Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 11

Марьяна

Он поднял меня на руки, как в тот далекий первый день, когда я ещё думала, что для меня всё это — сказка. Поднял легко, словно я ничего не весила, словно не было на мне ни тяжести двух жизней внутри, ни тяжести боли, что давила сильнее всего. Словно не было, между нами, тем километров боли и отчаянья.

Я билась в его руках, но не сильно — слишком устала. Слёзы катились по щекам, капали ему на плечо. Кемаль шёл молча, решительно, и сердце моё билось в отчаянном ритме: хочу уйти, но не могу. Хочу оттолкнуть, но не получается.

У машины он аккуратно опустил меня на землю, придерживая так, словно я могла рассыпаться прямо в его руках. Дверь открыл сам, помог сесть. Я отстранилась, отвернулась к окну, не в силах смотреть ему в глаза.

Кемаль сел за руль. Пальцы крепко обхватили его, как будто только так он держал его от того, чтобы снова не сорваться.

Я заговорила первой, голос сорвался, но я вытолкнула каждое слово, как приговор:

— Это ничего не меняет, Кемаль. — Я смотрела прямо в стекло, в своё отражение в нём, в глаза красные, опухшие. — Да, ты разобрался с ними, и их больше нет. Но я не могу снова быть с тобой.

Он хотел повернуться, но я подняла ладонь.

— Нет! Слушай. — Я выдохнула так, словно всё нутро горело. — Я не могу и не поеду. Как не проси.

Тишина в салоне стала такой плотной, что можно было ножом резать. Я слышала, как он сдерживает дыхание, как напряглась каждая жилка в его теле. Но продолжила:

— Я не против того, чтобы ты был в жизни детей. — Голос дрожал, но я держала себя, не позволяла сорваться. — Но с тобой я не поеду. И растить их там, в твоём мире… не позволю.

Он резко ударил ладонью по рулю. Машина вздрогнула, я дёрнулась. Он выдохнул, сорвался:

— Почему?

Я обернулась к нему, и слова рвались сами, как огонь:

— Потому что есть слишком много того, чего ты так и не смог мне объяснить! — крикнула я. — Слишком много! Ты говорил о защите, о любви?! — Я дрожала.

Он молчал. Только смотрел — темно, тяжело, с болью.

— Я жила в аду, — прошептала я уже тише, устав. — В аду, в который ты меня отправил. И ты хочешь, чтобы я туда вернулась? Никогда.

Он закрыл глаза, вдохнул глубоко, как будто собирался с силами. Потом сказал хрипло:

— Хорошо. Давай приедем… и поговорим.

Я сжала губы. Хотела крикнуть «о чём ещё говорить?!», но промолчала. Сил больше не было. Пусть ведёт. Пусть докажет, что его слова стоят хоть чего-то.

Он нажал на кнопку зажигания, машина тронулась. Мы ехали молча. Я смотрела в окно, на мелькающий пейзаж, на чужие улицы, чужие дома. Сердце билось, как пойманная птица.

И вот, спустя какое-то время, я увидела дом.

Тот самый.

Мой сон. Моя мечта, о которой я когда-то, давным-давно, почти шутя рассказывала ему. Дом в России, не огромный дворец, не роскошь, а настоящий, живой дом — с верандой, с резными перилами, с окнами в сад. Я тогда говорила, что именно о таком мечтала с детства. «Хочу, чтобы дети бегали по саду босиком, чтобы был огородик, чтобы яблони цвели», — помню свои слова, будто вчера.

Я смотрела и не верила глазам.

— Он похож… — я не смогла договорить.

Кемаль заглушил мотор. Повернулся ко мне. Его глаза были серьёзные, прямые, без тени игры.

— Этот дом… — он сказал медленно. — Я строил для тебя.

Я сглотнула, дыхание сбилось.

— Я догадывалась, когда Арсен привез меня сюда.

— Для тебя, Марьяна. — Он не отвёл взгляда. — Я знал, что однажды ты захочешь вернуться на родину. Знал, что Россия — в твоём сердце. И хотел, чтобы у тебя было место, куда ты сможешь вернуться. Где ты сможешь быть счастлива.

