Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 13

Кемаль

Прошла неделя, и я каждый день просыпаюсь с одной и той же мыслью: благодарю Аллаха за то, что дал мне шанс вернуться к моей женщине.

Я не знаю, чем я заслужил это. Возможно, моими ночами, когда я на коленях молил о её жизни. Возможно, моим адом, через который я прошёл, когда сам себя рвал за ошибки. Или, может быть, это просто милость Всевышнего — испытание, которое наконец повернулось светом.

Я сменил страну. Оставил свой дом, друзей, привычный мир. Потерял миллионы в бизнесе — да, много. Потерял лицемерные улыбки, привычные хлопки по плечу, тех, кого я когда-то называл братьями. Но когда стало трудно, когда я стоял на грани, когда против меня поднялись родные и чужие, эти «друзья» отвернулись. Они не встали рядом. Они отвернулись. Значит, они никогда не были друзьями.

И знаете… я не жалею.

Я бы отдал больше. Всё. Всё, что у меня было и есть. Потому что главное — она рядом. Моя девочка. Моя Марьяна.

Она пустила меня в свою жизнь, не оттолкнула. Да, она не сказала «я простила». Она не бросилась мне на шею, как в дешёвых историях о прощении. Она по-прежнему держит стены, пусть уже не такие высокие и прочные. Но она позволила мне быть рядом. И этого достаточно, чтобы каждый день учиться жить заново.

Сейчас я смотрю на неё из окна. Она в саду. Наш сад. Кормит маленького щенка. Подобрали его несколько дней назад, когда ехали по дороге. Его выкинули. Крохотный, грязный, худой такой, что каждая косточка прощупывалась. Марьяна тогда расплакалась прямо в машине. Я остановил и вышел. Она прижала щенка к груди, как ребёнка. «Мы не можем его оставить», — сказала. И я понял: конечно, не можем. Этот комок шерсти теперь живёт с нами. И я вижу, как она кормит его молоком, гладит за ушком, говорит с ним. Такая нежность… такая чистота в её глазах.

И я думаю: если бы в мире было больше таких женщин, он был бы раем.

Бабушка её уехала вчера. Сказала: «Хочу проведать бабку Олю и её старого деда. Они скучают».

И добавила, глядя на нас: «А вам, Марюсе и тебе, нужно побыть вдвоём. Я вернусь, не сомневайтесь. Но дом не должен быть переполнен моими советами, молодым надо своё строить».

Я не удержался и улыбнулся. Мировая у Марьяны бабка. Настоящая русская женщина. Такая, что и в огонь, и в воду. Я таких не встречал. Она никогда не принимала меня. Смотрела как на чужого, опасного, недостойного. Я видел это в её глазах. Но сейчас, кажется, что-то изменилось. Она смягчилась.

И я думаю: может быть, она увидела мои поступки. Может быть, поняла, что я действительно люблю её внучку, что ради Марьяны я горы сверну, весь мир на колени поставлю. И это не пустые слова.

Марьяна сидит на скамейке, щенок уже у неё на коленях. Смеётся тихо, словно боится спугнуть этот момент. Ветер играет её волосами. Она гладит его и что-то шепчет.

И я ловлю себя на том, что хочу запомнить это навсегда. Каждое движение её рук. Каждый изгиб её губ, когда она улыбается. Каждый взгляд.

Иногда она всё ещё закрывается. Иногда ночью я вижу, как она тихо смахивает слёзы. Думает, что я сплю. Но я не сплю. Лежу и слушаю её дыхание. И молю, чтобы боль ушла из её сердца. Чтобы она снова могла улыбаться, как раньше. Чтобы этот дом, этот сад, эта жизнь стали для неё защитой.

Я знаю: моя вина огромна. И я не жду мгновенного прощения. Но я готов идти за ней, хоть по шагу в день. Главное — идти. Главное — быть рядом.

