Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

ГЛАВА 5

Марьяна

Я почти не слышала, как он вошёл. Только тихий шаг по ковру и лёгкий запах его парфюма — резковатого, но привычного до боли. Он прошёл мимо, словно не заметил, но я знала — он всегда видит всё.

На длинном столе в гостиной было накрыто на двоих. Всего два набора приборов. Две свечи. Всё слишком продуманно, чтобы быть случайным.

— Садись, — сказал он, отодвигая для меня стул.

Я села, стараясь не смотреть прямо в его глаза. На блюдах — тёплый рис с шафраном, запечённое мясо, овощи, свежая лепёшка. Когда-то мы ели так же — вместе, смеясь, обсуждая мелочи. Тогда он не был чужим. Тогда он не был тем, кто мог привести в наш дом другую женщину.

Я взяла в руки вилку, но стоило поднести еду ко рту, как меня слегка повело. Лёгкая тошнота поднялась откуда-то из глубины, и я опустила прибор.

— Почему не ешь? — его голос был спокоен, но глаза… глаза изучали каждое моё движение, как под микроскопом.

— Просто… не хочется, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не хочется? — он слегка склонил голову. — Или не можешь?

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Он всегда умел подмечать то, что я сама пыталась скрыть.

— Я сказала, не хочется, — повторила я.

Он не отрывал взгляда. Лёгкое движение руки — и он отодвинул своё блюдо в сторону, как будто ужин для него больше не имел значения.

— Ты плохо выглядишь, Марьяна, — тихо сказал он, опершись локтями о стол. — Слишком бледная. И глаза… — он чуть прищурился. — Скажи мне, что это не то, о чём я думаю.

Я почувствовала, как сердце в груди стукнуло сильнее. Мы оба знали, о чём он.

— А что ты думаешь? — я попыталась ответить вопросом на вопрос, но голос звучал чуть тише, чем я хотела.

— Что ты… можешь носить моего ребёнка, — он произнёс это без тени эмоций, но в глубине его взгляда мелькнуло что-то опасно живое. — И что это всё изменит.

Я отвела глаза.

Я и правда чувствовала это с утра — лёгкая тошнота, странная тяжесть внутри. Мы были вместе… ещё до того, как он женился на Алие. Тогда он был другим. Тёплым, внимательным, он умел смотреть так, что казалось, весь мир сжимается в одну точку — в нас двоих. Я помнила ту ночь, помнила, как его руки держали меня так, словно я — всё, что у него есть.

И сейчас, сидя напротив него, я ненавидела себя за то, что в глубине, очень глубоко, я всё ещё чувствовала что-то похожее на ту любовь.

— Даже если бы это было так… — я подняла на него взгляд, — что бы изменилось? Ты ведь всё равно… — я запнулась, не закончив фразу.

— Я всё равно что? — он подался вперёд.

— Всё равно выбрал бы вторую жену, — выдохнула я, и в голосе моём была сталь.

Он молчал долго. Слишком долго. А потом медленно сказал:

— Может быть, — он чуть улыбнулся уголком губ. — Но ребёнок от тебя… это не то, от чего я бы отказался.

И в этот момент я не знала, что страшнее — его тихие слова или то, что внутри меня, глубоко, ещё жила та Марьяна, которая могла поверить им.

Он ел мало, почти не притронувшись к пище, и всё время смотрел на меня так, будто пытался поймать на чём-то. А я, упрямо отводя взгляд, чувствовала, что его молчание давит сильнее, чем любые слова.

Когда ужин закончился, он неожиданно встал и подошёл к моему стулу.

— Пойдём, — тихо сказал он.

— Куда? — спросила я, уже понимая, что возражать бессмысленно.

— В сад. Сегодня тепло. И… я хочу поговорить.

Я встала. Он шёл чуть впереди, а я — на полшага сзади, как будто нас связывала невидимая нить, и он держал её в своих руках.

В саду пахло жасмином. Лампы мягко подсвечивали дорожки. Он остановился возле низкой каменной ограды, повернулся ко мне и кивком головы предложил сесть на скамью.

Я села, но молчать не собиралась.

— Ты разобрался? — спросила я ровно.

— В чём? — он чуть нахмурился.

