — признала, что преступления, в совершении которых обвинялся Лоран Семанза, были связаны с конфликтом, раздиравшим Руанду⁶⁶⁵. In casu Камера констатировала:

— конфликт между руандийским правительством и силами Патриотического фронта Руанды (ПФР) послужил поводом для массовых убийств тутси;

— руандийские военнослужащие участвовали в этих массовых убийствах;

— обвиняемый действовал в рамках военных операций, направленных против перемещенных лиц⁶⁶⁶.

Критерий такого типа был применен Апелляционной камерой в деле Рутаганды. По мнению Камеры сам факт, что преступление было совершено во время вооруженного конфликта недостаточен для того, чтобы стать «военным преступлением» (например, убийство с давних пор ненавидимого соседа, ставшее возможным в результате ослабления общественного порядка из-за военных действий), Камера напомнила о том, что необходима действительная связь между преступлением и военными действиями, чтобы преступление могло рассматриваться как военное и что Трибуналу следует проявить особую осмотрительность ввиду того, что обвиняемый не являлся комбатантом⁶⁶⁷. In casu Камера признала, что преступления, в совершении которых обвинялся Рутаганда, составляют военные преступления, поскольку

— они были совершены участниками ополчения «интерахамве», которых сопровождали лица из состава Президентской гвардии или военнослужащие вооруженных сил Руанды;

— обвиняемый участвовал в этих преступлениях, занимая ответственный пост в ополчении «интерахамве»;

— жертвы являлись покровительствуемыми лицами по смыслу ст. 3, общей, и Дополнительного протокола II;

— помимо огнестрельного оружия использовалось и примитивное оружие (мачете, дубинки.)⁶⁶⁸.

1.179. В связи с боснийским конфликтом были также вынесены следующие заключения:

— факт участия в управлении боснийским лагерем, где были совершены преступления, в которых обвиняются подсудимые, считается связанным с вооруженным конфликтом⁶⁶⁹;

— участие солдата срочной службы в выселении и арестах мусульман является фактом, связанным с вооруженным конфликтом⁶⁷⁰;

— деяния, совершенные в результате боев и ситуации, созданной последними, связаны с вооруженным конфликтом⁶⁷¹.

1.180. В общем плане отметим, что источники по МГП не уточняют условия, которым должно удовлетворять деяние, чтобы рассматриваться как связанное с вооруженным конфликтом. То есть международные судебные органы свободны в толковании этой связи на основании избранных ими критериев, лишь бы это толкование не противоречило здравому смыслу. По-видимому, важнейшим критерием следует считать участие в военных действиях вместе с одной из сторон против другой стороны (рассматриваемой sensu lato), а принадлежность исполнителя к вооруженным силам имеет в этом смысле скорее вторичное значение.

1.181. Как мы видели, сфера применения ratione materiae права вооруженных конфликтов меняется в зависимости от характера — международного или внутреннего — конфликта, а высота порога применения этого права обратно пропорциональна степени интернационализации конфликта: чем «междуна-роднее» конфликт (случай классической межгосударственной войны), тем ниже уровень интенсивности военных действий, влекущий за собой применение права вооруженных конфликтов (достаточно и пограничного инцидента). И наоборот: чем менее конфликт интернационален, тем выше должен быть уровень интенсивности военных действий для того, чтобы право вооруженных конфликтов применялось хотя бы частично (наличие коллективных столкновений между организованными вооруженными группами — для общей ст. 3; idem и продолжительные военные действия для ст. 8, п. 2, f, Статута МУС, idem и контроль территории — для Дополнительного протокола II) ⁶⁷².

1.182. Эта ситуация порождает парадоксы. Например, как мы могли констатировать, в случае международного вооруженного конфликта индивидуумы лучше защищены в юридическом плане общей ст. 3, чем во время внутренних беспорядков или внутренней напряженности, если соответствующее государство решает приостановить действие прав и свобод, предусмотренных документом по защите прав личности, применимым в данном конкретном случае. В рамках подобной ситуации эти лица действительно пользовались бы только отдельными неотъемлемыми правами (см. выше, п. 1.172). Однако абсурдно, что государство может приостановить некоторые гарантии из-за серьезных беспорядков, происходящих на его территории, но должно эти гарантии поддерживать (мы имеем в виду право на справедливое судебное разбирательство), когда степень интенсивности беспорядков достигает уровня вооруженного конфликта! Однако именно к такому результату приводят особые и автономные условия применения общей ст. 3, с одной стороны, и документов, защищающих права личности, — с другой.

Однако в ситуации, в которой комбинированно применяются ст. 3, общая, и не допускающие отступлений нормы какого-либо документа по защите прав личности, неприменимость отдельных положений второго, которые присутствуют в первой (например, право на справедливое судебное разбирательство), естественно, не препятствует применению общей ст. 3 ⁶⁷³.

Аналогичным образом если простого пограничного инцидента достаточно для того, чтобы повлечь за собой применение права вооруженных конфликтов в полном объеме, гражданская война, в которой погибают сотни тысяч людей, подпадает под действие всего лишь нескольких элементарных положений — это абсурд. Так, в случае немеждународного вооруженного конфликта, подпадающего только под действие общей ст. 3, ни одна норма гаагского права в принципе не должна применяться⁶⁷⁴. Значит ли это, что воюющие стороны вообще полно -стью свободны в своих действиях и могут, например, применять газы или совершать нападения на некомбатантов?

Подобный вывод, сделанный на основе того, что в текстах ничего не говорится по этому вопросу, был бы абсурден и, следовательно, не подлежит рассмотрению, ибо любое толкование, приводящее к явно абсурдным и неразумным результатам, должно быть отброшено⁶⁷⁵. Существуют и другие аргументы в пользу принятия минимального стандартного набора гуманитарных норм, применяемых к ведению военных действий в рамках немеждународного вооруженного конфликта (см. ниже, п. 1.215 и сл.).

1.183. Во всяком случае, если оспаривается то, что совершенные во время немеждународного вооруженного конфликта серьезные нарушения гаагского права, подобные указанным в общей ст. 3, подпадают под действие права вооруженных конфликтов, все же остается возможность утверждать, что данные нарушения являются преступлениями против человечности как «бесчеловечные действия, совершаемые против любого гражданского населения» по смыслу ст. 6, с, Устава Нюрнбергского трибунала, в соответствии с эволюцией этого определения состава преступления⁶⁷⁶.

Это показывает, что если в праве вообще необходимы точность и строгость, то в сфере права вооруженных конфликтов «технические» соображения иногда менее важны, чем великодушие, сострадание и здравый смысл. Здесь нужно меньше формализма и больше души⁶⁷⁷, и необходимо признать существование принципов гуманности настолько минимальных, что они необязательно должны быть писаными, для того чтобы их знали и применяли в любое время и в любом месте⁶⁷⁸. В деле Круппа американский военный трибунал в Нюрнберге заявил, что

«действия, запрещенные законами и обычаями войны, не могут стать разрешенными в результате

4

сложных юридических построений» .

*