Я часто думаю о том, что было. О том, что меня предали самые близкие. Тётка, что растила меня с восьми лет, оказалась самой страшной змеёй. Али́я — обман, грязь. Я рвал зубами эти сети, и когда думал, что уже не смогу, Всевышний дал силы. Чтобы дойти до конца. Чтобы разорвать ложь. Чтобы увидеть свет в глазах этой женщины — моей женщины.

И сейчас, когда я смотрю на неё, я понимаю: всё было не зря. Ни боль. Ни потери. Ни предательства. Ничего не зря. Потому что ради этого момента — ради её тихого смеха — я готов был пройти через ад. И если нужно, пройду снова.

Мир может рушиться, бизнес падать, люди предавать. Но если Марьяна рядом — у меня есть всё.

Я заметил сразу, как только она замерла, будто застывшая в кадре. Марьяна сидела на скамейке, щенок уже слез с её коленей и тянулся к миске с молоком, а она вдруг схватилась за живот. Медленно опустила взгляд вниз.

Я в тот миг будто перестал дышать.

— Марьяна? — позвал я, и голос мой прозвучал чужим, сдавленным, не похожим на меня.

Она не ответила. Только вдохнула резко, коротко, как будто что-то пронзило её изнутри. И потом — крик. Настоящий, пронзительный, от которого у меня кровь застыла.

Она согнулась пополам, пальцы впились в платье на животе.

— Чёрт возьми… — я сорвался с места, даже не помню, как оказался рядом. — Марьяна!

Её лицо побледнело, губы дрожали, глаза — то закрывались, то широко распахивались от боли.

— Кемаль… — простонала она и стиснула зубы. — Кажется… началось.

Эти слова ударили по мне, как гром. Началось. Наши дети. Наши двойняшки решили появиться на свет.

Я знал, что срок подходил, но я был не готов. Никто не готов в такие минуты.

Я подхватил её на руки, прижимая к себе так, будто мог защитить от всего мира. Она дрожала. Я чувствовал, как напрягается её тело, как боль рвёт её изнутри, и меня бил холодный пот.

— Потерпи, моя девочка, — шептал я, сам не веря, что говорю такие слова. — Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо.

Одной рукой я ухватил заранее собранную родовую сумку, что стояла у дверей — я тысячу раз проходил мимо неё, но сейчас благодарил судьбу, что она есть. Открыл дверь, усадил Марьяну в машину так осторожно, будто она была из хрусталя.

Она тяжело дышала, сжимая руки на животе. Я захлопнул дверь, обежал машину, прыгнул за руль и сорвался с места.

Руки дрожали. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. Я не видел дороги — только её бледное лицо в отражении зеркала.

— Кемаль… — она открыла глаза, голос её дрогнул, но в нём была удивительная твёрдость. — Позвони бабушке. Скажи, что я уехала. Пусть не переживает, если что.

Я кивнул, даже если она не видела.

— Хорошо, я позвоню. Главное — дыши. Слышишь? Дыши, моя девочка. Не думай ни о чём. Только дыши.

Она кивнула. Я слышал, как её дыхание сбивается, как срывается на стоны.

Я чувствовал себя беспомощным. Впервые за всю жизнь. Я — человек, который всегда знал, как действовать, который ломал стены, покупал компании, подчинял себе людей. И вдруг я не мог сделать ничего, кроме как держать руль и молиться, чтобы мы успели.

— Ещё немного, — твердил я, словно заклинание. — Совсем немного, моя любимая. Ты сильная. Ты справишься. Ради нас. Ради них.

Марьяна зажмурилась, пот с её висков стекал на щеки. Я протянул руку и сжал её пальцы.

— Кемаль… я боюсь, — прошептала она.

— Я рядом. — Я говорил медленно, отчётливо, будто клятву. — Я не отпущу тебя. Никогда. Ты слышишь? Никогда.

Она кивнула, и на секунду в её глазах мелькнула тёплая, родная искра.

Я вёл машину, не замечая ничего вокруг. Сигналы, повороты, люди — всё исчезло. Только дорога и моя женщина, которая рожала наших детей.

Я успевал думать о многом и одновременно ни о чём. Перед глазами — кадры из прошлого: как она смеялась, как впервые, несколько дней назад положила мою ладонь на свой живот и сказала: «Слушай, они шевелятся».

