Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 1

Он не должен был забыть телефон в машине.

Я не хотела читать. Не собиралась. Просто искала навигатор, хотела заказать торт для праздничного ужина. Глупая, наивная. Жена, верившая, что муж — это стена. Дом. Забота.

Экран вспыхнул сам. Там переписка.

"Ты такая сладкая была вчера, моя тигрица… Я не могу дождаться, когда ты снова будешь подо мной…"

Я даже не поняла, как оказалась на заднем сиденье, как будто меньше воздуха, ближе к полу — будет не так больно падать.

Сердце… будто кто-то всунул в грудную клетку кулак и начал медленно сжимать, пока хруст не станет слышен на весь салон.

"Жена ничего не заподозрила?"

"Нет. Она все еще думает, что я был с родными."

Уродливая правда обожгла кожу.

Я молча вошла в дом.

Кемаль был на кухне. В рубашке, с закатанными рукавами. Наливал кофе, что-то напевал. Спокойный. Домашний. Мой.

Мой?

— Ты где была так долго? — обернулся и улыбнулся.

— В аду, — ответила я тихо и посмотрела ему в глаза.

Он замер. Улыбка слетела, как сброшенная маска. Что-то почувствовал.

Запах чужой паники летал в воздухе.

Я положила телефон на стол. Он взглянул. И, казалось, побледнел.

— И что ты думаешь касаемо этого, — начал, но я ударила его. Громко, звонко, с болью, которую собирала годами, не зная, откуда она.

— Ты спишь с другой. Месяцами. А я… А я думала, что у нас любовь.

— Марьяна, подожди, — он потянулся ко мне, но я отпрянула.

— Не трогай. Не смей. Ты был моим всем, а стал предателем. Ты — гниль в подарочной упаковке.

— Я… — начал он, но я перебила:

— Ты был с ней пока я накрывала на стол! Ты целовал меня утром, стирая с губ её вкус! Ты клялся в верности, пока называл меня «глупенькой», с ней в постели!

— Это была ошибка… Просто постель, ничего больше.

— Нет. Ошибка — это я. Ошибка — верить тебе. Доверять. Дышать тобой.

Он подошел. Холод в глазах сменился звериным теплом, таким которое душит.

— Я люблю тебя.

— Ты не знаешь, что это. Любовь — это верность. А ты… — я взяла его руку и сжала. — Это твои пальцы, которыми ты касался её. Это твои губы, которыми ты клялся мне в любви и шептал ей нежности.

Он молчал.

Я дрожала. Внутри все лопалось, как стеклянные игрушки — с хрустом, со звоном, с брызгами крови.

— Мы можем всё обнулить, прекрати истерику, — вдруг сказал он и потянул меня за руку. — Я брошу её. Ради тебя.

— А я — брошу себя. Ради себя.

Я ушла в спальню. Без плана. Без цели. Без сердца.

Но с остатками гордости, которую не успели вырвать из меня.

Мне нужно было что-то делать и как можно скорее.

Кемаль не пришел в спальню и это хорошо, у меня было время собрать себя и все вокруг по осколкам. После того погрома, что я устроила в порыве эмоций.

Он пришёл на рассвете.

Я не слышала шагов — только хлопок двери. Такой, будто в дом ворвался ветер с пылью Востока и запахом власти.

— Что ты устроила? — голос Кемаля был ровным. Опасно ровным. И пахло алкоголем. Никаких «прости». Никаких «Марьяна, дай объяснить». Как будто это не он разорвал моё сердце. Как будто это я.

Он стоял в дверях, осматривался вокруг, высокий, в черной рубашке, расстёгнутой до груди. Глаза — уголь и лава. Смешанные.

— Уходи, — тихо сказала я, не поднимая взгляда.

— Что ты сказала? — он подошёл ближе. Очень медленно. Очень уверенно. Как лев к раненой лани, которая ещё не поняла, что охота не окончена.

— Уходи, — повторила я, громче, с надрывом. — Я не прощу. Никогда.

— Ты не прощаешь — когда тебе изменяет кто-то другой, не прощаешь боли от кого угодно и это правильно, — проговорил он, обойдя меня, встал позади. Я чувствовала жар его тела. — Но ты забыла одно, Марьяна…

Он наклонился, почти касаясь губами моей шеи.

— Ты — моя. Всегда была. Даже сейчас, с этой истерикой, с этим глупым уходом, с надорванной гордостью — ты всё ещё моя женщина. Поняла?

Я отвернулась, стиснув зубы.

— А твоя любовница? Тоже твоя женщина? И теперь мы составим график посещения на неделю

— Та женщина была… ошибкой.

— Ты каждый вечер повторял ей, что она у тебя «настоящая». А я кто?

