Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 2

Я сидела в спальне на полу. На дорогом ковре, с заплаканным лицом и трещинами внутри, которые никто не видел.

Тихо. Так тихо, что я слышала, как стучит в висках моя кровь.

На постели лежал платок.

Цвета пыли и золота. Новый. Торжественный.

Его принесла Рана. Молча. Без взгляда. Без слов. Просто оставила. Ушла.

Это было посланием от него — выйти на завтрашнюю церемонию с улыбкой. Поздравить. Пожелать счастья. Как полагается первой жене.

Смех.

Он вырвался сам. Глухой, надломленный.

Вдруг мне стало так по-человечески страшно.

Не от Алии. Не от Анаит-ханум.

А от того, что я не чувствовала себя живой.

Я вдруг вспомнила бабушку.

Её руки — в венах и в муке. Её глаза — серые, как пасмурное небо в деревне.

Её слова, сказанные с окаменевшими губами:

"Если уйдёшь — не возвращайся. Кровь мешать нельзя. Ты себе судьбу сломаешь. А потом будешь кусать руки, да некому будет тебя вытащить."

Я тогда ответила:

"Ты не понимаешь, бабушка. Он меня любит."

Любит.

Да, конечно.

Любовь. Которая разрешает привести другую женщину в наш дом.

Дверь открылась.

Без стука. Без предупреждения.

Кемаль.

Высокий. Молчаливый. В черной рубашке и с тем самым взглядом — тяжелым, как цепь на шее. Он вошёл, будто я тут — часть мебели.

— Ты не надела платок, — голос ровный. Холодный. Как клинок по коже.

— А ты привел в наш дом женщину, хотя говорил, что такого не будет никогда, — ответила я, не поднимаясь с пола. — Мы квиты.

Он прошёл к окну. Медленно. Оглядел комнату. Меня.

— Я тебя предупредил.

— Когда? Когда ты целовал меня и шептал, что я одна? Или когда обещал, что будешь защищать?

— Я защищаю.

— Кого?

Он подошёл ближе. Присел на корточки напротив. Глаза на уровне моих.

— Тебя. Себя. Нашу фамилию. Наш закон. Себя — как мужчину. И тебя — как мою женщину.

Я засмеялась. Сквозь слёзы.

— Ты защищаешь меня, отнимая у меня всё?

— Я не отнимаю.

Он наклонился ближе.

— Я всё ещё даю тебе шанс остаться моей. Быть главной. Быть матерью моих детей. Быть той, кого все уважают.

— А как же твоя Алия?

— Алия будет моей женой. Но ты — моя первая. Законная. Ты будешь над ней. Она будет под тобой. Пока ты молчишь и принимаешь.

Я встала. Резко. Оттолкнула его.

— А если я не приму?

Он встал следом. Быстро. Угрожающе близко.

— Тогда ты узнаешь, Марьяна, как я умею наказывать.

Он схватил меня за запястье. Сильнее, чем раньше.

— Ты знала, с кем идешь жизнь связать. Ты знала, чей я сын. Ты видела мои законы, мою семью. И всё равно вышла за меня.

— Потому что любила!

— Любовь — это не свобода, Марьяна. Это — принадлежность. Ты принадлежишь мне. Ты — моя жена. И ты не уйдешь.

Я дрожала. Но не от страха. От боли. От того, что внутри всё ломалось. А он смотрел — и не жалел.

— Рано или поздно это бы произошло, — сказал он мягче. Почти с сожалением.

— Почему?

— Потому что я — Кемаль Османов. Я сын своего отца и у меня есть обязанности перед своими традициями и семьей. А ты — русская девочка, которая поверила в сказку. Но это не сказка, Марьяна. Это — мой мир. Или ты в нём. Или против него.

Он положил платок мне на плечи. Символично.

— Завтра ты будешь рядом. И ты улыбнёшься. Потому что иначе… ты исчезнешь. Из этого дома. Из этой страны. Из моей жизни. Навсегда.

Он вышел.

Дверь захлопнулась.

А я стояла, с платком на плечах и с ощущением, что мне снова девятнадцать, и я снова стою перед бабушкой…

…и понимаю, что она всё знала. А я — всё потеряла.

С утра меня одевали молча.

Пальцы женщин скользили по телу, будто это не я, а фарфоровая кукла, которую нужно выставить напоказ. Одна закрепляла на голове платок, другая поправляла брошь на груди, третья наносила блеск на губы, делая их живыми, даже если я уже умерла внутри.

Запах розовой воды и чего-то приторно-сладкого щекотал нос. Я не просила никого об этой церемонии. Я не хотела. Но сказать вслух — не посмела.