Как я клялся, что буду рядом, несмотря ни на что. И вот этот момент настал. Я должен был быть рядом.

Машина влетела на парковку клиники. Я выскочил, открыл дверь, снова поднял её на руки. Её голова склонилась мне на плечо, дыхание стало прерывистым.

— Держись, маленькая моя, держись. Мы пришли. Я с тобой.

Двери распахнулись, медсёстры бросились навстречу. Я говорил быстро, сбивчиво, но чётко:

— Схватки. Началось кажется. Быстрее!

Они взяли её, подкатили кресло. Она стиснула мою руку — так крепко, что я почувствовал, как побелели мои пальцы.

— Не отпускай, — выдохнула она.

— Даже не думай. — Я наклонился, коснулся губами её лба. — Я рядом.

И я шёл рядом с ней, шаг в шаг, пока её увозили в родовое отделение. Мир исчез. Остались только мы. И наши дети, которые решили прийти в этот мир именно сегодня.

Я не знаю, сколько прошло времени. Часы на стене в коридоре казались издевкой — стрелки двигались так медленно, что хотелось сорвать их и заставить крутиться быстрее. Семь часов. Восемь. Может, вечность.

Каждый крик из-за закрытой двери резал меня, как ножом. Я вставал, садился, снова вставал. В груди всё рвалось наружу — желание ворваться туда, схватить её за руку, быть рядом, кричать вместе с ней, дышать вместе с ней, пройти этот ад вместе… Но её голос звенел в голове:

"Даже не думай. Я не хочу, чтобы ты видел это. Не смей."

И я сидел. Я клялся себе, что уважаю её желание. Что так будет правильно. Но с каждой минутой я сходил с ума.

Я вспоминал её лицо, когда она улыбалась утром. Её глаза, в которых всегда было солнце, даже если на улице дождь. И сейчас — это солнце где-то там, за дверью, в белой палате, где она рождала наших детей. Наших.

Я молился. Я, Кемаль Османов, который не кланялся никому, кроме Аллаха, я стоял в коридоре и молился, чтобы Он сохранил её. Чтобы моё солнце не угасло. Чтобы она вышла живая, чтобы я мог сказать ей всё, что не успел.

Время тянулось, как пытка. Я пил воду, но горло было сухим. Я закрывал глаза, но видел только её. И слышал. Слышал её стоны, её крик. Каждый удар боли проходил через меня.

А потом дверь распахнулась. Медсестра вышла и сказала:

— Можно.

Я не понял сначала. Сердце ухнуло вниз, ноги подкосились. Я шагнул в белое, слепящее пространство палаты.

И замер.

Там была она. Моя девочка. Моя женщина. Лежала усталая, бледная, с мокрыми прядями, прилипшими ко лбу, но такая… сильная. Такая красивая, что у меня перехватило дыхание.

А на её груди лежали два крошечных свёртка. Маленькие, хрупкие, как дыхание. И я знал — это наши дети. Наши сын и дочь.

Я подошёл ближе, боясь, что сердце просто разорвётся. Марьяна подняла глаза, усталые, но сияющие. И улыбнулась.

— Познакомься, папа… — прошептала она.

Я рухнул на колени рядом с кроватью. Смотрел на них — на эти маленькие лица, крошечные ручки, крохотные носики. Один шевельнулся, второй тихо запищал. И я… Я заплакал.

Слёзы текли сами. Я не мог остановить их. Я, сильный, жёсткий, тот, кто держал мир в кулаке, сейчас плакал, потому что впервые в жизни видел настоящую милость Аллаха.

Я протянул руку, осторожно, дрожащими пальцами коснулся крошечной ладошки. Она сжалась вокруг моего пальца.

— Сын… — прошептал я.

Потом перевёл взгляд на другое, розовое покрывальце, где спала крошечная девочка. — Дочь…

И всё внутри меня рухнуло и собралось заново. Я понимал: у меня теперь есть мир, ради которого я готов умереть.