— В том, что ещё вчера ты позволил обвинить меня в воровстве. — Я смотрела прямо ему в глаза. — Алия нашла то, что потеряла? Или… не теряла вовсе?

Он молчал пару секунд, но я видела, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Нашла, — тихо сказал он.

— И? — я не отводила взгляда.

— И сказала, что это недоразумение, — он произнёс это слишком спокойно, чтобы я могла поверить.

— Недоразумение? — я горько усмехнулась. — Интересное слово. Так можно назвать всё — ложь, подлость, попытку уничтожить чужое имя.

Он медленно выдохнул.

— Марьяна… — в его голосе появилось что-то почти усталое. — Я не сказал, что верю ей.

— Но ты и не сказал, что веришь мне, — я перебила его.

Он замолчал. И это молчание было хуже, чем любая открытая враждебность.

— Знаешь, что хуже всего? — я продолжала, чувствуя, как внутри меня закипает всё то, что я держала с утра. — Даже если завтра выяснится, что я права, что всё это была их грязная игра, — ты не станешь защищать меня по-настоящему. Ты будешь взвешивать, сравнивать, смотреть, выгодно ли тебе это.

— Это неправда, — тихо сказал он, но глаза его метнулись в сторону, будто он сам знал, что я попала в цель.

— Правда, — я произнесла холодно. — Потому что ты давно уже не тот, кого я знала.

Вечерний ветер слегка качнул ветви жасмина, и в этот момент он вдруг сел рядом, слишком близко, почти касаясь плечом.

— Я тот же, — сказал он, глядя куда-то в темноту сада. — Но тебе легче думать, что я изменился, чем признать, что ты всё ещё видишь во мне того, прежнего.

Я почувствовала, как сердце на секунду дрогнуло, но тут же сжала в себе это движение.

— Я вижу, — тихо сказала я. — И именно поэтому мне больно.

Он не ответил. Только наклонился чуть ближе, и я поняла — разговор на этом не закончен. Он будет продолжать, давить, проверять, пока не получит то, что хочет.

Кемаль

Я остаюсь один в кабинете до поздней ночи чаще всего после подобных стычек. Дом утихает, и тогда слышишь не служанок и не шепоты коридоров — слышишь свои собственные мысли, такие тяжёлые и предательские. Я сажусь в кресло, опускаю голову и слушаю, как далеко стучит сердце в груди. В такие часы любое малейшее шевеление ветки за окном кажется сигналом, каждое слово в воспоминаниях — приговором.

Сейчас в голове — не только вчерашняя буря. В голове — предвидение: что будут делать они дальше. Анаит — женщина старого мира, которая видит его чёрно-белым, и в её черном списке — чужаки. Алия — тихая, но проницаемая, умеющая плакать вовремя, надевать нужное лицо. Я видел этот театр, чувствовал гармонию их выступления. И мне не хочется быть зрителем.

Я думаю о ребёнке. Мысли о ребёнке — как тёплый плотный камень, который положили мне в ладонь и заставляют носить. Если это правда — и если она носит именно моё дитя — то всё меняет. Но если это ложь — если Алия просто инсценировала, если браслет оказался под подушкой по чужой вине — то тогда это заговор, сеть, выношенная и спущенная в ночь, рассчитанная на то, чтобы лишить меня не только спокойствия, но и женщины, которую я… странно, но основательно, не хочу терять.

Я вспоминаю, как всё произошло с Алией. Это было не планом. Это было короткое пересечение двух отрезков жизни — я на встрече по делу, она — там, где я был вынужден находиться… клуб. Бумаги моих деловых поездок, свет, музыка. Она была из тех, кто появляется в жизни как вспышка: красиво, ярко, но затем растворяется. Мы были вместе один раз — до брака, и это мой момент слабости, перед обещанием семье, которая не дала бы мне покоя, если бы я отказался. Отец её — человек с именем, с властью, с теми ногами, что шагают по судьбам других. Он сказал то, что не положено обсуждать. Я был вынужден жениться — не ради Алии, а ради порядка. Ради сохранения мира, который держал мою жизнь сложенной в несколько слоёв правил. В первую очередь мог пострадать не только я, но все мое окружение… Марьяна.

