Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 4

Этот дом стал моей клеткой. Не золотой — нет, в нём слишком много мрамора, камня, тихих шагов и чужих лиц, чтобы называть его «золотым». Он был холодным, как аквариум с редкой рыбой — дорогой, но без души.

Я шла по коридору, где в воздухе висел аромат жасмина, и знала — за поворотом меня ждёт тетя Кемаля. Анаит. Та, что с первого взгляда возненавидела меня с той особенной ненавистью, которая возможна только у женщин, считающих себя носительницами рода.

Она стояла, как изваяние, у колонны, закутанная в сиреневый платок. Её тонкие губы были плотно сжаты, а руки — сложены в характерный замок у живота. Взгляд, острый, как лезвие.

— Ты осмелилась вернуться, — произнесла она холодно. — Думаешь, всё обойдется? Жаль, что Кемаль не утопил тебя где-то по пути.

— Я не убегала, чтобы возвращаться, Анаит-ханум, — ровно ответила я, хотя сердце билось в горле. — Просто уезжала подышать.

— Подышать? — её губы скривились. — Интересное слово для русской женщины, мечтающей сбежать.

Я не отвела взгляд. Мне нечего было скрывать — и нечего бояться.

— Вы что-то хотите мне сказать?

— Хочу. Я знаю, что ты пытаешься. Хочешь родить. Думаешь, это удержит его. Он — мой племянник. Он обязан своей крови, своим законам, не твоим иллюзиям.

— И вы хотите лишить меня права быть матерью?

— Хочу напомнить тебе, что ты чужая. Он дал тебе приют, дал тебе имя, дал тебе статус. Но ты не смогла выполнить даже самого святого женского предназначения. Ты не родила. А Алия носит его ребёнка. И ещё родит. Трех. А может, и больше.

Я чувствовала, как кровь начинает пульсировать в висках. Но голос держался стальным.

— Это его выбор. Не ваш. Не ваш ребёнок. И не ваше решение.

— Ошибаешься, — её голос был тихим, почти змеиным. — Я — старшая женщина рода. И если ты думаешь, что сможешь задержаться здесь, родив, ты ошибаешься. Нам не нужно продолжение твоей крови. Нам нужно чистое наследие.

Я шагнула ближе. Больше не чувствовала страха.

— Ваша проблема в том, Анаит-ханум, что вы не можете простить Кемалю того, что он любит не вас и не вашу Алию. Вы привыкли управлять. Но я — не ваша подданная. И не ваша племянница.

— Ты... стерва.

— Нет, я — его жена. Хотите вы этого или нет. Руководите своей Алийей, но ко мне больше не приближайтесь. Я не обязана вам ничем.

Её глаза сузились, как у хищника. Я чувствовала: если бы у неё было оружие, она бы не колебалась.

И в этот момент в зал вошёл Кемаль.

Он двигался быстро, будто почувствовал жар конфликта за километр. Его тёмные глаза сразу метнулись от меня к тете, прищурились.

— Ne dokunay yeye, teta, — его голос был твёрдым, как камень. — Skol'ko raz ya tebe govoril? Mar'yanu ne trogay. Ona moya zhena. Ya tak reshyl.

Анаит обернулась, вспыхнула, но ничего не ответила.

— Ya ne khochu bol'she slyshat', chto ty davish na neyo. Ne tvoi delo. U tebia yest' Aliya — zanymay'sya eyo. A Mar'yana — ne tvoya igrushka.

Он говорил на своём, я не понимала дословно, но тон… он был резким, защитным. Гневом, от которого сжимался воздух.

Анаит резко развернулась и вышла, оставив за собой шлейф из жасмина и холода.

Он остался. Стоял передо мной, молча.

— О чём вы говорили? — спросил он тихо, по-русски.

Я посмотрела ему в глаза. Они были тревожными. Почти мягкими.

— О том, что я не обязана никому здесь ничем, кроме как тебе.

Он медленно подошёл.

— Я знаю, она тяжелая. Но ты не должна вступать с ней в бой. Это... не твой мир.

— Я не в бою. Я в своей собственной обороне.