Я посмотрел на Марьяну. Она смотрела на меня, и в её взгляде было всё. Любовь. Сила. Усталость. Победа.

— Ты… — я не мог выговорить. Голос сорвался. — Ты самая сильная женщина на земле. Ты моя жизнь.

Я положил ладонь ей на щёку, поцеловал мокрый лоб.

— Спасибо. За них. За нас. За всё.

Она закрыла глаза и прошептала:

— Теперь мы семья, Кемаль. Настоящая.

И в тот момент я понял — всё, что было раньше, все войны, предательства, потери — ничто. Всё это было ради этого дня. Ради того, чтобы я увидел, как на её груди лежит моя Вселенная.

Я склонился ниже, коснулся губами руки сына, потом дочки. Снова посмотрел на неё и сказал тихо, так, чтобы только она услышала:

— Клянусь Аллахом, я отдам жизнь за вас троих.

И впервые за много лет я почувствовал, что живу.

Я смотрела на него и не могла насытиться.

Кемаль стоял на коленях возле моей кровати, а на его лице было столько счастья, что я, казалось, могла ослепнуть от этого света. Он дрожал, он плакал, но глаза его сияли.

"Клянусь Аллахом, я отдам жизнь за вас троих."

Эти слова впились в мою душу. Я знала, что он не бросает слов на ветер. Я знала, что, если придётся, он и правда положит весь мир к моим ногам, только чтобы мы были в безопасности. И от этой мысли у меня в груди всё защемило так остро, что дыхание сбилось.

Я смотрела на него — на сильного мужчину, которого боялись десятки людей, и видела… мальчика. Настоящего. Уязвимого. Который держит наш мир в руках и боится уронить.

Его слёзы катились по щекам, падали на мои пальцы, которыми он держал мою руку. Я никогда раньше не видела его таким. Не железным. Не холодным. Не хозяином положения.

А живым. Настоящим. Моим.

Я посмотрела на малышей, что лежали на моей груди. Мои дети. Наши дети. Мальчик шевелился и чуть сопел, а девочка, наоборот, спала тихо-тихо, словно ангел. Я гладила их крошечные головки, а сердце моё разрывалось от любви, которую невозможно было уместить в теле.

И я поняла, что всё это — чудо. Настоящее чудо, подаренное нам после всего ада, который мы прошли. После боли, предательств, одиночества.

Я посмотрела на Кемаля. Боже, как я его люблю.

Я люблю в нём всё: и эту жестокую силу, и властность, и его страхи, которые он скрывал под маской хищника. Я люблю даже его ошибки, потому что именно они привели нас к этому моменту.

Я люблю его за то, что он сидел семь часов в коридоре и сходил с ума, но не нарушил моего слова. За то, что он впервые в жизни не боялся плакать, когда увидел своих детей. За то, что он трепетно прижимал их к себе взглядом, даже не смея коснуться слишком сильно, боясь причинить вред.

Моё сердце наполнялось этой любовью так, что казалось — ещё чуть-чуть, и я задохнусь.

Я протянула к нему руку.

— Кемаль… — голос дрогнул.

Он поднял на меня глаза, полные света.

— Я люблю тебя, — выдохнула я, и слёзы хлынули снова, уже не от боли, а от счастья. — Я люблю тебя так, что сама не верю в это.

Его пальцы дрогнули, он крепче сжал мою ладонь.

Я видела, как его губы едва заметно шевелятся — он что-то говорил Аллаху про себя. Благодарил. Просил. Клялся.

Я смотрела на него и знала: он мой мужчина. Он отец моих детей. Он тот, с кем я хочу встретить старость, сидя на веранде и слушая, как наши внуки смеются во дворе.

Я гладила ручки сына и дочери, смотрела на Кемаля — и внутри было только одно: спасибо. Спасибо за то, что он есть. Что мы дошли до этого дня. Что я снова могу дышать им.

И я знала: как бы ни было трудно впереди, сколько бы испытаний нам ни пришлось пройти — рядом с ним я справлюсь со всем. Ради него. Ради них. Ради нас.