Слёзы снова подступили, но я сдерживала их.

— Лжёшь, — прошептала я. — Зачем тогда все эти мучения? Зачем тётка? Зачем Алия? Зачем я теряла себя, достоинство там, у тебя?

Он закрыл глаза, провёл ладонью по лицу.

— Потому что я был дурак. Потому что был связан — обязанностями, семьёй, традицией. Потому что боялся потерять контроль. — Он посмотрел прямо в меня. — Но я никогда не переставал думать о тебе. О том, как ты хочешь жить.

Я отвернулась, не выдержав. Дом перед глазами дрожал сквозь слёзы. Моя мечта… и он. Да я была тут уже, но теперь с ним, всё совершенно иначе.

— Не знаю… — сказала я тихо, почти шёпотом. — Я больше не знаю, что правда, а что ложь.

Внутри горело. Огнём. Любовью, болью, страхом. Я чувствовала, как всё смешивается в одну лавину, что накроет меня с головой.

Кемаль положил ладонь на руль и сказал глухо:

— Дай мне шанс объяснить. Хоть раз. И если после этого ты решишь уйти — я отпущу.

Я закрыла глаза. Сердце стучало гулко.

Шанс. Только один. И я боялась, что, если дам его, снова потеряю себя.

Мы вошли в дом. Стены, которые я помнила, сейчас будто впитывали в себя наши шаги. Кемаль закрыл дверь за собой, и в гостиной воцарилась тишина, тяжелая, как камень.

Он встал посреди комнаты, расправил плечи и сказал тихо, но твердо:

— Спрашивай. На всё отвечу. Я не предавал тебя, Марьяна. Никогда.

Я замерла. Казалось, сердце остановилось. Все месяцы боли, сомнений, бессонных ночей с комком в груди вдруг вспыхнули. Я стиснула кулаки и почти выкрикнула:

— Тогда объясни! Объясни ту переписку, Кемаль! Я видела всё своими глазами! «Ты сладкая, моя тигрица…» — я повторила эти слова, будто они снова прожигали мне кожу. — «Жена ничего не заподозрила?» Что это?!!

Он не отводил взгляд. Спокойный, будто знал, что этот разговор будет.

— Я видел эти сообщения впервые, Марьяна. В тот же день, когда и ты. И понял — это ловушка. Подстава. Сообщения пришли как раз тогда, когда телефон оказался у тебя в руках. Слишком «удачно», чтобы быть случайностью.

— Но… — я задохнулась от возмущения. — Ты даже не пытался тогда оправдаться!

— Потому что я был связан по рукам и ногам, — сказал он жестко. — Я думал, что уже предал тебя. Думал, что изменил… с Алией.

Слово «Алия» кольнуло, как нож. Я отшатнулась.

— Ты сам признал тогда! — голос дрожал. — Ты говорил — да, был с ней!

Он провел ладонью по лицу, словно стирая прошлое.

— Потому что мне не оставили выбора. Слушай внимательно, Марьяна. Это важно. Яна самом деле думал, что спал с ней. Все указывало на это.

Я села на край дивана, обняв живот. Сердце стучало так, что, казалось, услышит весь дом.

— Это была встреча с важными людьми по важному контракту, — начал он. — Я выпил. Чуть больше, чем должен был. И вдруг в какой-то момент — провал. Меня будто выключили. Уже потом узнал: в бокале было что-то ещё. Моей тётке удалось подкупить официанта. Они работали вместе.

Я не дышала.

— Они завели меня в номер. Я был без сознания. — Кемаль говорил ровно, но в глазах тлела ярость. — И там… всё разыграли. Видео. На нём — я и Алия. Точнее, её ложь. Она раздетая, рядом со мной. А тётя за кадром со словами: «Ложись рядом. Улыбайся. Утром веди себя так, будто он забрал твою невинность. Пусть думает, что обязан на тебе жениться». Она передает небольшой флакон в котором предположительно кровь, увы не могу сказать чья, но после она оказалась немного на мне, на ее бедрах и простынях.

