Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 12

Марьяна

Живот стал таким большим, что вставать с дивана теперь было целым испытанием. Каждое движение давалось с усилием, но вместе с тем я чувствовала в себе такую силу — откуда-то изнутри, от этих двоих, кто толкался и ворочался, словно говорили: мы здесь, мама, мы с тобой.

Дата родов была поставлена врачами через пару недель. Всё вокруг уже готовилось к этому моменту — детская, кроватки, одежда, коляска…

Мы сидели с бабушкой в новой гостиной. Точнее, я в кресле, обложившись подушками, а она рядом, со спицами в руках. Нить скользила в её пальцах, но взгляд был на мне.

— Марьяночка, — тихо начала она, как будто боялась спугнуть, — может, ты всё-таки позволишь Кемалю быть рядом во время родов?

Я отвела взгляд в окно. Там февральский снег ложился на ветки яблони, и от этого было холодно до дрожи.

— Бабушка, он улетел, — ответила я глухо. — В свою страну. И видимо, у него там всё прекрасно. Я усмехнулась, хотя в груди что-то болезненно скрутилось. — Зря я тут страдала, что прогнала его. Зря думала, что ему хоть немного больно.

Бабушка положила спицы на колени и накрыла мою руку своей ладонью.

— Ты, девочка моя, как всегда, видишь только верхушку айсберга, — сказала она мягко, но твёрдо. — А под водой-то целые горы.

Я посмотрела на неё с недоумением.

— О чём ты?

— А о том, что он всё время рядом, Марьяна. — Бабушка выпрямилась, как будто решила сказать наконец то, что держала при себе. — Ты думаешь, продукты просто так привозят каждую неделю? Или что витамины твои дорогущие, которые только по заказу везут, я купила? Да и вещи для малышей, вся мебель — всё же это не с неба падает.

Я нахмурилась.

— Прекрати…

— Я хочу сказать, — перебила она строго, — что он следит за тобой, беспокоится. Заботится. Просто издалека. Чтобы ты не чувствовала давления.

Я опустила голову, обхватила живот обеими руками.

— Бабушка… если бы он хотел — пришёл бы. Сказал бы. Объяснил. А так… всё это выглядит как… как будто он просто откупается.

Бабушка вздохнула, обняла меня за плечи.

— Глупая моя. Ты знаешь, сколько мужчин вообще бы сбежало? Сказали бы: сама решила, сама и рожай. А он? Он построил для тебя дом.

Я вздрогнула.

— Бабушка, ну мы же сюда перебрались только потому, что ты настояла. Ты сказала: ближе к клинике, удобнее. Иначе я бы никогда сюда не пошла.

Она улыбнулась.

— Ну конечно, настояла. Только я-то знала, чей это дом.

Я резко подняла глаза.

— И знала, что он строил его именно для тебя. Не для кого-то другого. Для тебя и детей.

Я не выдержала и рассмеялась — нервно, с комом в горле.

— Бабушка, ты сама слышишь, что говоришь? Я прогнала его. Я сказала, что не вернусь. Я сказала, что не хочу быть в его мире. А он… вместо того чтобы смириться, продолжает тянуть нити.

— Потому что любит, — спокойно произнесла она. — По-настоящему. А ты всё бежишь, всё прячешься. Отпусти уже прошлое, всё что было отпусти.

Я замолчала. Слёзы сами набежали на глаза. Я не хотела плакать, не хотела снова чувствовать, как ломает изнутри. Но бабушка обняла меня крепче, и я позволила себе выдохнуть.

— Милая, — прошептала она. — Не стоит прятать любовь к человеку, если она есть. Даже если всё против. Даже если здравый смысл говорит «нет». Любовь она такая — упрямая. Она сама выбирает, кого держать в сердце.

Я всхлипнула.

— Но я боюсь, бабушка. Всё слишком.

Она провела рукой по моим волосам.

— Бояться — это нормально. Но не путай страх с отказом от счастья. Понимаешь?

Я кивнула, прижимая ладонь к животу. Внутри толкнулись малыши — будто отвечали на свои детские голоса.

И вдруг я осознала, что действительно стою на развилке. Только теперь выбор был не о прошлом, а о будущем.