В этой стране у жены нет права на голос. Особенно если ты — не та, кого выбрали навсегда.

Я — первая жена. Но не единственная. И не последняя.

Во дворе уже всё было готово.

Бело-золотой шатёр, развевающиеся ткани, тихие мелодии, льющиеся из колонок, украшенных живыми цветами. Женщины в светлых нарядах, мужчины в строгих костюмах. Камеры, свет, шёпот. Всё как в красивой восточной сказке.

Только сказка больше не обо мне.

Я вышла из дома по знаку одной из женщин. Голова была покрыта лёгкой тканью, длинное платье из белого шёлка стелилось за мной по мрамору.

Я шла медленно, плавно, как учили. Улыбалась, как нужно. Словно ничего не произошло. Словно не я прошлой ночью пряталась за ширмой и слышала, как мой муж… мой Кемаль… говорил другой женщине, что мечтал о ней.

"Ты — чистая, Алия. А Марьяна… Просто увлечение. Мимолётное. Хотел попробовать, знаешь… как экзотическую игрушку."

Я шла, пока под ногами не задрожала земля. Не буквально. Просто внезапно мир стал зыбким, будто мне подложили не камень, а зыбучий песок.

Передо мной стоял он. Кемаль Османов. Мой муж.

Муж, которого я любила до боли в костях.

Муж, который смотрел на меня сейчас будто с сожалением.

Или мне только казалось?

В его взгляде не было торжества. Не было злорадства. Но и любви тоже не было.

Я не отвела глаз. Слишком поздно прятать слёзы — я научилась держать их внутри. Там, где никто не достанет. Даже он.

Он протянул мне руку. Я вложила в неё свою. Холодную. Безжизненную.

— Марьяна ханум, — произнёс кто-то с микрофоном, — пусть этот день будет наполнен светом. Аллах свидетель, что вы первая супруга нашего брата Кемаля. И да пребудет в вашем доме милость, покой и благословение.

Слова били, как плети. Первая. Но не единственная.

Рядом стояла Алия. Молчаливая, хрупкая, с глазами опущенными вниз. Она будто стыдилась быть здесь. Или делала вид. Мне было всё равно.

Кемаль не смотрел на неё. Он всё время смотрел на меня.

И я улыбалась. Как статуя.

Церемония длилась долго. Нас водили к почётным гостям, подавали сладости, снимали на видео, фотографировали, благословляли. Я чувствовала себя как музейный экспонат: глянцевая поверхность и трещины внутри.

— Ты прекрасна сегодня, — сказал Кемаль тихо, когда мы сели на подиум, украшенный цветами.

— Сегодня, — ответила я. — А завтра уже будет другая?

— Ты знала, Марьяна. Это наша традиция.

— Нет, Кемаль. Это — твой выбор.

Он замолчал. А я перестала слушать.

Когда всё закончилось, я встала, чтобы уйти. Ноги дрожали. Не от усталости. От ярости, сдерживаемой под кожей.

В этот момент ко мне подошла тётка Анаит, женщина с лицом, в котором высекли камнем закон, вера и безжалостная прямота. На ней был длинный чёрный платок, и её тяжёлые серьги покачивались, она улыбалась будто слышала каждое моё слово, даже если я не произношу ни одного.

Она приблизилась, наклонилась ко мне, и прошептала, едва касаясь губами воздуха:

— Ты первая. Но не последняя. Поверь, Марьяна-ханум, такой как ты он никогда не преклонится. Даже если родишь. А ты и этого не смогла. Ты — пустая. Ты — нечистая.

Я посмотрела на неё. Спокойно. Почти без эмоций.

Внутри всё кричало. Но лицо — камень. Пусть думают, что сломали. Пусть думают, что уже мертва. Я только начинаю дышать.

Позже, в спальне, я снова осталась с ним наедине.

Кемаль стоял у окна, закатав рукава рубашки. Его плечи всё такие же широкие, походка всё такая же уверенная. Мужчина, от которого у меня когда-то перехватывало дыхание.

А теперь я учусь дышать без него.

— Ты провела себя достойно, — сказал он.

— Я не кукла, — тихо.

— Но ты молчала.

— Потому что, если бы заговорила, началась бы война.

— А ты её хочешь?

— Хочу справедливости. Но, кажется, это не по традиции, да?

Он подошёл ближе.

Положил ладонь мне на талию. Слишком близко. Слишком властно.

— Марьяна, — его голос низкий, почти бархатный. Но в нём сталь. — Это бы всё равно случилось. Рано или поздно. Мы — другие.