Я закрыла рот рукой. Слёзы хлынули сами.

— Утром я проснулся, и она сыграла всё до конца. Испуганная, в слезах. А тётя уже после подхватила: «Ты обязан. Её отец — не последний человек, Кемаль. Если не возьмёшь её, конец твоему бизнесу, семье, всему. Он никого не пощадит, думаю сам знаешь. Да и русскую твою отправит в бордель, там таких любят».

Он подошёл ближе. Его голос сорвался на хрип.

— Мне показали видео. Сказали: если откажусь, отдадут его её отцу. Ты понимаешь, чем бы это закончилось? Для нас. Для меня. Для тебя.

Я уже не слышала себя — только его. Всё вокруг расплылось.

— И ты… согласился, — прошептала я. — Женился.

— Да. Потому что думал — я виноват. Что это я, пьяный, сделал. А потом ты нашла переписку. — Он закрыл глаза на секунду. — Я видел в твоих глазах отвращение. Видел, что теряю тебя. И… промолчал.

— Но… переписка? — мой голос сорвался. — Она же…

— Подделка. Виртуальный номер, чужая сим-карта. Это сделали те же люди. Тётка так сильно ненавидела тебя и хотела меня контролировать, что пошла на всё. Она хотела, чтобы ты увидела. Чтобы поверила. Чтобы ушла от меня сама. Точнее, чтобы желала этого всем сердцем, Марьяна.

Он достал телефон, взял пульт и включит телевизор, что-то нажал, и в следующую секунду экран телевизора ожил.

— Я добыл записи, — сказал он. — Из того самого номера. Реальные записи, которые они думали, что удалили. Но мои люди нашли охранника, что был в тот вечер там и он за крупную сумму предложил все нам показать.

Картинка дернулась, и я увидела — ту самую ночь. Его вводят двое мужчин, Кемаль практически без сознания. Потом тётка — холодная, собранная. Её голос, который я узнала бы среди тысячи:

— Дублёра охрана увезёт, он исчезнет. Теперь раздевай Кемаля. Ложись рядом также. Утром, как проснётся, дави на него. Играй жертву. Остальное я сделаю. Не забудь кровь, без нее не будет так правдоподобно.

Я услышала собственный крик.

— Боже… — прошептала я. — Это всё… неправда? Всё, во что я верила… всё это время?

Кемаль опустился рядом, протянул руки, но не коснулся.

— Правда только в одном, — сказал он тихо. — Я никогда не изменял тебе. Ни тогда. Ни потом. И если сравнить записи — фальшивку и оригинал, а я тебе это право предоставлю, то на первой не я. Кто-то невероятно сильно похожий, но не я.

Я смотрела дальше… всё, всё что он говорил было правдой. Они все подстроили.

Я не могла дышать. В груди бушевал пожар, в глазах — слёзы. Я смотрела на него и не знала, что страшнее: боль всех прошлых дней или облегчение от того, что он говорит.

Марьяна

Я сидела и не могла поверить глазам. На экране — её голос. Тётка Кемаля. Женщина, которая с его восьми лет стала для него всем: и матерью, и наставницей, и тем, кто держал дом после смерти родителей.

— Это… — прошептала я. — Это же твоя…

— Да, — перебил он глухо. — Та, которую я называл будучи пацаном матерью.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было привычного железа. Только пустота. Пустота, которая страшнее ярости.

— Но… зачем? — мой голос дрожал. — Зачем ей так делать с тобой? С нами?

Он опустился на колени передо мной. Тихо, словно боялся, что слова порежут воздух.

— Власть, Марьяна. Деньги. Контроль. Она всегда была рядом, всегда держала всё под рукой. Когда я вырос — стал самостоятельным, стал принимать решения сам… она решила вернуть поводья. Через Алию. Через её отца. Они договорились, так я думаю.

Я закрыла лицо руками. В голове не укладывалось: женщина, которая пекла ему лепёшки в детстве, вытирала ему нос, учила читать с Кораном на коленях — та самая женщина строила его ловушку.