И вот теперь она говорит, что беременна. Она плачет, сжимает живот — и весь дом дрожит от её голоса. Я видел, как этот дом реагирует: готовность принять нового наследника, куча удивденных лиц и щебетание заговорщиков. Но в моём слердце звучит не радость, а натянутый струнный инструмент, который готов сорваться. Потому что я знаю, что Алия — возможно носит ребенка, не от меня. Я помню тот вечер, но я также знаю её привычки, знаю её прошлое. Я знаю, что глаза её гуляют куда угодно, что жизнь у неё была иной — не домашняя, не чистая. Кто-то подсунул ей миф о ребенке, кто-то подогнал идею про браслет. Это могло быть просто делом господства: заставить меня действовать, поставить меня в положение, где либо я защищаю «свою» честь и семью, беру вторую жену, подтверждая порядок, либо я защищаю Мариану и все наши старые законы рухнут.

Страх — это не только про потерю. Страх — это про то, что мои поступки могут сломать тех, кто мне важен. Я боюсь не только потерять Мариану как женщину, но и потерять себя в этой истории. Ведь я сделал выбор однажды: я женился, потому что так потребовали правила. Но Мариана была не тем выбором, который можно записать в свиток обязанностей. Она была моим слабым местом — тем, что я произвольно и сожжённой мукой позволил себе в минуты счастья. Она — моя память о том, что я когда-то мог быть другим. И теперь, когда её упирают спиной в угол, когда её обвиняют в том, чего она не делала, часть меня испытывает отчаяние, потому что я чувствую: если я ошибусь в оценке и поверю Анаит, я окончательно потеряю то, что было моим светом. А если я ошибусь в ту сторону, дам ей свободу, но накажут ребёнка, то кто я тогда — отец или просто человек, склонный на уступки? Я не могу дать себя вестись на эмоциях. Но эмоции уже давно идут вразрез с моей логикой.

Я вижу сценарии: Анаит сделает всё, чтобы возможному малышу, которого носит Марьяна не выжить — не обязательно убийство, но давление, закрытие доступа к врачам, моральный террор, чтобы женщина сама отказалась, чтобы дети «чистые» остались в роду, а такие как моя первая жена вымирали один за другим. Она не позволит чужой крови задержаться. У неё есть средства, связи, врачи, которые выполняют её заказы. Я знаю это по шорохам разговоров у себя в кабинете, по узким улыбкам людей, что боятся смотреть в глаза. Её разум хладен и рассчитан. Она не церемонится с судьбами, если судьи отрицательны. Она не даст зародиться тому, что по её расчёту должно быть уничтожено.

Я думаю о том, что я должен сделать сейчас. Паника — плохой советчик. Решительность — мой инструмент. Я должен собрать факты, и не только факты, но и людей, свидетелей. Попросить анализы? Проверить, действительно ли Алия беременна? Это я могу сделать как мужчина, что заботится о судьбе дома, и это же даст мне время и предлог, чтобы загнать пламя в нужную сторону. Если анализ покажет, что срок не тот, если кровь покажет признаки не моего происхождения — это будет повод действовать жестко: поставить Анаит и её команду под удар, разорвать тщательно скроенную ткань их лжи.

Но есть другая сторона: я не могу бросить Мариану в поле битвы, где она одна. Даже если она готова уйти, даже если она планирует побег, я не желаю, чтобы этот план завершился её смертью или её сдачей в руки тех, кто будет радоваться её падению.

Я — не святой. Я многое сделал из долга и из воли. Но теперь в моём сердце есть что-то, чего я от себя не ожидал — жалость, страх потерять, любящая вспышка, которую я не могу назвать иначе, как привязанность.

Я решаю действовать двояко: внешне — выслушать, молча, тихо, дать понять, что с презумпцией виновности разобраться — моя обязанность. Но внутренне — начать тихое расследование. Я спрошу у людей, что они видели. Я проверю этот браслет: откуда он, какие на нём знаки, откуда он мог попасть под подушку. Я проверю, куда Алия ходила в последние дни — кто её видел, с кем она была на связи. Я проверю служанку, которая приходила к Марьяне с «предложением» — почему она это сделала, кто её попросил?

Всё это — ниточки, которые ведут к тому, кто плёл сеть.