— Тогда зачем брал меня?

— Потому что ты… была запретной. Я хотел. И взял.

— А теперь насытился?

Он смотрит. Долго. Молчит. А потом:

— Ты всё ещё моя жена.

— Пока тебе это удобно?

Он не отвечает. Он целует. Жестко. Без права на протест.

А я стою. И думаю: когда кончится ночь — начнётся моя свобода. Пусть и в одиночестве. Пусть и на руинах.

Но хотя бы — по-настоящему.

В дом привезли нового архитектора.

Так сказала Анаит, её голос раздался где-то в коридоре, как всегда обволакивая вежливостью, за которой пряталась непреломимая власть. Они начали строительство нового крыла — для гостей. Или для Алии. Это не озвучивали. Но стены здесь шептали громче людей.

— Его зовут Арсен. Он не местный, но работает с нашей диаспорой, — добавила она и даже не взглянула на меня.

Я едва кивнула.

На третьем этаже, в пустой комнате с высокими окнами, меня снова посадили «для вида». Для контроля. Для статуса. В этом доме я будто стала символом — вот, смотрите, первая жена, которая смирилась. Только никто не знал, что под платьем из дорогой ткани я прятала надежду.

Я писала письма бабушке, ни одно из которых не отправила. Я искала лазейку в законах. Я тренировала взгляд в зеркало — спокойный, холодный, уверенный.

Чтобы никто не заподозрил.

Особенно Кемаль.

Арсен вошёл уверенно, но без надменности. Высокий, в белой рубашке, с чуть растрёпанными волосами. Не восточный типаж. Скорее европеец, но с мягким акцентом.

— Добрый день, — произнёс он, увидев меня. — Вы… хозяйка дома?

Я чуть усмехнулась.

— Вроде как.

— Вроде?

— Я просто живу здесь.

Он замолчал, взгляд скользнул по моим глазам — не грубый, но читающий. Словно что-то понял, но не спросил. И не нужно было.

— У нас всё по плану, — продолжила я, чтобы заполнить паузу. — Стройка будет шумной, готовьтесь.

— Я привык. Главное — знать, ради чего шум.

— Иногда ради тишины.

Он снова посмотрел. И снова ничего не сказал. Но в его взгляде было больше тепла, чем я видела за последний месяц или два.

Кемаль заметил его на третий день. Они пересеклись у входа, и я увидела, как напряглась его челюсть. Он не подошёл ко мне сразу. Он наблюдал.

В тот вечер, за ужином, он молчал. Его глаза скользили по моим рукам, по лицу, по каждой детали. В его взгляде было что-то незнакомое.

Словно кто-то посмел взглянуть на его собственность. И он вдруг понял, что давно не прикасался к ней.

— Кто этот человек? — коротко, без предисловий.

— Архитектор. Ты разве не знаешь, что и кто бродит по твоему дому?

— Кто его пригласил?

— Твоя тётя.

— Тётя Анаит делает ошибки.

Я подняла бровь.

— В чём ошибка?

— В том, что он смотрит на тебя слишком долго.

— А ты не смотришь вовсе.

Он резко встал. Отошёл к окну. Молчание в комнате сгустилось, как ночной воздух.

— Ты ведёшь себя так, будто хочешь уколоть, — произнёс он тихо. — Как маленькая девочка.

— А ты ведёшь себя так, будто хочешь укусить. Как раненый зверь.

Он развернулся. В его глазах уже не было спокойствия. Только ревность. Необузданная. Жгучая.

— Ты что, думаешь, я позволю тебе…? — начал он.

— Позволишь что? Быть замеченной кем-то? Быть женщиной, а не тенью в твоём доме? Быть одной и единственной?

Он шагнул ближе. Голос стал ниже.

— Он не прикоснётся к тебе. Никогда.

— Ты уже не прикасаешься. Может хотя бы кто-то…

Я улыбнулась. Холодно. Почти жестоко.

Он замер.

А я встала. Прошла мимо. И впервые — не обернулась.

Позже, в своей комнате, я развернула карту.

Я отмечала маршруты, где не слишком много охраны. Я знала, в какие дни поставки, когда смена охраны на заднем дворе. Я считала дни.

Мой побег — уже не мечта. Это — подготовка.

А Кемаль…

Кемаль начинал терять ту, которую считал своей безоговорочно. И возможно даже впервые — он это чувствовал.