Он коснулся моего плеча. Тепло. Осторожно.

— Прости, — выдохнул он. — Я хотел оградить тебя. Но, видимо, не вышло.

Я покачала головой.

— Поздно ограждать. Уже давно поздно.

Кемаль

Марьяна. Моя огненная русская жена. Я вижу в её глазах не слёзы — лёд. И, может, именно это пугает больше всего.

Когда я смотрел, как она стоит перед моей тётей — я чувствовал гордость. И вину.

Я впустил в её жизнь огонь, в котором она горит молча. Я поставил её в дом, где каждый взгляд — приговор. Я думал, что смогу удержать всё под контролем. Но это — Марьяна. Её не удержишь.

И теперь... я начал бояться.

Не за неё. За себя. Потому что, возможно, впервые в жизни я теряю то, что действительно хотел удержать.

Марьяна

Вечером коридоры его дома напоминали лабиринт. Зажжённые светильники отбрасывали мягкие отблески на мрамор, а по воздуху скользил терпкий запах благовоний. Я шла медленно, вдоль стены, будто крадучись от самой себя. На мне был лёгкий шёлковый халат до пола, волосы распущены, босые ступни касались холодного пола.

Сегодня всё вокруг напоминало о нём. Каждое движение охраны, каждый взгляд служанки — всё говорило: ты под наблюдением. И это становилось всё ощутимее. Словно не дом, а гнездо змей — красивое, роскошное, сверкающее... но смертельно опасное.

Я открыла дверь своей спальни, шагнула внутрь и — вздрогнула.

Он был там.

Сидел в кресле у окна, в чёрной рубашке нараспашку, с бокалом в руке. Его тень сливалась с мягким светом ночника, а глаза — как два тлеющих угля.

— Я жду тебя уже как двадцать минут, — спокойно сказал он, не двигаясь.

— Ты… в моей комнате? — я почти прошептала.

Он кивнул. Медленно, будто давая понять: он имеет право.

— Пока ещё твоей.

— Что? — я напряглась, не приближаясь.

Он встал. Его рост всегда давил, его шаги звучали как приговор. Но сейчас он был… другой. Почти мягкий. Почти нежный.

— Завтра ты переедешь, — произнёс он. — Комната рядом с моей. Я хочу, чтобы ты была ближе.

— Ты... хочешь, чтобы я переехала в твою спальню? — в моём голосе был сарказм, но и тревога.

Он усмехнулся уголком губ.

— Нет. Не в мою. Рядом. Пока что.

— Почему? — спросила я осторожно.

Он подошёл ближе. Я почувствовала его запах — терпкий, мужественный, властный. Он стоял рядом, выше на полголовы, с тем напряжением в теле, которое всегда заставляло меня держать дистанцию.

— Потому что я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы я мог видеть тебя. Слышать. Чтобы ты не исчезала снова, как в тот день, когда ты ушла в сад и не возвращалась почти час. — Его голос стал ниже, почти интимным. — Я не люблю, когда мои близкие исчезают из поля зрения.

Я посмотрела на него, и в голове будто включилась сирена. Он знает. Или догадывается. Мой план — тот самый хрупкий, рискованный, почти фантастический план — теперь зависел на волоске. Если он будет рядом постоянно, если двери будут закрываться за мной снаружи, если спальня — не моя, а «рядом с ним»…

— Я не думаю, что это хорошая идея, — я попыталась говорить спокойно. — Я чувствую себя… неуютно. Я привыкла к этой комнате.

Он наклонился ближе, его ладонь легла мне на плечо. Теплая. Властная.

— Это не обсуждается, Марьяна. — Его голос не повысился, но стал твёрже. — Я терпел. Давал тебе пространство. Видел, как ты сопротивляешься. Как сжимаешь зубы и играешь в ледяную королеву. Думал — отпустит. Но нет. Поэтому теперь ты будешь рядом. И всё будет по-другому.

— Это... контроль?

— Нет, — он усмехнулся. — Это порядок. Я так живу. И если ты моя жена — ты будешь жить рядом со мной, а не в конце коридора, как гостья, которой нечего терять.