Бабушка встала и пошла к себе в комнату, а спустя время вернулась с конвертом.

— Пару дней назад принесли для тебя, думаю теперь ты готова прочесть. Уверена там многое прояснится.

Я взяла конверт и осторожно открыла его, а бабуля поцеловала меня в макушку и вышла.

«Душа моя, пишу, как мог бы писать только тот, кто не спит и думает только об одном — о тебе и о тех двух сердцах, что бьются под твоей грудью. Уже неделю я здесь, в России. Я перевожу большую часть бизнеса, начинаю процесс продажи дома — того дома, в котором ты когда-то была как в клетке и который я тебе обещал, что даст безопасность. Это не театральный жест — я уехал от всего, что связывает меня с прошлым, чтобы быть рядом с тобой. Без тебя там — пустота. Я не могу и не хочу больше жить между брошенными обещаниями и лживыми людьми.

Прости меня за то, что заставил тебя ждать правды. Я молчал не потому, что не хотел говорить, а потому, что у нас не было доказательств. Пока не вырыл всё до корня — нельзя было рушить твой мир пополам без того, чтобы не подставить тебя вновь. Я понимал: если скажу ложные слова, ты уйдёшь навсегда. Лучше было молчать, искать. Ради тебя.

В приложении — вырезка из газеты на моём языке (ты не поймёшь букв, но фото всё скажет): на снимке — Алию ведут в наручниках. Заголовок гласит буквально «ALYA TUTUKLANDI» — «Алия задержана». Текст для тебя не обязателен: суть в фото и в том, что за этим фото стоит расследование, которое мы запустили и довели до конца.

Хочешь знать, как именно всё произошло и кто в этом виноват? Пойми одно: предательство было двусторонним — и против тебя, и против меня. Та, кого я считал матерью, та, кто растил меня с восьми лет и кем я дорожил больше всего — Анаит — оказалась режиссёром всей этой грязи.

Алию задержали. Формулировка официальная: покушение на жизнь Арсена (есть показания и медицинские документы, подтверждающие покушение), участие в заговоре, попытка похищения. Её будут судить — дело идёт. Видео, на которое они рассчитывали, выдало много несостыковок под экспертизой: кадры смонтированы, есть фрагменты, где я неподвижен, а потом — провал.

Водитель, что возил тебя, — тот самый, кто исчез — до сих пор не найден. Последние данные сотовых вышек показывают, что его телефон был в районе встречи с Арсеном, а потом сигнал пропал. Есть серьёзные подозрения, что его вывезли и убили — и что в этом замешаны те же люди. Следствие идёт по линии «ликвидация свидетеля». По одному из направлений следствия есть улики, указывающие на то, что Алия и ещё один участник были связаны с его последними перемещениями. Это страшно, и я хочу, чтобы ты знала: я вложил все силы, чтобы найти его и восстановить правду, но пока следы исчезли. Я не отступлю. Арсена тоже нашли. Его жизнь была в опасности. Сейчас он жив и даёт показания — вот почему дело по покушению открыто против Алии. Были попытки снять с него обвинения, платить и покупать свидетелей. Но мы нашли доказательства, и прокуратура — часть тех, кто ещё не продан — начала работу.

Что касается тёти, то я добился, чтобы она была отправлена как можно дальше от цивилизации — это не месть; это гарантия того, что она не сможет больше вредить. Для неё это — почти смерть. Пускай так. Я хотел, чтобы расплата была справедливой.

Я знаю, как тяжело это читать. Знаю, что часть тебя хочет топить в этом гневе и никогда не видеть меня снова. Но знай и другое: я сделал всё, чтобы остановить тех, кто пытался отнять у тебя и меня самое дорогое. Мне не нравилась цена, которую пришлось заплатить за правду. Но если бы я не действовал, они бы не остановились. Я — муж, пусть и плохой.

Душа моя, я не прошу сразу вернуть доверие — я прошу дать мне шанс доказать это рядом с тобой. Я хочу быть рядом, когда на свет появятся наши дети. Если позволишь — буду рядом в роддоме, буду держать твою руку и защищать вас. Если не позволишь — я пойму, но останусь в стране, чтобы отвечать за всё до конца.