Я сидела на мраморной скамье в нижнем саду. Солнце обжигало плечи, но я не сдвинулась ни на сантиметр. Куст жасмина над головой источал горьковатый аромат, а рядом на гранитном постаменте журчал резной фонтан. Этот сад когда-то казался мне сказкой. Теперь — выжженной клеткой. Красивой, но всё равно клеткой.

Я не пряталась. Но и не хотела, чтобы меня находили. Тем более она.

Я услышала её шаги раньше, чем увидела. Лёгкие, немного робкие. Она шла по гравию, стараясь ступать мягко. Как будто боялась меня спугнуть. Или разбудить злого зверя. Но я была уже давно проснувшимся зверем.

— Ас-саляму алейкум, Марьяна ханым, — произнесла она.

Я подняла глаза. Передо мной стояла Али́я. Молодая. Тонкая. Черты лица мягкие, почти кукольные. Живот под свободным платьем словно выдавал начинающуюся беременность. Которой не было, но она специально давала понять, что скоро… скоро. Она присела рядом на край скамьи, будто специально оставляя между нами расстояние.

— Можно я поговорю с вами?.. — спросила тихо. — Я не хочу войны.

Я не ответила. Смотрела перед собой, на сухой цветник, в котором когда-то росли розы. Теперь их вырвали с корнем — «пересаживали».

Символично.

— Я знаю, вам непросто, — продолжала она. — Всё это чуждо, всё по-другому… Но вы должны понимать: Кемаль — он не такой, как ваши русские мужчины. Он не создан для одной женщины. Ему нужна такая, как он сам. Его крови. Его веры.

Я сжала ладони на коленях. Но лицо было — маской. Никакой эмоции. Ни брови, ни дрожи губ.

— Я не хочу быть вам врагом, правда. Я просто люблю его. И мы скоро станем родителями. Он будет отцом, и… — она погладила живот, — я мечтаю, чтобы у нас было трое. Или даже больше.

Она повернулась ко мне с выражением сочувствия — фальшивым, сладким, как подгнивший инжир.

— Вы же сможете мне помогать? С детьми. С домом. Всё можно устроить по-доброму. Мы — женщины, мы должны понимать друг друга.

Я всё ещё молчала. Моя спина была прямая. Пальцы — белые от напряжения.

— Ты же не родила ему… — вдруг сказала она, перешла на ты и чуть наклонила голову. — И я не понимаю почему. Анаит ханым сказала, что у тебя проблемы… Бесплодие, да? Как же жаль. Мало того что ты чужая, не из нас… так ещё и не можешь выполнить своё женское предназначение.

Мои глаза медленно повернулись к ней. Впервые — прямо. Резко. Острым взглядом, в котором больше не было молчаливого смирения.

— Закончила? — спросила я спокойно. Но голос мой был, как лёд.

Алия отпрянула, но собралась и выпрямилась.

— Что ты…

— Послушай, девочка. Ты можешь родить хоть пятерых. Ты можешь построить гарем. Но никогда не получишь то, что было у нас с ним. Потому что ты — не любовь. Ты — соглашение. Справка о совместимости по крови и вере. А я — его сумасшествие. Его слабость. Его ошибка, которую он не может забыть. Вот поэтому ты здесь.

Она побледнела.

— Ах ты… стерва. Змея. Ты просто притаилась, ждёшь, чтобы укусить. Такие, как ты, в нашем мире… да по ним ходят. Ногами. Их используют, пока интересны, а потом — выбрасывают. Ты уже выброшена, поняла? Иначе зачем вторая жена?

Я встала. Высоко. Выше неё на голову, хоть и сидела она. Я посмотрела на неё сверху вниз — ровно так, как смотрела на меня вся его родня с самого начала.

— Я не боюсь тебя, Алия. И я не боюсь вашего мира. Но ты — боишься. Потому что знаешь: если он хотя бы раз снова посмотрит на меня так, как когда-то… тебе конец. Потому что любовь — не делится. А ты его ею не держишь. Только долгом, кровью или верой… тут уж как тебе удобно.

Она вскочила, лицо искажено злобой.

— Тебя надо было выгнать! Ты — грязная, бескровная, пустая!

— А ты — полая. Только твоя оболочка делает вид, что ты женщина. А внутри — страх, что ты никогда не будешь для него той, кем была я. И это сводит тебя с ума.

Я развернулась и ушла. Шла по гравию босиком, чувствуя, как камни впиваются в ступни. И не остановилась. Даже когда услышала её крик: «Тебя здесь больше не будет! Слышишь?!»

Я улыбнулась. Невесело.

«Меня уже здесь нет», — подумала я.

Я ушла в глубину сада. А потом — в дом.

В комнату, где под подушкой лежала карта, запасной ключ и билет.