Я попыталась отойти, но он перехватил мой взгляд. Пристально. Осторожно. Почти… с болью?

— Ты всё ещё не веришь мне, да?

— Нет. Я просто… Я понимаю, что от тебя не сбежать.

Он замер. Уголки его глаз дрогнули.

— Сбежать? — повторил он.

Я выдержала паузу.

— Я не дура, Кемаль. Я знаю, что ты никогда не отпустишь. Даже если я умру — ты будешь держать моё тело здесь, чтобы доказать себе, что всё под контролем.

Он опустил глаза. Медленно прошёлся по комнате, будто выдыхая что-то тяжелое.

— Может, и так, — признал он. — Может, я действительно такой. Но знаешь, Марьяна… — он снова подошёл, и теперь его голос стал почти шёпотом. — Я не просто держу тебя. Я хочу тебя. Не как пленницу. Как женщину. Как жену. Как ту, ради которой я однажды пошёл против своей семьи.

Я отвела взгляд.

— Тогда почему теперь — другая женщина? Почему я должна жить рядом, наблюдая, как она носит твоего ребёнка?

Он задержался в шаге от меня. Долго молчал. Потом сказал тихо:

— Потому что ты не даёшь мне шанса. Потому что ты закрылась. Потому что ты не пустила меня в своё сердце несмотря на то, что я пытался. А я мужчина востока, Марьяна. Я не умею ждать вечно.

Я посмотрела на него, в этот образ хищника, в этого мужчину, который был для меня всем, а теперь — тенью за плечом. Я не знала, что страшнее — его любовь или его отказ от неё.

— Ты переедешь завтра, — повторил он. — И поверь… рядом со мной тебе будет безопаснее, чем на расстоянии. Особенно если в тебе ещё осталась хотя бы капля желания жить, а не просто выживать.

Он ушёл, не дождавшись ответа.

А я осталась стоять в комнате, где всё пахло его присутствием. Слабость в ногах. Ком в горле.

Бежать станет ещё труднее. Он начал закрывать двери.

И теперь… я должна найти новую трещину.

Марьяна

Я чувствовала, как шаги за дверью замерли. Слышала, как скрипит пол. Его пальцы — я почти ощущала, как он сейчас коснётся ручки.

Дверь открылась бесшумно.

Кемаль вошёл, не спеша, будто к себе домой. И был прав. Эта спальня теперь ближе к его. Эта кровать — шире моей старой. Эта комната — не моя. Я — не моя.

Он остановился у изножья кровати и посмотрел на меня. Я лежала, отвернувшись, с книгой в руке. Не читая. Просто… изображая, что занята.

— Спишь? — его голос был почти ласковым. Но за лаской — металл. Я чувствовала.

— Пытаюсь. — я не обернулась.

Он подошёл ближе. Я услышала, как снял часы, как заскользила ткань его рубашки. Я не видела, но знала — он готовится лечь рядом.

— У тебя нет своей комнаты? — спросила я, глядя в одну точку.

— Есть. Но мне там одиноко.

— А мне с тобой — тяжело.

Он замолчал. Потом подошёл ближе. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом.

— Ты моя жена, Марьяна. — Голос его был ровный. — А по закону ты обязана быть со мной. Ночью — особенно.

Я перевернулась и села. Мои волосы распались по плечам. Я смотрела на него с прямым вызовом:

— По закону? Это ты мне сейчас читаешь статью из священной книги или из семейного кодекса?

— Из обеих, если хочешь. — Он тоже сел. — Ты знаешь, в чём разница между тобой и Алийей? Она принимает меня после тебя. А ты — всё время в войне. С каждым словом, каждым взглядом ты ставишь стену. Думаешь, я не вижу?

— Алия твоя. Добровольно. С радостью. Я — уже нет.

Он приблизился, его ладонь легла мне на щеку.

— Ты — моя. И по твоей воле, и по моей. Ты сама шла ко мне, помнишь?

