Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 8

Марьяна

— Слушайте внимательно, — сказал он, глядя то на меня, то на бабушку. — Ошибка сейчас может стоить вам жизни. Поэтому всё делаем так, как я скажу.

Я кивнула, хотя внутри всё протестовало: мне хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть. Но я знала — не время для паники.

— Водитель попытается забрать вас, — продолжил Серёжа. — Это шанс понять, кто за ним стоит и куда именно вас хотели увезти. Но мы не будем рисковать вами напрямую.

Он прошёл к окну, чуть отодвинул штору и посмотрел вниз.

— Машина уже подъехала. Стоит напротив дома.

У меня перехватило дыхание.

— И что теперь?

— Вы выйдете к машине, но садиться внутрь не будете. Скажете, что у вас вещи не собраны, или что вы должны попрощаться с бабушкой. Мне этого хватит, чтобы оценить ситуацию и понять, один он или нет.

Я вспыхнула:

— А если он силой попытается?

Серёжа улыбнулся краем губ, но глаза оставались серьёзными:

— Попробует — пожалеет. Поверьте, я рядом.

Бабушка сжала мою руку.

— Марьяна, делай, как он говорит. Он парень умный.

Я глубоко вдохнула и вышла в прихожую. Серёжа двигался за мной, но бесшумно, словно тень.

Я открыла дверь. На пороге стоял тот самый водитель. Вид у него был совершенно обычный — даже приветливый.

— Марьяна ханым, готовы? — спросил он спокойно, будто ничего не произошло.

У меня дрогнул голос, но я ответила так, как велел Серёжа:

— Мне нужно вещи собрать… и с бабушкой поговорить. Подождите немного. Я не ждала вас так рано.

Он кивнул.

— Хорошо. Я жду. — И отошёл к машине.

Я уже хотела закрыть дверь, но Серёжа удержал её, пока водитель не повернулся спиной. Тогда он мягко, почти беззвучно, сказал: — Отлично. Он один. Но не расслабляйтесь. Такие никогда не действуют сами по себе. Значит, за ним кто-то стоит.

— И что теперь? — спросила я шёпотом.

— Теперь мы будем вести его, — ответил Серёжа. — Не наоборот.

Мы вернулись в комнату. Он сел за стол, достал из кармана блокнот и ручку.

— Первое: я узнаю, куда он должен вас отвезти. Второе: проверю, кто за ним стоит — напрямую или через посредников. Третье: если это цепочка, мы выйдем выше. Но для этого нужна ваша помощь.

— Какая? — у меня закружилась голова от напряжения.

— Вы согласитесь с ним ехать, — сказал он. — Но только до места, где мы будем ждать и перехватим машину. Вам придётся сыграть роль доверчивой.

Я с ужасом посмотрела на него:

— То есть… снова рискнуть?

— Да, — спокойно ответил он. — Но это единственный способ перерезать нитку, по которой они к вам тянутся. Иначе вы всю жизнь будете бежать.

Я опустила глаза, пытаясь справиться с дрожью. Бабушка крепко обняла меня и сказала:

— Внучка, доверься ему. Я вижу — он не пустыми словами бросается. Он из тех, кто привык доводить до конца.

Я вдохнула, закрыла глаза и кивнула.

— Хорошо. Я сделаю.

Серёжа посмотрел на меня пристально и твёрдо сказал:

— Вот и правильно.

Я вышла к калитке. Водитель курил, облокотившись на дверь машины. Когда заметил меня, тут же выпрямился и затушил сигарету о подошву.

— Марьяна ханым, — произнёс он уважительно, но голос у него был натянутый, словно струна, — вы готовы?

Я замялась. Сердце билось так, что отдавало в виски. Я знала, что Серёжа смотрит из окна, и это немного придавало уверенности. Но слова всё равно застревали в горле.

— Послушайте, — я выдохнула и сделала шаг ближе. — Я не хочу ехать в тот дом.

Он моргнул, будто не расслышал.

— Простите?

— Я сказала, я не хочу туда возвращаться, — повторила я твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Я останусь здесь, у бабушки.

Он нахмурился.

— Так нельзя, ханым. Мне строго приказано.

— Кемалем? — спросила я резко.