Я понимаю, что мои слова и действия будут читаться как слабость либо как хитрость. Я знаю, что Анаит при первом шорохе станет более агрессивной — она это быстро умеет. Она будет убеждена, что делит меня между семьёй и её амбициями. Ей выгодно, чтобы я был в движении: чтобы я вмешивался и показывал, что дом — её. Но я не позволю ей уничтожить всё, что мне дорого. Она мне как мать, но и свое место не должна забывать.

Я вспоминаю лицо Марианы: не слёзы, не мольбу, а твердость. Я вижу в ней не только вызов, но и ту простую, человеческую силу: любовь — даже если она скрыта. И это меня пугает: я боюсь, что когда придёт момент, я не выдержу выбора между долгом и сердцем. Я боюсь, что сделаю шаг, который разрушит обе стороны. И поэтому рассудительность — моя броня. Я должен стать не только мужем, но и судьёй — судьёй, который знает цену слова и цену молчания.

План. Я мысленно черчу в голове план, пункт за пунктом.

Первое: проверить факт беременности — аккуратно, чтобы не разжечь подозрения. Позвоню врачу, которому доверяю, у которого нет связей с тётей. Пусть пригласят Алию «для обычного осмотра из заботы». Это даст мне время, даст отрезок, в течение которого большинство ходов будут невозможны.

Второе: разговор с теми, кто видел служанку. Кто оставил браслет у подушки? Подсказка для самого себя: такие вещи не появляются из воздуха. Кто имел доступ к спальне Марьяны ночью? Попросить охрану — нет; охрана может быть участником либо инструментом. Попросить доверенное лицо — того, кто не связан с Анаит. Здесь мягкость бессильна, нужна наглость.

Третье: разговор с отцом Алии, если он влиятелен и силён — аккуратный, холодный. Мне надо понять, на чьей он стороне. Возможно, он уже утёр руки и кажется, что ситуация ему выгодна, но возможно — у него собственные страхи. Его позиция многое прояснит.

Четвёртое: держать Мариану рядом, но не запирать — чисто для видимости и ради моего спокойствия. Пока она рядом, я могу проверить её реакцию, могу видеть, как она ведёт себя в стрессах. Но это также даёт ей свободу — не выходить, не бежать когда угодно. Парадоксально, но в этом и сила: близость даёт контроль и возможность действовать быстрее, чем сто шагов переговоров.

Наконец — подготовиться к худшему сценарию. Анаит способна на чёртову, мерзкую игру: давить на здоровье, на врачей, на традиции. Если она попробует отобрать ребёнка или заставить прервать беременность — у меня должны быть юридические и финансовые контрмеры. Мне нужны свидетели, документы, доказательства. В этом доме власть значит больше, чем правда, но я готов превратить власть в оружие обратно.

Я понимаю также, что человеческие сердца не подчиняются планам. Я понимаю, что Мариана может уйти по-своему сценарию, что она может предать меня, если её гордость решит таким образом отомстить. Меня это не радует. Боль готова сжечь меня, если я узнаю, что она ушла и я не успел. И тогда у меня не останется ни власти, ни дома, ни тех тонких нитей, что связывают меня с реальностью.

Тем не менее, пока ночь холодна и тишина тянется, я принимаю решение: двигаться медленно, собирая правду, не предавая себя в порыве. И в тот же миг, в тот же долгий миг, я понимаю: я не могу ждать, пока другие разорвут мою жизнь. Я должен действовать — иначе окажусь тем, кто наблюдает, как его подлинное горе превращается в пир для чужих рук.

Кемаль

Я вызвал врача ночью, так, чтобы ни Алия, ни Анаит не узнали заранее. Старый доктор, который служил ещё моему отцу, вошёл тихо, будто воровал собственную тень.

— Посмотри её, — сказал я холодно, не объясняя лишнего. — Быстро и точно. Мне нужно знать конкретно так ли все что она говорит или же нет.

Он знал, кого я имею в виду. Алию привели, жеманную, надушенную, с лицом жертвы. Она театрально приложила ладонь к животу и, бросив на меня быстрый взгляд, почти сладко прошептала:

— Ты всё ещё сомневаешься во мне, Кемаль? Разве ребёнок не доказательство нашей связи?