— Я шла к тебе тогда, когда верила в любовь. — Я чуть дрогнула. — До Алии. До того, как ты предал меня своим молчанием и кроватью с другой. До того, как всё, что было между нами, стало… вонью под маслом ладана.

Он отдёрнул руку. Лицо его стало жёстче.

— Твои слова — яд. А твои глаза… всё ещё мои. Ты можешь ненавидеть, можешь отвергать — но я чувствую. Ты не остыла. Не забыла. Ты просто хочешь наказать меня. Женским способом. Отказом.

— А ты хочешь сломать меня. Мужским способом. Законом. Давлением. Страхом.

Он замолчал.

Долго.

Потом встал, прошёлся по комнате, как зверь по клетке. Снова вернулся. Стоял надо мной, а я, не двигаясь, сидела.

— Я хочу, чтобы ты была со мной, — произнёс он медленно. — Не как тело. Как женщина. Но если ты не хочешь добровольно — ты всё равно останешься. Я не позволю тебе уйти. Ни с кем. Никогда.

Я посмотрела на него. Глаза в глаза.

— Я не уйду. Я вырвусь. И когда это случится — ты будешь вспоминать эти ночи. Как пытался быть "добрым". Как уговаривал. А потом — как насиловал мою свободу.

Он сжал кулаки. Губы его дрогнули. Но он не подошёл. Он стоял, и я видела: он хотел прикоснуться. Сломать. Взять. Но что-то останавливало.

— Спи, — сказал он глухо. — Но знай. Завтра ты снова проснёшься в этом доме. Со мной рядом. И послезавтра — тоже.

Он вышел. Тихо закрыл дверь.

А я легла на подушку и долго смотрела в потолок. Я не плакала. Я не молилась. Я не сдавалась.

Я считала… сколько дней мне осталось до побега.

Я сидела у окна и пыталась дышать ровно. В этой спальне всё казалось чужим: постель, запах, даже воздух был другой — будто тяжелее, плотнее. Я не спала. Не могла. Мысли вились в голове, как клубок змей: медленные, ядовитые, извивающиеся.

Он был рядом, в соседней комнате. Где-то ходил, потом затих. Я слышала только редкие звуки — будто зверь обнюхивал клетку, прежде чем снова броситься в бой.

И тогда она появилась.

Сначала — лёгкий скрип. Потом — едва заметная тень на пороге. Молодая служанка, одна из тех, кто подавал чай. Невысокая, с тонким лицом и глазами, в которых пряталось слишком много для её возраста.

— Госпожа… — прошептала она.

Я повернулась. Молча.

— Я знаю, вы не хотите быть здесь, — продолжила она, озираясь. — Я могу помочь. Сегодня. Сейчас.

Я не ответила. Только нахмурилась.

Она приблизилась:

— Если вы… хотите сбежать, я могу… Я лягу вместо вас. В кровать. Скажу, что вы плохо себя чувствуете, накроюсь с головой, он не поймёт.

Она произносила всё это с такой кроткой уверенностью, будто речь шла о смене постельного белья.

— И ты что… — я подалась вперёд. — Думаешь, он не заметит?

Она посмотрела в пол.

— Он редко смотрит. Ему важно знать, что вы… здесь. Не тронет. Просто убедится. Я могу подменить. До рассвета. А вы уйдёте. Есть ход через задний сад.

— Зачем ты это делаешь? — Я не сводила с неё глаз. — Кто тебя просил? Или это... твоя собственная инициатива?

— Я просто хочу вам помочь. — слишком быстро.

Слишком вежливо.

Слишком гладко.

Но может это и есть мой шанс, может только так буду свободна. Какая разница каким способом.

Я не поверила. Все же не поверила.

— Нет, — сказала я. — Спасибо. Но нет.

Она сжала губы, кивнула, исчезла так же тихо, как и появилась.

Но после её ухода я не могла больше ни сидеть, ни лежать. Сон не приходил. Я ходила по комнате, словно зверь, в голове крутился один вопрос: зачем? почему? кому это выгодно? Ни одна женщина здесь не проявляла ко мне сочувствия. Откуда взялась эта «доброта» внезапно?

И я знала. Это было испытание. Или ловушка.