Водитель опустил взгляд.

— Я не имею права говорить. Но приказ такой: вернуть вас туда, откуда я вас привёз.

Я почувствовала, как ярость и отчаяние борются во мне.

— А если я откажусь садиться в машину?

Он скривился, явно нервничая.

— Тогда у меня будут большие неприятности. Очень большие.

Я шагнула ближе и заглянула ему в глаза.

— А ты понимаешь, что у меня неприятности ещё больше? Что я туда не вернусь ни за что?

Он сжал челюсти, молчал. Я видела, как руки его чуть дрожат — не от страха передо мной, конечно, а от давления, которое на него оказывали.

— Послушай, — я старалась говорить мягче. — Ты ведь человек, у тебя есть семья, я уверена. Ты же понимаешь, что я — не вещь. Я не обязана возвращаться туда, или к тому, с кем рядом меня унижали и били.

Он отвёл взгляд.

— Это не моя война, ханым. Моё дело простое: отвезти и передать. За это мне платят. Если я не выполню приказ… — он замолчал и провёл рукой по шее. — Ну, сами понимаете.

Мурашки побежали по коже.

— Значит, ты готов сделать вид, что не слышишь, что я тебе говорю? Что меня могут убить там?

Он впервые посмотрел прямо на меня. В глазах мелькнула тень сомнения, но он быстро спрятал её.

— Я не могу иначе.

— Можешь, — твёрдо сказала я. — Просто не хочешь.

Мы стояли так несколько секунд, глядя друг другу в глаза. Я поняла: пробить его словами почти невозможно. Он цеплялся за свою работу, за страх, за правила. Но в глубине всё же теплилось что-то человеческое — я это видела.

Я развернулась к дому и бросила через плечо:

— Хорошо. Тогда скажи тем, кто тебя послал, что я не поеду. Я не пленница.

И, не дожидаясь ответа, вошла обратно в дом, чувствуя, как дрожат колени.

Села у окна, будто случайно отодвинув штору. На самом деле внутри всё клокотало, и я ждала, что будет дальше.

Водитель, оставшийся у ворот, достал телефон и, чуть прикрывшись от дома дверцей машины, набрал чей-то номер. Голос у него был приглушённый, но резкий.

Я слышала лишь обрывки: — …не соглашается… — …сказала, что не поедет… — …да, я пытался…

Я крепче сжала ткань занавески. Он докладывал обо мне. Значит, каждое моё слово, каждый шаг отзовётся там, у них.

В этот момент я заметила, как из боковой двери дома бесшумно вышел Серёжа. Его движения были почти военные: лёгкие, точные, без суеты. Он шёл так, будто тень, и остановился у калитки, не сразу подходя близко.

Я видела его профиль — настороженный, собранный.

Водитель вдруг обернулся и заметил его. Резко опустил трубку, спрятал в карман и выпрямился. По его лицу скользнула тень раздражения, будто его застали за чем-то.

Они несколько секунд смотрели друг на друга, словно прощупывая почву. Потом Серёжа сделал шаг ближе, и я видела, как его губы двигаются, но слов различить не могла.

Я только наблюдала за их телами: водитель нервно переминался, закурил снова. Серёжа стоял ровно, руки в карманах, говорил короткими фразами.

Разговор длился недолго. Водитель в конце махнул рукой, словно отмахиваясь: «Что с тобой говорить?» — и отвернулся. Серёжа, наоборот, чуть наклонил голову, как будто отметил что-то важное, и спокойно пошёл обратно к дому.

Я отпрянула от окна, сердце колотилось.

Они говорили обо мне.

Но о чём? Что успел вытянуть Серёжа из этого человека? Почему водитель так нервничал?

Когда Серёжа шёл обратно в дом, его лицо было спокойным, но в глазах — настороженность, будто он собрал какой-то пазл.

И я вдруг поняла: мне всё меньше и меньше нравится та сеть, в которую я попала.

Серёжа вернулся, словно и не было того странного разговора у ворот. Он прошёл в гостиную, жестом пригласил меня присесть. Я заметила, что он закрыл за собой дверь — это было похоже на военную привычку, не оставлять открытых проходов.

— Не переживай, — сказал он негромко, будто не хотел, чтобы стены слышали. — Я видел, как он звонил.