Он молчал секунду. А потом резко схватил меня за запястье. Жестко. Властно.

Я вскрикнула, но не от боли. От того, как легко он снова стал центром моей силы.

— Ты — моя жена, Марьяна. Слышишь? Единственная. У меня нет двух. Или трёх. Ты хотела так, я этого разве не исполнил? Есть ты. Только ты.

— Тогда почему…

— Потому что я мужчина.

— Это не ответ! Это не нормально Кемаль, ты идиот если считаешь иначе. — выкрикнула я, вырываясь.

Он отпустил.

— Хочешь ответ? Хорошо.

Он подошёл вплотную, в упор.

— Я спал с ней, потому что ты перестала быть интересной, стала предсказуемой и скучной. Ускользала. Смотрела в сторону. Холодная. Отстранённая.

— Это твое оправдание?

— Это не оправдание. Это мой тебе приказ. Вернуться ко мне. Стать той, кем была в начале.

Он резко поднял моё лицо за подбородок.

— Ты будешь спать в моей постели. Будешь носить мою фамилию. Будешь рожать моих детей. Рано или поздно, иначе не будет, сама знаешь.

— А если я не хочу?

Он усмехнулся. Тихо. Хищно.

— Тогда ты узнаешь, Марьяна… что Османов не терпит отказа.

В этот момент я поняла:

Он не уйдёт.

Он — как пожар. Сжигает всё.

И я — или сгорю, или сдамся и стану пеплом в его ладонях.

На кухне пахло пряным рисом и жареным миндалём. Я старалась дышать ровно. Готовила ужин. Ждала какого-то чуда, шанса для себя. Глупая.

Когда он вошёл, я почувствовала — что-то не так. Кемаль не пришёл один.

За ним стояла девушка. Молодая. Светлая. В белом платке и длинном платье, будто шла на венчание, а не в дом замужнего мужчины.

Я застыла с ножом в руке.

— Кто это?

Он спокойно снял пиджак, положил на спинку стула и обернулся ко мне:

— Это Алия. Моя будущая жена.

Мне будто дали по лицу.

— Что?..

— Слышала, — ответил он, не мигая. — Через три дня мы сыграем никях. По закону, Марьяна, я имею право на несколько жен.

Я смотрела на него, как на чужого. Губы дрожали.

— Это… шутка?

Алия опустила глаза. Тихая. Покорная. А он — нет. Он был монументален. Как статуя с клыками под кожей.

— Нет. Я не шучу. Я сказал — она будет моей женой.

— А я?! — выкрикнула я, сорвав платок с головы и бросив на пол. — Кто я тогда, Кемаль? Прости… Я не знала, что твоя любовь — делится на двоих или четверых!

Он хотел что-то сказать, но не успел.

В комнату вошла Анаит. Его тётка. Суровая, как гранит, с глазами, в которых молились и умирали. Черное платье, кольцо с кроваво-красным камнем, и шаг — медленный, тяжёлый, как приговор.

— Молчи, нечистая, — сказала она, глядя на меня, как на грязь на пороге мечети. — Закрой рот, девка. И слушай. Как подобает первой жене.

Я вздрогнула.

— Анаит-ханум, вы…

— Ты думаешь, закон — игрушка для твоих слёз? Ты жена Османова. Ты — его честь. И ты обязана молчать и слушать своего мужчину. Обязана покорной быть. Муж имеет право. Ты должна принять её в свой дом. Омовение сделаешь утром, платок наденешь, встретишь гостей. Всё по обряду. Не вздумай опозорить дом Кемаля.

— Я не соглашусь! — сорвалось с губ. — Никогда!

Она подошла и ударила меня ладонью по губам. Громко. По-восточному. Без эмоций.

— Ты обязана согласиться, девочка. Это закон Бейханата. А у нас в доме — свой закон. И ты выйдешь к гостям с улыбкой. И станешь для Алие сестрой. Иначе — ты будешь проклята.

— Проклята…? — я почти рассмеялась сквозь слёзы. — А он?! Он не проклят? Он, который предал, растоптал, унизил?

Кемаль подошёл. Тихо. Опасно.

— Хочешь уйти — уходи. Но я тебе не дам развода. Никогда. Ты останешься моей. В моей фамилии. В моём доме. А если посмеешь поднять голос перед моей тётей — закрою тебя в горном доме. Где женщин не слышно. Их только кормят. И используют.

Я задохнулась. И в эту секунду поняла: В их мире я — вещь. Жена по праву. Собственность по закону. Женщина без права выбора.

Иногда мне кажется, что всё началось с одной царапины. И я… виновата сама.

Я училась тогда на третьем курсе.