Туда, где я — снова Я.

Скоро. Главное провернуть все так, как я уже не один день придумываю.

Утро было прохладным и почти равнодушным к моему настроению. Блеклый свет просачивался сквозь плотные занавеси в зале, где всё ещё чувствовался запах недавней церемонии: аромат розовой воды, специи с кухни и что-то едва уловимо горькое — может, это я сама. Горечь прилипала к коже, к волосам, к мыслям. Сегодня, казалось, всё чуть менее яркое, чем должно быть. Или это я стала серее.

Я шла по коридору, ведущему к библиотеке. Туда редко кто заглядывал — слишком скучно. А я шла туда не за книгами, не за уединением даже, а просто чтобы думать. Чтобы дышать. Чтобы хоть где-то быть собой. Или остатками той, кем была.

На середине пути я увидела Арсена.

Он стоял, будто ждал кого-то, у старого книжного стеллажа, с одной из книг в руках, но взгляд его был направлен в окно. На его лице не было ни удивления, ни интереса, когда он увидел меня — только легкая, почти невидимая тень понимания.

— Доброе утро, Марьяна-ханум, — негромко сказал он, чуть кивнув.

— Утро доброе, — ответила я сдержанно, но голос мой прозвучал глухо. Я хотела пройти мимо. Хотела не ввязываться ни в какие разговоры. Не сегодня. Не сейчас.

Но он шагнул ближе и заговорил, даже не спрашивая разрешения.

— Вы не выберетесь так просто.

Я замерла. Его слова вонзились в меня, как игла в тонкую кожу. Я обернулась.

— Простите?

— То, что вы задумали, — сказал он, не отрывая взгляда. — Это не сработает.

— Я не понимаю, о чём вы, — выдохнула я. И, может быть, даже пыталась выглядеть удивлённой. Наивной.

Он улыбнулся. Почти ласково. Почти по-братски.

— Я видел таких, как вы, Марьяна. И не одну. Все думают, что они — первые, кто решается. Кто хочет сбежать, выбраться, вырваться. Ты слишком прямая, слишком молчаливая в доме, где женщины учатся улыбаться и кивать. Протест читается в тебе, как открытая книга. И я умею читать.

Я отвела взгляд.

— Вы ошибаетесь.

— Нет. Но я не осуждаю, — тихо сказал он. — И даже, возможно, сочувствую. По-своему. Мне не нравится, как с вами поступают. Но вы должны понять — это другой мир. Здесь не играют по вашим правилам. Здесь даже ваши слёзы — не ваши.

Я крепче сжала кулаки.

— И всё же вы... не вмешиваетесь.

— Потому что у меня нет права. Но... — он сделал паузу, отложив книгу на полку, — я могу дать тебе шанс.

Я смотрела на него настороженно.

— Шанс?

Он достал что-то из внутреннего кармана. Маленький клочок бумаги. Сложенный вчетверо.

— Под стеллажом у окна, в библиотеке вашей, — сказал он. — Я оставил тебе то, что может пригодиться. Там спрятан телефон. Он не подлежит отслеживанию. Если решишь не врать самой себе и всё-таки захотеть свободы — просто включи его и набери номер. Или напиши. Я помогу тебе, Марьяна.

Я смотрела на него, не двигаясь.

— Почему? Зачем вы это делаете?

— Потому что я видел, как быстро здесь ломаются те, кто не готов подчиняться. И потому что ты — ещё держишься. Но долго не сможешь.

— Вы рискуете.

Он усмехнулся.

— А я умею рисковать. В отличие от тех, кто живёт только под чужими флагами. Под чужими именами. Под чужими законами.

Я взяла бумажку. Просто чтобы у него на глазах не выбросить. Просто чтобы не устроить сцену.

— Я подумаю.

Он кивнул.

— Только не думай слишком долго. Здесь быстро отрубают крылья тем, кто ещё мечтает. И не надейся, что он изменится и будет таким как ты его себе нарисовала. Не станет.

И ушёл.

Я осталась одна среди книг, будто старых свидетелей мира, к которому я больше не принадлежу. Я держала в руке клочок бумаги — будто он жёг. Внутри уже поднималась буря. Протест. Надежда. И страх.

Выход… может быть, и есть. Но на какой цене? И… можно ли вообще выбраться, если ты не знаешь, кто ещё наблюдает за каждым твоим шагом?

В тот день я вернулась в свою комнату уже с другим взглядом. Взглядом человека, который всё ещё заперт — но теперь знает, где находится щель в двери.

И только небо за окном, как всегда, молчало.