Я молчал. Врач тихо кивнул и повёл её в сторону комнаты, чтобы провести осмотр. Я остался ждать. В груди пульсировало раздражение — не к Алие даже, а к себе самому: за то, что позволил ей и её отцу втянуть меня в этот брак. Один-единственный раз. Один! И теперь она носит на руках свою «беременность» как знамя, а я вынужден слушать шёпот на ухо Анаит.

Доктор вернулся минут через двадцать. Его лицо было серым, морщины дрожали. Он стоял передо мной, словно школьник, пойманный на лжи.

— Ну? — спросил я, вглядываясь в его глаза. — Что скажешь?

Он отвёл взгляд.

— Господин… признаки есть, но… слишком мало для того срока, что она называет. Я… не могу утверждать ничего с уверенностью.

— «Не можешь»? — повторил я глухо, и в висках стукнуло так, будто кровь ударила молотком. — Ты или подтверждаешь, или нет.

Доктор сжал пальцы.

— Господин… если бы вы позволили, я хотел бы ещё время… ещё пару недель наблюдать. Возможно, это всё… преувеличено.

Я понял. Его уже напугали. Или подкупили. Анаит. Конечно же, Анаит.

— Кто к тебе приходил? — спросил я тихо, но так, что он вздрогнул.

— Никто, господин, — поспешил он. Но глаза его метнулись в сторону двери.

Я откинулся в кресле. Хотелось ударить. Хотелось заставить его сказать правду. Но я видел: он не осмелится. Не сейчас.

— Ступай, — сказал я наконец, сдерживая злость. — Но запомни: если солжёшь мне ещё раз — твоё имя станет прахом в этом городе.

Доктор поклонился так низко, что хрустнули кости, и поспешил уйти.

Я остался один. В груди клокотала ярость, в голове крутились слова: «слишком мало для срока». Ложь. Она врет. Все они врут. Алия, Анаит — они плетут сеть вокруг меня, как пауки, и я слишком долго позволял им обвивать меня этой липкой нитью.

Но хуже всего было то, что в этот момент я вспомнил лицо Марьяны. Её тихий, упрямый взгляд. Она никогда не играла. Даже когда била словами, как ножом, — это была правда. Горькая, но настоящая.

А Алия… сладкий яд.

Я сжал кулаки и поднялся. Нет, я не дам им уничтожить меня. Не дам им коснуться её.

Но доказательств у меня всё ещё не было.

Когда я вышел из кабинета, коридоры были уже давно пусты, только фонари под потолком отбрасывали длинные жёлтые тени на мрамор. Я шёл к её спальне, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым ударом. Я знал: сейчас делаю то, чего сам себе запретил. Мужчина моего рода не открывается женщине. Тем более — не русской. Тем более — той, кто мечтает сбежать.

Но я больше не мог держать это в себе.

Я остановился у её двери. На секунду показалось, что внутри тишина глуше, чем в остальных комнатах дома. Там была она. Моя Марьяна. Жена по закону и — что хуже всего — та, чьё присутствие невыносимо и необходимо одновременно.

Я толкнул дверь. Скрип дерева резанул по ночи, и мне показалось, что даже стены обернулись.

Она поднялась на подушках, свет лампы не был зажжён, но луна из окна очертила её лицо. Взгляд — настороженный, твёрдый. Такой, будто я ворвался и уже давно стал врагом.

Я закрыл за собой дверь и остался стоять. Слова застряли, и это было хуже пытки.

— Я должен знать правду, — произнёс я наконец. Голос был ниже, чем обычно. — И, похоже, единственная, кто сможет сказать её, — это ты.

Ночь. Сон не приходил, и я снова гоняла по кругу мысли: как отсюда уйти? есть ли дорога? кто враг, а кто союзник? Я лежала неподвижно, но внутри всё было натянуто, как струна.

И вдруг — дверь.

Она открылась, как будто кто-то выломал её, но без шума. Я знала эти шаги. Мой муж изволил меня навестить.

Кемаль вошёл. В темноте казался выше, шире. Тяжёлый, опасный. Я села, сердце колотилось так, что казалось — он услышит.

— Я должен знать правду, — сказал он, а я едва могла слышать его, в ушах звенело и голова кружилась.

Я не поняла сразу.

— Какую ещё правду? — мой голос прозвучал чужим.