Я знаю: слова мало что лечат. Но в этот конверт я вложил не только письмо — там распечатки, копии доказательств, контактные данные людей, которые готовы дать свидетельские показания. Возьми, прочти спокойно. И если в сердце пробьётся хоть маленькая точка доверия — дай мне знак. Я буду рядом, как тот, кто разрушил многое, но готов отстроить заново — ради тебя и ради наших детей.

Клянусь Аллахом, Марьяна: я больше ничего не хочу, кроме как дышать рядом с вами.

Твой, навсегда, К.О.»

Я держала письмо в руках и никак не могла дочитать до конца. Буквы расплывались сквозь слёзы, а сердце то сжималось, то будто останавливалось. Каждое слово было живым, настоящим, словно он сам говорил это мне, глядя прямо в глаза.

Я гладила бумагу кончиками пальцев, осторожно, как будто касалась его ладони.

— Кемаль…, какой же ты дурак, просто идиот непроходимый, — вырвалось из меня шёпотом, и в горле стало так больно, что дышать было трудно.

Я вложила письмо обратно в конверт, аккуратно, будто это святыня. Прижала к груди, и в ту же секунду меня прорвало. Слёзы хлынули — горячие, отчаянные, бесконечные. Я уже не могла их сдерживать.

И вдруг мне показалось — он рядом. В запахе бумаги, в тёплом дыхании комнаты, в каждом движении воздуха. Я втянула носом аромат и почти вскрикнула — это был он. Его запах. Тот самый, родной, от которого у меня когда-то кружилась голова и который всегда приносил чувство дома.

Я замерла. Казалось, стоит только повернуть голову — и я увижу его. Высокий силуэт, сильные плечи, глаза, в которых горит то самое упрямое пламя. Моё.

— Господи… — прошептала я и закрыла лицо ладонями.

Я люблю его. Люблю так, что больно. Люблю каждой клеточкой себя, даже тогда, когда кричала, что не прощу, что не вернусь. Даже тогда, когда пыталась вырвать его из сердца. Всё это было ложью самой себе.

Он рядом. Я чувствовала это так отчётливо, что сердце билось, как сумасшедшее.

«Он стоит за тобой», — шептал внутренний голос. — «Он всегда был за твоей спиной».

Я медленно повернула голову. Пустая комната. Только мягкий вечерний свет на стенах и тихий шелест занавески от сквозняка.

Но для меня он всё равно был здесь.

Я не стала гнать от себя это чувство, а позволила себе его. Позволила любить.

Марьяна

Бабушка тихо вошла в комнату, когда я всё ещё сидела с письмом в руках. Слёзы не успели высохнуть на щеках, и я даже не стала их стирать — какой смысл? Она всё равно видела моё сердце насквозь.

— Маруся, — сказала она мягко, села рядом и погладила меня по плечу. — У меня есть кое-что для тебя.

Я подняла глаза, усталые и красные от плача. Бабушка развернула уголок бумажки, которую держала в руке.

— Это адрес. Его квартира. Тут недалеко. Он сам прислал, сказал: «Если Марьяна захочет меня видеть».

Я зажмурилась. Слова будто ударили током. Где-то глубоко внутри всё оборвалось и ожило одновременно.

— Я… — голос сорвался. — Я хочу.

Бабушка кивнула, улыбнулась чуть-чуть, будто знала, что я скажу именно это.

— Тогда давай, милая. Не прячь любовь. Она не прощает трусости.

Я встала. В руках всё ещё дрожал конверт, я прижала его к груди, как броню. Сердце колотилось так сильно, что казалось — бабушка его слышит. Я накинула пальто, вышла на крыльцо.

И замерла.

Он стоял у ворот.

Просто стоял — высокий, сильный, весь в этом своём спокойствии, которое скрывало шторм. Ветер трепал его волосы, а глаза… эти глаза впились в меня, будто боялись отпустить.

Я не помню, как сделала первый шаг. Потом второй. Я шла и не отрывала взгляда. Слёзы потекли снова, по щекам, по губам. Сердце разрывалось на части: от боли, от радости, от того, что он здесь, живой, настоящий.