— Ты… слышал всё? — я сглотнула.

— Нет, — он слегка улыбнулся краем губ. — Но этого и не нужно. Достаточно того, что я теперь знаю, кому он будет отчитываться.

Я нахмурилась, не понимая.

Серёжа откинулся в кресло и заговорил так, будто обсуждает шахматную партию:

— Пока он отвлёкся на меня на эмоции, я прицепил к его машине маячок. Миниатюрный, автономный, сигнал ловит через спутник. Теперь всё просто: куда он поедет — я узнаю. К кому зайдёт — тоже. Дальше останется дело за малым: понять, что именно ему приказывают делать с тобой.

У меня внутри похолодело.

— То есть… ты думаешь, что это всё… от моего мужа?

— Я не думаю, — он посмотрел прямо в глаза. — Я знаю. Такие, как этот водитель, не действуют сами по себе. Он — лишь связующее звено. А за ним — цепочка.

Я не выдержала и спросила:

— И что теперь?

Серёжа поднялся, подошёл ближе и заговорил очень серьёзно:

— Теперь тебе нужно делать вид, что ничего не изменилось. Ты просто решила остаться тут.

Я почувствовала, как по коже пробежал холодок.

Но вместе с этим — страх: а если он ошибётся? Если водитель поймёт, что его прослушивают, или, хуже того, обнаружит маячок?

Серёжа, словно читая мои мысли, добавил:

— Спокойно. Он ничего не заметит. И даже если заметит — поздно будет. Я уже в системе, сигнал идёт.

Я закрыла лицо руками.

— Мне страшно.

Он положил ладонь на мой локоть — не как мужчина, а как человек, который держит другого, чтобы тот не сорвался.

— Страх — нормален. Но не забывай, Марьяна, у страха есть обратная сторона: неосторожность. А это нам только на руку.

Анаит

Я сидела в своём кресле у окна, пальцами перебирая чётки, и смотрела на Алию. Та бледная, как мел, лежала на диване, всё ещё жаловалась на боли. Мне её жалость к себе опостылела. Я всегда ненавидела слабость в женщинах, особенно в тех, кто рядом с моим племянником. Он как сын мне, и я стала ему семьей давно. Только мы и остались с ним.

— Ты должна понять одно, — сказала я, не повышая голоса, но каждое слово звучало, как удар. — Без ребёнка ты для Кемаля — пустое место.

Алия вскинула глаза, полные отчаяния.

— Но… тётя… врачи же… они сказали… у меня… у меня нет…

Я резко подняла ладонь, останавливая её.

— Не смей повторять это. Не смей признавать своё поражение даже самой себе. Женщина без ребёнка — это не женщина. А рядом с моим Кемалем пустышки быть не может.

Она задрожала, сжала пальцы в кулаки.

— Но что мне делать?..

Я наклонилась вперёд, глядя прямо в её глаза.

— Получить этого ребёнка. Во что бы то ни стало. Ты должна сделать так, чтобы все вокруг поверили: он твой. Поняла? Твой.

Алия прикусила губу.

— Но… он же… он не от меня…

— Заткнись, — прошипела я, чётки сжались так, что костяшки побелели. — Мне плевать, от кого он. Хочешь правду? Мне даже всё равно, что от русской девки он. Но в глазах Кемаля этот ребёнок должен быть вашим. И точка.

Она побледнела ещё сильнее.

— Но если… если он узнает?..

Я холодно усмехнулась.

— Не узнает. Если ты будешь умнее и послушнее. Мужчины слепы, когда дело касается детей. А Кемаль — особенно. У него сердце мягче, чем он сам думает. И он поверит.

Алия опустила голову, а я добила её последним ударом:

— Запомни, девочка. Этот ребёнок — твой единственный шанс удержать его. Другого у тебя не будет. Если ты его упустишь — ты для меня никто. И я сделаю так, что Кемаль тоже вычеркнет тебя из своей жизни.

Я откинулась в кресле и снова взяла чётки в руки.

— Так что готовься. Мне чужого ребёнка в доме терпеть не к чему. Но если он будет считаться твоим — я приму его. Ты понимаешь, что должна сделать?