Утром пришёл ответ.

Он ворвался, как крик.

Дверь распахнулась с грохотом. Я даже не успела вскочить — в комнату влетела Анаит-ханум. Величественная, как всегда, но с лицом искажённым яростью.

— Вот ты где, нечистая! — закричала она, даже не поздоровавшись. — Сидишь спокойно, как ни в чём не бывало? Думаешь, всё пройдёт мимо?

Следом вбежала Алия. Лицо мокрое от слёз, платье смятое, глаза — распухшие.

— Что происходит?! — я поднялась. — В чём дело?!

— В чём дело?! — Анаит ударила ладонью по комоду, как по барабану. — В том, что ты, грязная ведьма, едва не убила будущего ребёнка моего племянника!

— Что?! — я почти закричала.

Алия всхлипнула:

— Она… она взяла мою коробочку. С камнем, украшениями дорогими. Камень был из святого места, моя бабушка дала, чтобы оберегал ребёнка. Я всегда держала его под подушкой. А утром его не было. А потом — резкая боль… И врач сказал, что угроза…

Я стояла, молча. Пытаясь осознать.

— Я не брала ничего! — сказала наконец. — Вы с ума сошли?!

Анаит приблизилась вплотную.

— Конечно, ты скажешь, что не брала. Конечно, ты чиста, бела и свята, как снег на севере. Только вот беда — снег у вас тает быстро. А ты, Марьяна, уже давно пахнешь болотом.

— Это подстава, — прошептала я. — Кто-то устроил спектакль. Я не брала никакую коробочку.

— Лгущая до последнего, — Анаит щелкнула пальцами. — Я знала, что ты опасна. Ты хочешь остаться рядом с ним. Хочешь, чтобы он выбрал тебя. И решила убрать ребёнка Алии? Решила довести ее до такого состояния, чтобы угроза была.

Алия снова всхлипнула. Теперь уже более театрально, как мне показалось.

— Я не верю в совпадения, Марьяна, — Анаит понизила голос. — Ты отказалась с ним, ты осталась после всего, ты ждала момента. А теперь думаешь уйти чистой?

Я сделала шаг к ней:

— Если вы решите обвинить меня — докажите. Найдите улики. Я не боюсь. Потому что не брала ничего. И ребёнка её — пусть Аллах ваш бережёт, но не меня обвиняйте. Не смейте.

Анаит сузила глаза:

— Ты не выйдешь из этой комнаты одна. Пока не скажешь, где он. Или пока не поймёшь, что значит разрушить дом, в который тебя пустили. Ты воровка, нечистая.

Я смотрела на них обеих — как на двух ворон, что каркают над моей головой.

В этот момент я поняла — они больше не будут играть в скрытую войну.

Началась настоящая война.

— Нечистая! — прошипела Анаит. — Притаилась, как змея, и только ждала момента!

— Хватит! — раздался голос за спиной.

Кемаль вошёл. Холодный. Как лезвие ножа. Он окинул всех взглядом, остановился на мне.

— Что происходит?

— Твоя первая жена воровка! — зарыдала Алия. — Она... она довела меня! Больно в животе! Ребёнок!

Он повернулся ко мне. Глаза были чернее ночи.

— Ты делала что-то с ней?

— Нет. Ты серьёзно думаешь, что я бы вообще коснулась её? — я смотрела в глаза. Прямо. Без дрожи.

Кемаль прошёл вглубь комнаты, закрыл дверь. Сел в кресло.

— Тогда объясни. Почему служанка утверждает, что ты готовилась сбежать? Почему браслет действительно найден у тебя под подушкой? Объясни, Марьяна.

Я вздохнула. Медленно. Словно ныряя в воду.

— Потому что они хотят этого. Хаоса. Подставить. Выжить меня. Ты же знаешь, как Анаит ко мне относится.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Но ты не ответила. Хотела ли ты сбежать?

— Если бы я хотела, я бы уже ушла, — холодно ответила я. — Я не дура. Я реалистка. От тебя не убежать. Всё под контролем. Даже воздух.

Он долго молчал. Смотрел.