Жила в общежитии с тремя завистливыми стервами, которые воровали мою и без того захудалую косметику, сплетничали за спиной и притворялись подругами, когда я приносила оставшиеся в кафе круассаны.

Работала официанткой. По вечерам — в черной юбке, туфлях на хоть и невысоком, но все же каблуке, которые натирали безумно, и в крошечной блузке, где каждая капля пота выдавала усталость. А утром — лекции, зачёты, голова гудит, как пустая банка.

Тот день я запомню на всю жизнь... Я шла по обочине и увидела, как белый внедорожник резко вильнул, сбив котёнка. Маленького, рыжего, облезлого. Он только-только мечтал жить — а уже кричал от боли.

— Ты что, творишь придурок?! — заорала я, бросившись под колёса.

На что получила порцию отборного мата в ответ с приоткрытого окна.

А еще меня чуть не сбили, но мне было плевать.

Я подхватила его на руки. Лапка — вывернута. Глаз — в крови. Он мяукал слабо, будто извиняясь за то, что вообще родился.

Я отнесла его к ветеринару. Оставила там все деньги, что были. Даже на проезд не осталось. Пять остановок домой — пешком, под дождём.

А вечером… я у кафе случайно встретила ту же самую машину. Ошибиться было невозможно.

Сняла ключ в кафе. И острым концом нацарапала на крыле машины:

"УРОД"

— Это за котёнка, — прошипела я. — Урод без сердца.

Я ушла. Думала — отомстила.

Через два дня он зашёл в кафе.

Высокий. Чёрные глаза, как воронки. Белая рубашка, дорогие часы, запах власти и денег...больших денег.

Сел за столик. Позвал меня.

— Ты, случайно, не знаешь, кто из ваших милых девушек оставил на моей машине автограф?

Я поперхнулась.

— А… Белый "Рейндж Ровер"? Парковка у «Феникса»?

Он кивнул.

— Простите… — выдохнула я. — Это… Я.

Он поднял бровь.

— И за что такая честь?

— Вы сбили котёнка. Я видела, как он метил колесо, и потом… — я покраснела.

Он посмотрел на меня, молча. Долго.

— Ты за котёнка полезла под колёса?

— Он был жив. И я могла помочь.

Он усмехнулся. Нежно как-то. Почти… по-доброму.

— Значит, у тебя сердце, как у старой бабушки. Хрупкое, но острое. За добро — царапаешь.

С того дня он стал приходить каждый вечер. А я поняла, что ошиблась. Машина такая, но номер был другой. Жаль, что я на эмоциях действовала тогда. Возможно, всего этого не случилось бы… не случилось бы нас.

Кемаль садился в дальний угол. Заказывал кофе. Читал что-то. А потом — звал меня. Спрашивал, как дела. О чём мечтаю. Дарил книги. Цветы. Тихо. Незаметно.

Иногда просто оставлял купюру под салфеткой — ровно в ту сумму, которой мне не хватало на оплату общежития или на покупку книги по учебе.

А потом — пришёл в дождь.

С кольцом.

— Стань моей женой, Марьяна, — сказал он, — и я сделаю так, чтобы ты никогда больше не работала. Только жила, улыбалась, мечтала. И любила. Меня.

Я верила. Верила, что это любовь. Что мне повезло. Ведь сама не заметила, как влюбилась в него… глупая.

Даже когда его родня выли на меня, как шакалы. Даже когда его тётка прошипела мне на ухо:

— У русской девки нет места в доме Османова.

Я всё равно сказала «да».

Глупая дважды. Маленькая. С разбитым сердцем, которое мечтало, что, может быть, сказка — правда.

Теперь…

Я живу в той сказке. Только в ней я — не принцесса.

Я — первая жена. А у сказочника теперь есть вторая.

Иногда я ненавижу себя за то, как сильно я его любила.

Любила — до дрожи в коленях, до бессонных ночей, до глупых мечтаний.

Любила так, как любят девчонки из общежития, которым впервые в жизни подарили настоящие розы, а не полевые ромашки.

Наша свадьба была как сон.

Кемаль всё устроил сам. Я только кивала, улыбалась, краснела. Он не терпел споров. И был таким уверенным, сильным, красивым — что я не хотела спорить. Хотела только — принадлежать.

— Ты будешь жить, как королева, Марьяна, — шептал он, когда примерял кольцо на мой палец. — А я… буду тем, кто будет охранять твой трон.

Белое платье. Волосы в косу. Платок — полупрозрачный, кружевной. Я тогда еще не знала, как много он будет значить.

Я держала его за руку.

И видела в глазах огонь.

Огонь, который тогда казался — защитой. Теперь знаю: он сжигает.