Алия зашептала что-то себе под нос, едва слышно, как молитву. А я знала — её загнали в угол. И именно там, в углу, женщина становится опасной.

Алия

Я сидела перед зеркалом, аккуратно поправляла шелковый платок на плечах и смотрела на своё отражение. Никто бы не сказал, глядя в эти мягкие глаза и тонкую линию губ, что внутри у меня кипит стальной расчет. Все вокруг думают, что я слабая, что я плачу и боюсь — но это только маска. Я знаю, чего хочу, и знаю, как этого добиться.

Марьяна думает, что сбежала?

Наивная. Каждое её движение мне известно.

Водитель… Ах, этот жалкий человек. Сначала он тянулся ко мне, как щенок, надеясь на милость. Я же с самого начала понимала, что ключ к нему не деньги, а страх. У него семья. Жена, дети. Маленькая девочка ходит в школу, мальчишка больной, лекарства дорогие. Я лишь однажды обмолвилась, что знаю, в каком доме они живут, и что несчастья иногда случаются неожиданно. Он понял меня сразу. С тех пор он делает всё, что я скажу. Стоит мне шепнуть — и он повернет машину не туда, где ждет Марьяна.

Он под каблуком, и будет там столько, сколько нужно.

Но один человек мало. Для настоящей победы нужна опора. И тут появился Арсен.

Сначала он был просто очередным пешкой — удобный, ловкий, с доступом к тем, к кому сама я не дотянусь. Но мужчины — такие слабые создания. Стоило мне позволить ему больше, чем разговоры, и он пал к моим ногам. Ночью он клянется мне в любви, а днём выполняет мои поручения. Он думает, что я отдаю ему сердце. Глупец.

Я отдала ему тело, только чтобы взять его душу в плен.

Я знаю, что он мечтает о большем. Мужчины, как всегда, жаждут власти, положения. И я подогреваю его жажду. Каждый раз, когда он смотрит на меня так, будто готов мир сжечь ради поцелуя, я тихо шепчу:

— Скоро всё изменится. Скоро русская родит, я заберу его и тогда ребёнок станет наследником. Для Кемаля это будет всё. Я стану хозяйкой дома, настоящей, не только по имени. А ты, Арсен… ты займёшь место рядом со мной.

Он горит, когда я это говорю. Его глаза вспыхивают, как угли. Он верит. А я улыбаюсь, целую его, и думаю о том, как прекрасно быть хозяйкой чужих судеб.

Я играю ими, как хочу.

Водитель — мой пленник. Арсен — мой рыцарь.

А Кемаль… Кемаль пока слеп. Но придёт время, и он будет видеть только то, что я покажу.

Марьяна не понимает: она для меня не соперница, а инструмент. Пусть рожает. Пусть думает, что вырвалась. Пусть даже мечтает о своей свободе. Всё это — пустота.

В конце концов, всё будет так, как я решила. И никто — ни Кемаль, ни его тётка, ни эта наивная русская — не сможет мне помешать.

Кемаль

Кабинет тонул в тишине. Город за окнами жил своей суетой, а я сидел, положив руку на подлокотник кресла, и смотрел куда-то сквозь стекло. Взгляд не цеплялся ни за машины, ни за людей. Перед глазами вставали другие картины — Марьяна.

Её смех. Её испуганный взгляд. То, как она упрямо поджимала губы, когда не хотела уступать. И — последняя наша встреча, та, что до сих пор давит мне на грудь, будто камень.

На столе лежали фотографии. Я осторожно взял одну. Марьяна выходит из клиники в России. Лицо светится счастьем, она прижимает руку к животу. Так выглядит женщина, которая носит в себе жизнь.

Я провёл пальцем по её лицу на снимке и сжал челюсти.

Следующая — она у какой-то двери, старый дом, очевидно, бабушка. Улыбка теплее, чем всё солнце за моим окном. Я был рад, что она не одна. Рад, что рядом с ней хоть кто-то, кто примет её.

Я не позволил себе ни облегчённого вздоха, ни улыбки. Радость — опасна. Радость расслабляет. А я не имел права расслабиться.

Марьяна в безопасности лишь временно. И мне нужно было больше, чем просто смотреть на её фото украдкой.