Он сделал несколько шагов ближе. И впервые за всё время я увидела в нём не только силу, но и что-то другое — усталость. Будто он сам тонет.

— Алия, — произнёс он, и имя повисло в воздухе, как яд. — Она говорит, что носит моего ребёнка. Но я не верю.

Я сжала пальцы в простыне.

— Почему ты говоришь это мне? — спросила я тихо. — Что я могу знать?

Он подошёл ближе, так, что я чувствовала тепло его тела.

— Потому что ты не умеешь лгать, — сказал он. — Ты режешь словами, как ножом, но ты не врёшь. Никогда.

Я не знала, что ответить. Внутри было всё: и облегчение от того, что он сомневается в Алие, и страх — потому что он стоит здесь, в моей спальне, среди ночи.

— Если не веришь ей… — я замялась, — почему не выгонишь её?

Он горько усмехнулся.

— Потому что я связан. Её отец — человек, с которым даже я не могу вести войну. Пока не могу.

Я впервые за долгое время увидела, как он сбрасывает маску. И это было страшнее всего.

Я молчала. Он стоял слишком близко, и мне казалось — если вдохну глубже, коснусь его грудью. Сердце билось так, что отдавало в виски.

— Ты сама изменилась, — тихо сказал он, и в темноте это прозвучало почти обвинением. — Я вижу. Устаёшь, теряешь силы. Скажи, что с тобой?

Я сглотнула. Внутри всё сжалось от ужаса: ведь я сама знала ответ, хотя ещё не смела произнести его. Эти приступы тошноты, головокружение, внезапная слабость — я знала, что это значит. Но сознаться в этом ему — значит, поставить на карту всё.

— Ничего, — выдохнула я. — Просто усталость. Слишком много всего. Слишком много боли, слишком много... людей вокруг, которые желают мне зла.

Он резко подался вперёд, нависая надо мной, и глаза его сверкнули, словно в них зажгли лампу.

— Усталость? — повторил он. — Это ложь. Ты дрожишь, у тебя лицо бледнее, чем у мраморных статуй в зале. Ты думаешь, я не вижу?

— Это стресс, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя руки сжимали простыню так, что побелели костяшки пальцев. — Постоянные нападки. Взгляды. В этом доме я словно живу в клетке, и если я выгляжу плохо — причина в этом, а не в том, что ты сейчас надумал.

Слово «надумал» прозвучало резче, чем я хотела. Но он уловил оттенок.

— То есть ты отрицаешь? — произнёс он хрипло. — Отрицаешь даже для себя?

Я отвела взгляд в сторону, к окну, за которым качались пальмы в ночном ветре. В груди всё рвалось наружу: страх, отчаяние, и ещё что-то запретное, что я так боялась в себе признать.

— Я не дура, Кемаль, — сказала я холодно. — Я понимаю, что не могу позволить себе мечтать.

Я почти услышала, как в нём что-то хрустнуло от этих слов.

Он медленно сел на край моей кровати, и его рука почти коснулась моей.

— А если ты не права? — прошептал он. — А если всё-таки можешь?

Я не выдержала и повернулась к нему. В темноте его лицо было совсем близко, и в глазах горела не только жёсткость, но и что-то иное — жгучее, уязвимое. И именно это было страшнее всего для меня сейчас. Сейчас мне нельзя сомневаться.

Я стоял перед ней и впервые чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все обвинения, все интриги, вся эта бесконечная вражда женщин в моём доме — всё это будто растворилось. Осталось только одно: если то, что я вижу в её глазах, правда… если она носит моего ребёнка…

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Я привык решать судьбы чужих семей, привык ломать чужую волю, привык, что люди склоняются. Но сейчас я сам впервые ощутил хрупкость, которая сильнее любой войны.

Я смотрел на неё и понимал — если она беременна, её не оставят в покое. Анаит не позволит, чтобы у Марьяны появился ребёнок. Алие тем более нужен был её собственный первенец, как доказательство того, что она не просто пустая оболочка рядом со мной. Они разорвут её на куски. Они не допустят, чтобы именно Марьяна дала мне наследника.

И это осознание обожгло сильнее, чем все удары, которые мне приходилось принимать в жизни.