А потом резко встал. Подошёл. Наклонился.

— Я разберусь. Но если хоть капля из того, что сказано, — правда... — он не договорил. Лишь смотрел. Тяжело. Слишком близко.

Я стояла. Молча. Не дрожала. Не просила.

Он вышел. А я осталась стоять. Среди обломков нового дня, который только начинался.

Кемаль

Я вошёл в комнату и сразу почувствовал, что воздух здесь уже был отравлен. Тётя стояла у окна, её глаза сверкали ледяным приговором. Алия — в слезах, с руками, прижатыми к животу, как будто она защищала не ребёнка, а играла роль. Они не говорили, они бросали слова, как ножи, каждое из которых должно было вонзиться в Марьяну.

Я смотрел на Марьяну. Она стояла прямо, но в её взгляде было что-то... настороженное, закрытое. Не мольба, не страх, а ожидание удара. И я знал — она готова. Это не взгляд виноватой женщины. Но и не взгляд той, кто ни на что не способен.

Тётя говорила быстро, злобно, с тем восточным напором, что ломает людей, а не убеждает их. Алия тихо всхлипывала, вставляя слова о боли, о страхе за ребёнка, о том, что Марьяна украла что-то ценное. Всё это выглядело слишком отточенным, слишком правильным. Словно они репетировали.

Я не поверил им полностью. Но и ей — тоже. Марьяна умела прятать свои намерения. Я видел, как она смотрит на ворота, как замолкает, когда я вхожу, как напрягается, когда я подхожу близко. Она хочет уйти. Сбежать. И это делает её способной на многое.

— Ты ведь понимаешь, Марьяна, — сказал я ровно, но с нажимом, — что если это правда, я не стану молчать.

Она не отвела глаз.

— И если это ложь, ты тоже не станешь молчать, Кемаль. В этом мы похожи.

Я почувствовал, как поднимается раздражение. Не от того, что она дерзит, а от того, что её слова слишком правдивы. Я мог бы приказать, мог бы надавить, мог бы заставить её признаться даже в том, чего не было. Но я хотел правды. Хотел поймать момент, когда она сломается или, наоборот, встанет против меня.

Тётя снова заговорила, требуя наказания. Алия всхлипывала всё громче. Но я поднял руку — и тишина упала в комнату.

— Я сам во всём разберусь, — сказал я медленно, переводя взгляд с одной на другую. — И вам лучше не мешать.

И в тот момент я понял, что эта игра только начинается.

И она опаснее, чем они думают.

Я смотрел на этот хаос, как на расплескавшуюся чашу вина — шум, запахи, слишком много лишних слов.

— Выйдите, — сказал я, и мой голос резанул воздух. — Мне нужно поговорить с женой.

Алия вскинулась, как обожжённая.

— Она тебе не жена! — сорвалось у неё. — Она хотела, чтобы я… чтобы наш ребёнок… — её голос надломился, и слёзы заблестели на щеках. — Она могла его убить!

Я перевёл взгляд на живот Алии, потом снова на её лицо. Медленно, спокойно, без лишних эмоций:

— Не потеряла же? — и чуть наклонил голову. — Выйти. Всем. Я сказал.

Тётя зашипела почти беззвучно, как старая кошка, и шагнула вперёд, но я поднял руку.

— Тётя, не заставляй меня повторять.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Служанка за дверью задержала дыхание, будто боялась пошевелиться. И только Марьяна смотрела на меня тем самым взглядом, в котором не было покорности.

Алия всхлипнула, тётя прошла мимо, едва не задевая меня плечом, и их шаги стихли в коридоре. Дверь закрылась.

Я остался с Марьяной наедине.

Подошёл к окну, медленно, не спеша, давая ей время почувствовать тишину, которая навалилась на нас после их ухода.

Повернулся — она стояла в нескольких шагах от меня, будто не решаясь подойти ближе.

— Садись, — сказал я, указывая на низкий диван у стены.

Она не шелохнулась. Только чуть сильнее сжала пальцы, как будто в ладонях прятала свой ответ.