Я подошла почти вплотную. Рука дрожала, но я размахнулась и ударила его. Громко, звонко. Так, как будто этим ударом я хотела выместить все бессонные ночи, все крики в подушку, все молитвы и отчаяние.

— Это… — я захлебнулась слезами, но продолжила, с надрывом. — Это за то, что оставил меня. За то, что был там, в своём мире, а я здесь умирала без тебя. Как и ты без меня, — голос сорвался в хрип. — Мы оба умирали.

Он не отшатнулся. Не перехватил руку. Только смотрел. А потом резко притянул меня к себе, обнял так, будто боялся. Прижал лоб к моему, и я почувствовала его дыхание, горячее, сбивчивое.

— Ты мой мир, — сказал он низко, почти шёпотом, но так, что каждая буква прожигала. — Без тебя нет смысла. Нет дыхания. Нет жизни.

Я всхлипнула, положила ладони ему на грудь. Сердце моего мужчины билось в бешеном ритме.

— Тогда хватит страданий… — выдохнула я. — Хватит мучить меня, себя, нас. Хватит, Кемаль.

Я подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза сквозь слёзы.

— Целуй уже. Я скучала так сильно… что с ума сойти можно.

Он не стал тянуть ни секунды. Его губы накрыли мои жадно, отчаянно, как умирающий хватается за воздух. Поцелуй был горьким от наших потерь, солёным от моих слёз и сладким от того, что мы снова вместе. В нём было всё: боль, тоска, ненависть к разлуке, и такая любовь, что тело дрожало.

Я цеплялась за него, пальцы сжимали его рубашку, будто если отпущу — снова потеряю. А он держал меня так, будто клялся никогда больше не отпустить.

И в тот момент всё вокруг исчезло. Не было домов, не было улицы, не было даже бабушки, которая, наверное, смотрела из окна.

Были только мы. Двое, слишком долго рвавшие себя и друг друга на куски, чтобы теперь собирать всё заново.

— Я люблю тебя, — прошептала я прямо в его губы, впервые признавшись вслух, не боясь, не пряча. — Всегда любила.

Он сжал меня сильнее и ответил, не отрываясь от моего рта:

— Знаю. И никогда не отпущу.

И я поверила.

На этот раз — до конца.

Мы вошли в дом. Сердце до сих пор било тревогу.

Бабушка стояла у окна. Конечно, она всё видела. Когда мы переступили порог, она не удивилась, не ахнула, не засыпала нас вопросами. Только улыбнулась, тихо и устало, как улыбаются те, кто знает цену настоящему счастью.

Кемаль остановился, будто вдруг почувствовал себя мальчишкой перед строгим учителем. Я впервые видела его таким. Обычно он был каменной стеной, уверенностью и властью. Но рядом с бабулей — другой. Настоящий.

Она подошла к нему. Её маленькая рука легла ему на плечо, и Кемаль опустил голову, будто принимая её благословение.

— Ты многое пережил, сынок, — сказала она твёрдо. — Тебя предали те, кому ты доверял. Ты ошибался, делал больно. Но у Бога, у твоего Аллаха на всё свой план. Ты выстоял и пришёл сюда. Домой. И знай, запомни раз и на всю жизнь: в доме с женщиной, которую ты любишь, не место гордости и власти. Здесь место только для сердца.

Кемаль закрыл глаза, вдохнул глубоко, и я видела, как эти слова пробили его крепкую броню. Он кивнул. Просто кивнул — как солдат принимает приказ, но в этом кивке было больше — благодарность, уважение, покорность.

Бабушка мягко обняла его, прижала к себе, несмотря на то, что он был в два раза выше и шире её.

— Добро пожаловать домой, Кемаль, — сказала она тихо, но так, что у меня защемило сердце.

А потом повернулась ко мне. Взгляд её стал строгим, пронзительным.

— А ты, моя родная… — бабушка взяла мою ладонь и вложила в его. — Перестань убегать от счастья. Страдания не делают тебя сильнее, они делают тебя одинокой. Сильной тебя делает любовь. И рядом с этим мужчиной ты либо найдёшь покой, либо навсегда потеряешь себя. Другого пути нет.

Я не смогла ответить. Только сжала его руку сильнее, и мы оба поняли — бабушка права. До боли, до истины.