Я всегда думал, что не хочу детей сейчас, что ещё слишком много нужно успеть. Я думал, что брак с Марьяной — это больше жажда, страсть, упрямство, чем судьба. Я думал, что моя жизнь никогда не будет зависеть от женщины. Но вдруг я понял: если в ней живёт часть меня, я готов рвать когтями любого, кто посмеет даже косо посмотреть на неё.

— Скажи… — мой голос дрогнул, и я ненавидел себя за это. — Скажи, что я прав. Только раз. Одним словом.

Она опустила глаза, молчала. И я видел, что молчание — тоже ответ.

Я впервые испугался. Страх был не за себя. Я мог пережить всё: войну, предательство, даже тюрьму. Но мысль о том, что её могут сломать, заставила холодный пот выступить на спине.

Я медленно выдохнул и наклонился ближе.

— Если это правда, — сказал я глухо, почти шёпотом, — они не должны узнать. Слышишь, Марьяна. Иначе нам обоим не дадут жить.

Я говорил «нам обоим», и сам удивился, как естественно это прозвучало.

Утро было тихим, но этот обманчивый покой только раздражал. В доме всегда витал какой-то липкий, гнетущий воздух, словно стены впитывали все сказанные в них злые слова и шёпоты заговоров. Я сидела за длинным столом, где подавали завтрак — всё щедро, богато, как и положено в доме Кемаля, но мне с каждым днём еда становилась отвратительна.

Я взяла ложку, попробовала чай. Горечь застряла на языке. Кусочек хлеба показался безвкусным и сухим, как песок. В горле встал ком. И вдруг резкая волна тошноты подкатила к горлу так стремительно, что я едва не выронила чашку.

Я зажмурилась, стараясь выровнять дыхание.

Спокойно. Это просто нервы. Стресс. Я слишком много думаю. Это не то, что я боюсь даже сама себе думать. Это не может быть.

Но внутри всё сжималось в тугой узел.

Именно в этот момент в комнату вошла Анаит. Не служанка, не Алия, не кто-то случайный, а она — тётя, хозяйка интриг и ядовитых слов. Она двигалась медленно, величественно, как будто сама её походка была вызовом: здесь всё под моим взглядом.

Её глаза сразу упали на меня. Она не спешила говорить, просто смотрела. Смотрела так, будто уже всё поняла.

— Что это с тобой? — её голос прозвучал нарочито мягко, но в нём была скрытая игла. — Чай слишком горький? Или… твое тело что-то не принимает?

Я подняла взгляд и встретила её пристальный прищур.

— Вам показалось, — ответила я холодно, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Следите за своей любимицей, тётушка. У вас ведь есть Алия, та самая, ради которой вы готовы лгать и плести свои сети.

Я произнесла её имя так, будто оно было ядом, и тут же увидела, как уголки губ Анаит чуть дёрнулись.

— О, не волнуйся, — она присела напротив, будто хозяйка, проверяющая свою жертву. — За Алией я слежу. Но и за тобой тоже. Ты думаешь, можно так просто сидеть под моей крышей и таить что-то от нас? Нет, девочка. Я чувствую всё, я вижу каждое твоё движение.

Я опустила ложку на блюдце с громким звоном.

— Вы слишком много видите, Анаит, — сказала я, сжав зубы. — Может, вам стоит закрыть глаза и наконец спокойно уйти из моей жизни? Вы ведь сами твердите, что я неугодна. Так помогите мне уйти! Вы же только этого и хотите.

Она резко откинулась на спинку кресла, и в её взгляде мелькнул огонь.

— Уйти? — повторила она. — Ты думаешь, я враг сама себе? Ты же меня к Аллаху отправишь, девка. Мой племянник ослеп от тебя, от твоих русских глаз, от твоего упрямства. Ты свела его с пути, и теперь всё рушится. Ты сведёшь этим меня в могилу, стерва мелкая.

Я медленно вдохнула и, чувствуя, как злость прожигает внутри, наклонилась ближе.

— Если я вам так ненавистна, Анаит, то кто вам мешает? Не удерживайте. Я не держусь за ваш дом. Но знайте одно: я не позволю вам растоптать меня. Ни вас, ни ваших подопечных лгуний, ни ваших слухов я не боюсь.