— Ты понимаешь? — он чуть повысил голос, в нём прорезалась боль мальчишки, потерявшего дом. — Она мне говорила: «Я берегу тебя, Кемаль. Я всё для тебя делаю». А сама… вела меня к этому аду. Я доверял ей больше, чем себе. А сделала так, чтобы ты меня возненавидела. Чтобы я оказался в клетке.

Я почувствовала, как внутри что-то треснуло. В груди — боль, но уже иная. Не только своя. Его.

— Значит… всё это время мы оба были пешками? — спросила я, сквозь слёзы.

— Пешками, — кивнул он. — Ты — в их игре против меня. Я — в их игре против отца Али. Но они не учли одного.

Он резко поднялся, включил следующее видео. На экране — снова она. Теперь разговаривает с мужчиной, её голос холодный, чужой:

«Он слишком доверчив. Думает, что я — его семья. Но семья — это те, кто держит поводок крепче всех. С отцом Алии мы получим всё. И бизнес, и власть. Кемаль будет только фасадом. Он будет благодарен, что мы «прикрыли» его грех перед Аллахом».

Я зажала рот ладонью. Всё, что я знала о ней, рассыпалось.

Кемаль стоял посреди комнаты. Тёмный, высокий, сжатый, как натянутая струна.

— Вот тебе правда, Марьяна, — сказал он. Голос был низким, сломленным. — Я не предавал. Я был предан. Ею. Самой близкой. С восьми лет я называл её матерью… а она всё это время готовила мою клетку.

Он вдруг опустил голову, провёл ладонями по лицу. И я впервые увидела — он плачет. Тихо, почти незаметно. Но плачет.

Внутри меня всё оборвалось. Я хотела кричать, бить, бросаться — но вместо этого просто накрыла его руки своими.

— Кемаль… — выдохнула я. — Нас сломали. Обоих.

Он поднял на меня глаза. В них не было больше льда. Только пепел.

— Но, Марьяна… — его голос дрогнул. — Я умоляю. Не дай им победить. Не отталкивай меня. Не уходи.

И в этот момент я поняла: ненависть и любовь могут жить рядом. В одном сердце. В одном дыхании.

Я сидела, всё ещё прижимая ладони к животу, как будто только он оставался моей опорой в этом мире. На экране телевизора всё ещё застыли кадры. Но внутри меня гремело не это. А то, что я слышала от него. Его глаза, впервые не камень, не сталь — а обнажённая боль мальчика, которого лишили матери второй раз.

Я поднялась. Слишком резко — ноги дрогнули, но я заставила себя стоять.

— Кемаль, — начала я тихо, и голос дрогнул. — Я вызову такси.

Он поднял голову. На лице — будто удар. Настоящий, тяжелее любого.

— Что?

— Прости. Я не могу, — слова давались трудно, будто каждое резало горло. — Я понимаю теперь многое. Осознаю, что мы оба пострадали, что тебя предали те, кому ты доверял, как себе. Но… я всё равно ничего не могу тебе сказать в ответ.

Он шагнул ближе, словно не верил, что слышит.

— Марьяна… ты только что узнала правду. Всё это время ты жила с мыслью, что я предатель. А теперь… теперь ты видишь.

Я подняла ладонь, останавливая его.

— Я просто стою на развилке. — Я говорила тихо, но твёрдо, открываю приложение такси и вызываю машину. — И не понимаю, куда идти. У меня нет сил вернуться. У меня нет доверия. Я смотрю на тебя и вижу боль, но вместе с тем — вижу весь твой мир. Мир власти, страха, предательств, в котором каждый готов ударить в спину. А я… я не могу туда вернуться. Не могу снова сгореть в этом огне.

Он замер. Словно окаменел.

— Значит… всё это было зря? Всё, что я сделал, чтобы очистить твоё имя, спасти тебя, детей?..

Я зажмурилась, слёзы сами текли.

— Это не зря, Кемаль. Я благодарна тебе. И, может быть, когда-нибудь смогу сказать тебе больше. Но сейчас… я точно скажу одно: с тобой, в твой мир, я не вернусь.

В комнате повисла тишина. Лишь тиканье часов.