— Я сказал: садись, Марьяна. — Я не повысил голоса, но тон мой был таким, каким говорят приговоры.

Она села, но так, что между нами оставалась пустота, и я почувствовал, как эта пустота бесит меня больше, чем любые слова.

— Объясни, — начал я ровно. — Почему они говорят, что ты… — я чуть качнул головой, — что ты могла причинить вред Алие?

— Потому что им это удобно, — ответила она тихо, но твёрдо.

Я всмотрелся в её лицо. Ни дрожи в голосе, ни опущенных глаз. Только холодное, почти ледяное спокойствие.

— Удобно? — повторил я. — Значит, ты хочешь сказать, что они всё придумали?

— Я ничего не хочу сказать. Я говорю, как есть.

Я шагнул ближе.

— Как есть — это то, что я вижу, или то, что ты хочешь, чтобы я увидел?

Она выдержала мой взгляд.

— Вы видите то, что хотите.

Я усмехнулся краем губ.

— "Вы"? Мы снова на "вы"?

— А разве мы когда-то были по-настоящему на "ты"? — её слова ударили как камень в стекло.

На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как тянется ткань её платья, когда она скрестила ноги.

— Ты думаешь, я не знаю, что у тебя в голове? — спросил я уже мягче, но с таким нажимом, что её плечи чуть дрогнули. — Ты хочешь сбежать.

Она откинулась на спинку дивана и, не мигая, ответила:

— Прекрати это повторять. Я уже говорила, что не дура...

Я присел напротив, на низкий столик, так что между нами осталось меньше метра.

— Значит, ты всё ещё здесь… по своей воле?

— Нет, — спокойно ответила она. — По твоей.

Я смотрел на неё долго. Слишком долго. И с каждой секундой понимал, что её слова, как бы она их ни произносила, держат меня в странном, раздражающем напряжении.

— Ты моя жена, — произнёс я тихо, почти ласково, но в этой ласке было больше стали, чем в холодном лезвии ножа. — И по закону ты обязана быть со мной.

Она чуть склонила голову.

— Закон… — повторила она. — Интересно, Кемаль, а что по твоему закону делать с теми, кто тебя предаст?

Я прищурился.

— Ты считаешь, что предала меня?

— Я думаю, что у нас с тобой разные понятия о предательстве, — её голос стал ниже. — Но знаешь, что я поняла? Здесь можно не любить, но все равно нельзя быть свободной.

— Ты удивительно молчалива для человека, на которого только что вылили ушат грязи. Или тебе всё равно, что думают?

— Мне всё равно, что думают они, — её голос был ровным. — Но не всё равно, что думаешь ты.

Она поймала меня этим. Но я не позволил себе показать ни тени реакции.

— И что мне думать? — спросил я медленно, выделяя каждое слово. — Что ты чиста? Или что ты слишком умна, чтобы оставлять следы?

Она прищурилась. — Если бы я хотела, чтобы меня обвиняли, я бы сделала это куда убедительнее.

На секунду я почти усмехнулся. Почти.

— Значит, ты все-таки отрицаешь? — я подался ближе, и наши лица оказались в полуметре друг от друга.

— Я говорю правду, — в её тоне не было колебаний.

Тишина между нами была тяжелее стали. Я видел, что она ждёт моего вердикта. Я знал, что она ждёт. И именно поэтому я не дал его.

— Я не верю им, — произнёс я наконец, — но и тебе верить полностью… глупо.

Она чуть вздрогнула, и я уловил это.

— Поэтому будет так, — я поднялся. — Отныне ты — рядом. Не там, где у тебя есть возможность уйти, пока я не смотрю.

— Ты боишься, что я уйду? — в её голосе мелькнула насмешка.

— Я знаю, что ты хочешь уйти, — ответил я прямо. — И пока я не уверен, что ты этого не сделаешь… ты будешь там, где я могу протянуть руку и дотронуться до тебя.

Я видел, как в её глазах мелькнуло что-то острое, но она промолчала. И это молчание было для меня куда красноречивее любых слов.

Я не собирался играть в доверие. Я собирался держать её, пока не пойму, что она действительно моя.