После свадьбы он не отпустил меня ни на минуту.

— С тобой — домой, — сказал он, поднимая меня на руки прямо из банкетного зала.

— Куда?

— В Бейханат. Мой край. Моя земля. Мой дом. Теперь — и твой. Место где я родился, где прожил, теперь станет и твоим.

Самолет. Теплый ветер. Море вдалеке. Аромат специй, мускуса, дыма и какой-то магии. Я никогда не видела таких пейзажей. Домов. Людей.

И никогда — такой роскоши.

Три женщины вышли нас встречать. Все в темных платках, с опущенными глазами.

Он представил:

— Моя тётя Анаит-ханум. Моя сестра Лейла. И Рана — служанка, теперь она будет при тебе.

Они кивнули.

Но я видела — как Анаит-ханум сжала губы, когда он коснулся моей талии.

— Ты женился на русской?

Он не ответил.

Просто взял меня за руку и повёл в дом.

Двери за нами закрылись.

И началась моя сказка.

Он шептал мне на ухо по ночам:

— Ты — моё золото, Марьяна. Моё пламя. Моя женщина. Никто никогда не будет лучше тебя для меня. Никогда.

Я верила.

Он держал меня в шелках. Покупал наряды. Водил на рынки, где все кланялись ему, как султану.

А я шла рядом, как любимая. Единственная.

Всё было, как в восточном романе. Он — сильный, грубый с другими, но ласковый со мной. Он — мой властелин. А я — его девочка. Его жена. Его женщина.

— Пусть они шепчут, — говорил он, срывая с меня платок в саду. — Я выбрал тебя, Марьяна. Потому что ты не похожа ни на одну из них.

И я… растворилась. В нём. В этой жизни. В этой любви.

Словно и правда стала королевой.

Только вот… В восточных сказках, если внимательно читать, у султана всегда есть гарем.

Я просто тогда не поняла, что я — первая, но не последняя.

Иногда мне снится, как бабушка Вера стоит на крыльце. В платке. В старом пальто. Смотрит вслед, не махая. Только губы дрожат. А глаза — нет. Глаза — камень.

— Ты думаешь, он тебя полюбил? — её голос был хриплым, будто весь табак, выкуренный за жизнь, остался у неё в голосовых связках. — Они на таких, как ты, женятся только по прихоти. Чтобы потом прижать, пристегнуть, и держать. До смерти.

— Он другой, бабушка. Он любит меня. Ты бы видела, как он заботится, как смотрит…

— Да ты же его не знаешь. Восточный он, чёрт его подери. У них женщины нашей национальности — как скот. Ты там станешь вещью.

— Он не такой, — упрямо повторила я. — Он сильный, да. Но он меня бережёт.

— А если завтра скажет тебе: носи платок, молчи, не смей перечить — ты согласишься?

Я молчала.

— У них кровь горячая, да. Но сердце — камень. Он привезёт тебя туда, и ты поймёшь. Только поздно будет, Марусь.

Она была единственная, кто звал меня по-домашнему. Марусей. У неё на кухне пахло хлебом, редькой, сиренью из старого шкафа. Она растила меня одна.

После той аварии… Когда мои родители обнялись крепко-крепко — и больше никогда не встали с асфальта.

— Я не отговариваю, — тихо сказала она тогда, утирая нос старым платком. — Но знай. Если уйдешь за него — не возвращайся. Я отказываюсь от тебя. Как от внучки. Не могу… Не хочу смотреть, как ты сгоришь. Лучше пусть я тебя похороню в сердце — при жизни.

Я заплакала.

Как в детстве, когда она не пускала меня на горку, а все дети катались. Только теперь — не из-за горки.

Из-за него. Из-за Кемаля. Из-за себя.

— Он хороший, бабушка… Ты просто не знаешь…

— Ты уйдешь из русской крови. Уйдешь в чужую веру, в чужой уклад. В чужую боль. Я прожила свою жизнь честно, Марусь. И тебе желала того же. Но ты выбрала по-другому.

Я обняла её. Сильно. В последний раз. А она — не обняла меня в ответ. Просто стояла, как статуя. Как будто внутри умерла.

Когда мы улетели в Бейханат, я дважды тянулась к телефону.

Но так и не набрала.

Потому что знала — она не возьмёт.

Потому что бабушка Вера — женщина старой крови. Для неё это предательство. Для меня — любовь.

Так я думала.

Теперь же я не знаю…

Где любовь, а где — капкан, позолоченный лентами восточной сказки.

И всё чаще думаю: может, бабушка была права. Может, надо было не любить. А остаться Марусей. На том крыльце. Где пахнет хлебом и правдой…