Он стоял, не двигаясь, будто его пронзили. В глазах — и боль, и отчаяние, и что-то дикое, что он пытался удержать внутри.

Я отвернулась, потому что иначе не смогла бы уйти.

Телефон в руке дрогнул — такси почти на месте.

Я сделала шаг к двери. Каждый шаг давался тяжело, будто ноги наливались свинцом. Но я шла.

За спиной его голос прозвучал глухо, сорвано:

— Если уйдёшь, я вернусь туда один.

Я остановилась на секунду, но не обернулась.

— Я знаю. Это твоё решение, Кемаль, — прошептала я. — Но дорогу вдвоём туда я не могу и не хочу представлять даже.

И вышла. Мне больно и страшно. Но иначе не могу… не сейчас.

Я захлопнула дверь за собой так резко, будто только этот звук мог отрезать меня от него, от того, что было внутри.

Холод улицы ударил в лицо, и на секунду стало легче дышать.

Такси уже ждало. Желтый огонёк на крыше казался каким-то спасательным маяком, но внутри я знала — это не спасение. Это бегство.

Я опустилась на заднее сиденье, захлопнула дверь, и машина тронулась.

— Куда едем? — спросил водитель.

Я назвала адрес автоматически. Голос сорвался, но он не обратил внимания. Ему всё равно, куда везти. Он просто крутит руль.

Я отвернулась к окну. Город мелькал, размытый от слёз. Дворы, фонари, витрины магазинов. Люди, которые жили своей жизнью и даже не подозревали, что у кого-то в это мгновение рушится целая вселенная.

В груди было так тесно, что казалось — если вдохну глубже, сердце разорвётся.

Он не предавал.

Эти слова били в голове молотом. Я столько месяцев жила с убеждением, что он предатель, изменник, лжец. Я ненавидела, презирала, строила вокруг себя стены. И всё это — из-за переписки, которую кто-то подбросил. Из-за подлости самых близких ему людей. Из-за власти, которую так сильно хотели получить наступая а жизни людей.

Я закусила губу до крови

Я обняла живот. Дети. Вот ради кого я жила все это время. Ради кого выдерживала ночь за ночью. Ради кого заставляла себя подниматься утром, дышать, есть, улыбаться бабушке.

Но сейчас мне было страшно до дрожи.

— Успокойтесь, девушка, — вдруг сказал водитель, бросив взгляд в зеркало. — Всё будет хорошо.

Я кивнула. Даже улыбнулась, хоть это была не улыбка, а кривое отражение боли.

Я закрыла глаза. И сразу увидела его.

Кемаля. На коленях, с руками, обвившими мою талию. Его голос: «Клянусь Аллахом, я готов на всё, только не отталкивай…»

Его глаза — в них не было лжи. Только отчаяние и любовь, дикая, рвущая изнутри.

Слёзы побежали снова.

— Чёрт, — прошептала я. — Почему так?

Я понимала, что он говорит правду. Что он сам стал жертвой. Что его предали те, кому он доверял, как себе. Тётка, которая растила его с восьми лет. Али́я, которую ему подложили. Целый спектакль, чтобы разорвать нас.

И всё же…

Я не могла вернуться.

Потому что его мир — не мой. Потому что там всегда будут интриги, предательства, борьба за власть, люди, готовые убить ради выгоды.

А я… я хотела просто семьи. Дома. Детей, которые смеются. Мужа, который смотрит только на меня.

Я не смогу снова дышать в его огне.

Не смогу снова стать той женщиной, которая умирала каждый день без него и при этом жила ради детей.

Может быть, я предательница. Может, я трусиха. Но сейчас я знала одно: вернуться к нему, в его дом, в его мир — значит потерять себя окончательно.

Я открыла глаза и посмотрела на отражение в стекле. Уставшее лицо, мокрые глаза. Но где-то в глубине — огонёк.

Такси свернуло на нужную улицу.

— Приехали, — сказал водитель.

Я расплатилась и вышла. Ноги дрожали. В груди всё ещё стоял ком, и казалось — если сейчас вдохну, то разорвусь на куски.

Но я шла.

Потому что выбора не оставалось.