Её глаза сверкнули, она резко подалась вперёд.

— Ты думаешь, что у тебя есть сила? У тебя нет ничего, кроме милости моего племянника. Ты всего лишь его игрушка, которую он устанет держать. И если вдруг... — она замолчала, и её взгляд скользнул к моей чашке, к моим дрожащим пальцам, к моему лицу. — Если вдруг ты посмела дать ему наследника, не думай, что это сделает тебя сильнее. Это сделает тебя мишенью.

Моё сердце ударилось о рёбра так сильно, что я едва не вскрикнула. Она сказала это именно так, как я сама боялась подумать вслух.

— Тогда берегите свою Алию, — прошипела я. — Может, её ребёнок и спасёт ваш род, если он вообще его ребёнок. А я не ваша пешка. Не ваша и не её.

Мы смотрели друг другу в глаза. Две женщины, такие разные, но связанные одним мужчиной и его кровью.

И в эту секунду я поняла: она никогда не успокоится. Её ненависть не знала предела, и единственным моим оружием оставалась решимость.

Я всё ещё держала взгляд Анаит, когда вдруг дверь распахнулась — и в вошёл Кемаль. Его шаги были уверенными, тяжёлыми, и воздух сразу будто переменился: вместе с ним вошёл холод власти и напряжённое молчание.

Анаит тут же изменилась. Только что её глаза сверкали злобой, губы шипели ядом, а теперь — словно ангельский облик: руки сложены, взгляд смиренный, губы натянули улыбку.

— Племянник, — сказала она медовым голосом, — я как раз беседовала с твоей…

— Хватит, — оборвал он коротко. Голос звучал твёрдо, даже сурово. Он не посмотрел на неё — сразу сел напротив меня, так, будто хотел закрыть собой весь мир. Его глаза искали мой взгляд, но я упрямо смотрела на чашку.

— Идите, тётя, — сказал он ровно, но в его тоне не было просьбы. — Я хочу побыть со своей женщиной один на один.

Я почувствовала, как внутри меня всё сжалось. "Моей женщиной". Эти слова он произнёс с той же силой, с какой всегда заявлял о своей собственности.

Анаит застыла на месте. Я видела, как её лицо дёрнулось, как под гладкой маской рождался ужас и злость. Но она держалась.

— Пора уже, племянник, понять, что не она важна сейчас для тебя, — попробовала она осторожно. — У Али…

— Тётя, — резко перебил он, впервые повысив голос. — Я сказал: идите. Вам пора.

Он даже не смотрел в её сторону — его глаза были прикованы ко мне. Но я видела, как тётка задохнулась от ярости, словно её ударили.

Она медленно поднялась. Её пальцы сжались в кулаки, глаза метнули в мою сторону взгляд, полный ненависти и обещания мести. Но она молчала. Молча развернулась и вышла, плотно захлопнув дверь.

В комнате повисла тишина. Только моё дыхание сбивалось, а сердце гулко стучало в груди.

Кемаль чуть подался вперёд.

— Ты даже не смотришь на меня, — тихо сказал он. — Почему?

Я подняла глаза. И в ту же секунду он произнёс:

— Через неделю мы с тобой улетаем.

Слова упали как камень. Я не сразу поняла. Я моргнула, думая, что ослышалась.

— Что?.. — выдохнула я.

— Через неделю, — повторил он уже твёрдо, не оставляя места для споров. — Я и ты. Никуда больше. Без них.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Анаит наверняка уже бежала к Алие, к другим, с криками и жалобами. Я представляла, как она взорвётся от ярости. Я сама едва могла дышать.

— Зачем? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Он смотрел прямо в меня, и его взгляд был таким глубоким и тяжёлым, что мне хотелось отвернуться. Но я не позволила себе.

— Потому что я хочу тебя рядом. И потому что устал от всех них. И нам с тобой нужно многое решить. — Он говорил тихо, но в его голосе было что-то новое, чего я давно не слышала: не приказ, не угроза. Что-то похожее на… усталую просьбу.

А внутри меня всё металось. Это ловушка? Это шанс? Или это его новая форма контроля?

Я не знала. Но одно я чувствовала отчётливо: этот неожиданный шаг Кемаля разрушил привычный порядок дома. И Анаит не простит ему этого.