Мои люди следят за ней всё время. С первого дня, как она покинула мой дом. Я знал, когда она приехала в клинику. Знал, как сияли её глаза после слов врача. И знал даже то, что никто в её окружении не догадывается: она носит двойню.

Эта новость ударила в меня сильнее всего. Двойня… Аллах решил испытать нас обоих так, как я и представить не мог.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Передо мной вновь вставала Алия. С её фальшивыми слезами, с криками о боли, с жалобами на здоровье. Врал каждый её жест. Врал каждый её вздох.

Мои люди давно подтвердили: она не беременна. Пустаявнешне, пустая душа.

Но мне нужны были факты. Бумаги. Записи. То, что не позволит ей оправдаться ни передо мной, ни перед роднёй.

Тётка Анаит — другая змея. Она держит Алии сторону, потому что думает, что я — их щит и опора. Думает, что сможет диктовать мне правила. Но они обе ошибаются. Я не тот мальчик, которого она когда-то учила жизни. Я мужчина. Я хозяин своей семьи, своей крови.

И Арсен…

Сначала я думал, что он просто пешка, слишком близко оказавшийся возле Марьяны. Но когда он сам признался, что спит с Алией, и что она обещала ему место рядом с собой, — тогда всё стало ясно. Он повёлся на её обещания. Она использовала его. А он решил использовать её.

Смешные. Они думают, что играют в шахматы. Но на самом деле сидят за моей доской. И фигуры в их руках давно метят мои люди.

Я сжал фотографии, почти разорвал. Но тут же аккуратно разложил их обратно. Эти снимки — единственное, что сейчас связывало меня с Марьяной напрямую. Она должна верить, что я отказался от неё. Должна быть уверена, что свободна. Иначе она никогда не отпустит прошлое и не начнёт дышать.

Пусть так. Пусть думает, что я её бросил и будет как можно дальше отсюда.

Я выдержу её ненависть. Ради того, чтобы она была в безопасности.

Но когда всё закончится — когда я уберу из своей жизни Алию, когда сотру из памяти семьи тётку, когда Арсен окажется там, где ему место… тогда я верну её. Верну, даже если мне придётся ломать собственное сердце.

Я поднялся. Позвонил помощнику.

— Мне нужны отчёты по каждому движению Алии. Медицинские документы, записи разговоров, всё. Чтобы завтра лежало у меня на столе.

— Слушаюсь.

Я повесил трубку и снова посмотрел в окно.

Снаружи светило солнце, а внутри меня клокотала тьма. Но эта тьма теперь принадлежала не мне.

Она принадлежала им. Моим врагам. Моим предателям.

Я мужчина. И я не проиграю.

Дом встретил меня запахом ужина. Я вошёл в зал, и первое, что увидел — тётка Анаит и Алия, сидящие за столом. Они что-то перешёптывались, но, завидев меня, синхронно замолчали.

— Ты пришёл, Кемаль, — улыбнулась тётка, подливая вина в свой бокал.

— Да, — я сел во главе стола, — день был длинный. Но самое интересное ещё впереди.

Я ел молча. Пусть думают, что я устал, что у меня нет сил на разговор. Это заставит их расслабиться.

Алия осторожно потянулась к хлебу, словно стараясь не встречаться со мной взглядом. Я смотрел, и мне было достаточно. Она дрожала. Она боялась — и правильно делала.

— Знаете, — вдруг сказал я, нарушая тишину. — Я решил, что завтра мы с Алией поедем вместе.

— Куда? — спросила Анаит, слишком поспешно, будто заранее готова была к подвоху.

Я улыбнулся краем губ.

— В клинику. Хочу сам услышать сердце ребёнка.

Алия побледнела. Пальцы, сжимавшие ложку, задрожали так, что металл едва не выпал.

— З-зачем? — прошептала она, пряча глаза.

Я наклонился чуть вперёд.

— Потому что это мой ребёнок. Или я ошибаюсь и его там нет?

Тётка тут же вмешалась, её голос зазвучал громко и строго, будто она могла заглушить мой вопрос:

— Кемаль, зачем тебе всё это? Женщине и так тяжело. Пусть всё идёт, как идёт. Ты отец — этого достаточно.

— Нет, — я откинулся на спинку кресла, делая вид, что говорю спокойно, но каждое слово звенело, как сталь. — Для меня недостаточно слышать только её слова. Я хочу слышать его сердце.

Алия заёрзала на стуле.

— Я устала… завтра не смогу…

— Ты поедешь, — перебил я. — Если ребёнок есть — мы услышим его вместе. Если нет… — я сделал паузу и холодно посмотрел на неё. — То ты услышишь кое-что другое дорогая жена.

Алия дернулась, прикусила губу до крови. Анаит попыталась снова вмешаться:

— Кемаль, ну что за допросы за ужином? Мы ведь семья. Нужно доверие… Я посмотрел прямо в глаза тётке.

— Доверие? — усмехнулся я. — Оно даётся один раз. Второго не будет. Думаю, ты и сама это понимаешь тетя.

Я видел, как на её лице мелькнула тень паники. Они обе поняли: я не просто подозреваю. Я уже знаю.

И я ловил их каждое движение, каждое слово.

В этот ужин еда перестала иметь значение. Вкус имела только их ложь.

Утро наступило слишком быстро. В доме было тихо. Но я уже знал: тишина — это буря перед грозой.

На моём столе уже лежала папка. В ней — всё, что нужно. Записи, фотографии, показания слуг. Доказательства.

Алия лгала. Она никогда не была беременна. А ещё — я держал в руках распечатку звонков. Арсен. Её ночные визиты к нему. Ложь на лжи, измена на измене. И тётка — её соучастница.

Я взял папку, как берут оружие. Сегодня оно должно было выстрелить.

— Алия, — сказал я за завтраком, — собирайся.

Она побледнела.

— Куда?

— Ты знаешь куда.

Тётка тут же вступила в игру:

— Кемаль, может, не стоит? Девочка нервничает, это плохо… Давай в другой день, сынок.

Я посмотрел на неё с таким спокойствием, что она осеклась.

— Нервы — не болезнь. А вот ложь — это болезнь. И я намерен её лечить.

По дороге в клинику в машине стояла гробовая тишина. Алия сидела, прижавшись к двери, её руки дрожали. Тётка шептала что-то успокаивающее, но глаза выдавали страх.

Я сидел напротив, словно на троне.

— Алия, — вдруг сказал я. — Интересно, почему у беременной женщины в твоём положении нет ни одного документа о визитах к врачу? Токсикоза или всего того, что бывает обычно.

Она вздрогнула.

— Я… я хотела позже…

Я перебил.

— Странно. А ещё страннее, что ты тратила время не на врачей, а на встречи с Арсеном.

Её лицо побелело. Тётка ахнула и тут же заговорила:

— Кемаль, это клевета! Слуги всё придумают, завидуют!

Я достал папку, положил на колени.

— Вот доказательства. И фотографии. И записи звонков. Думала, я поверю тебе на слово?

Алия закрыла лицо руками, словно от удара.

— Это не так! Это всё… не так…

— Правда, — холодно сказал я. — Тебе не удастся спрятать её.

В клинике врач встретил нас с вежливой улыбкой. Я сказал прямо:

— Я хочу знать, есть ли ребёнок. Здесь и сейчас. А потом уже поговорим о том, чей он.

Алия попыталась вырваться, закричала:

— Я не позволю! Это унижение!

Я сжал её запястье так, что она осеклась.

— Если ребёнок есть, и он мой — ты гордо выйдешь отсюда со мной. Если ребёнка нет — ты не выйдешь отсюда как моя жена.

Тётка ринулась к врачу:

— Не смейте! Это личное дело семьи!

Я повернулся к ней.

— Семья? — усмехнулся я. — Семья — это когда нет предательства. А вы обе давно перестали быть моей семьёй.

Врач согласился провести обследование. И тогда всё стало ясно: беременности не было. Никогда.

Я смотрел на Алию, которая дрожала на кушетке, и на тётку, лицо которой стало серым от ужаса.

— Ложь, — сказал я тихо. — Вот и всё ваше наследие. Ложь и грязь.

Я вышел первым, не оборачиваясь. В голове уже была только одна мысль: наказание. Они должны исчезнуть из моей жизни. Без права возвращения. И только потом… я верну себе то, что действительно моё.