Мы сидели втроём за большим деревянным столом. Сегодня — всё казалось другим. Воздух был наполнен чем-то новым.

Кемаль сидел напротив меня, его взгляд то и дело ловил мой. Я пыталась отводить глаза, но сердце предательски билось, каждый раз выдавая то, что я так упорно прятала.

Бабушка принесла чай, поставила на стол тарелку с пирогом, села между нами. И посмотрела — сначала на него, потом на меня.

— Знаете, дети, — начала она, поправив платок, — семья — это не о том, чтобы всегда было легко и красиво. Это не про богатство, не про дома и машины. Семья — это про то, что когда одному из вас плохо, другой садится рядом и не уходит, пока боль не стихнет. Даже если не может её убрать.

Я почувствовала, как в горле встал ком. Кемаль опустил глаза в чашку, словно боялся встретиться с её взглядом.

— У меня была любовь, — продолжила бабушка. — Не сказка, не кино. Мы ругались, спорили, но всегда знали: уйти — значит потерять всё. Я хоронила мужа рано… и знаю цену каждому дню, который был рядом с ним.

Она посмотрела на меня.

— Марьяна, ты сильная. Ты доказала это. Но сила женщины не только в том, чтобы терпеть и выживать. Настоящая сила — в умении доверять. Даже когда страшно.

Потом её взгляд упал на Кемаля.

— А ты, привык, что мир принадлежит тебе. Но сердце женщины нельзя купить ни властью, ни домами, ни обещаниями. Её сердце можно только заслужить. И если жизнь дарит тебе второй шанс — держи его крепко. Не отпускай.

Кемаль поднял глаза. В его взгляде было столько благодарности, что я сама не выдержала и отвернулась, чтобы скрыть слёзы.

— Ваши дети скоро придут в этот мир, — сказала бабушка мягко, наливая нам чай. — И пусть они увидят мать и отца рядом. Это будет лучшим началом их жизни.

Я не выдержала — сжала пальцами край скатерти, чтобы не расплакаться. А потом… почувствовала его руку на своей. Осторожно, не властно. Просто тепло. Как будто он боялся, что я отдерну ладонь. Но я не отдернула.

Мы сидели так — втроём, с чаем и пирогом, с тихим светом лампы. И я ощутила… дом. Настоящий.

Вечер опустился тихо, как будто весь мир хотел дать нам передышку.

Я пошла в свою комнату, дать себе пару минут, потому что сердце не выдерживало больше этих взглядов, этих полутонов, от которых внутри то сжималось до боли, то разливалось теплом.

Когда вышла обратно, увидела Кемаля на крыльце. Высокая фигура, силуэт, освещённый тусклой лампой над дверью. Ветер трепал ворот его пальто, а он стоял неподвижно, будто думал о чём-то.

Бабушка вышла следом. В руках у неё был тёплый плед. Она подошла и протянула его Кемалю.

— Накинь. Ты хоть и большой мужчина, а всё же живой, не железный.

Он взял плед, но не накинул. Сжал в руках, словно что-то бесценное, и опустил голову. Я остановилась в гостиной не желая портить им разговор.

— Я… я не знаю, как быть, — сказал он вдруг, и в его голосе не было той стальной твёрдости, к которой я привыкла. — Я могу строить дома, управлять людьми, закрывать сделки на миллионы. Но вот с ней… — он замолчал, едва заметно качнув головой. — С ней я ничего не умею. Всё ломаю. Всегда делаю больно.

Бабушка посмотрела на него очень пристально.

— Ты умеешь больше, чем думаешь, — тихо сказала она. — Ты умеешь любить. Только привык, что любовь — это завоевание. А у женщин сердце не берут в плен. Его открывают.

Он вскинул взгляд, будто её слова ударили точно в цель.

— Она сказала тогда, что не вернётся в мой мир.

— Правильно сказала, — кивнула бабушка. — Потому что твой мир был для неё чужим. Если хочешь быть с ней — построй новый. Тут. С ней. Рядом.

Кемаль сжал плед сильнее, будто держался за последнюю надежду.

— Я боюсь, что потерял её нежность и доверие ко мне навсегда.

— А я боюсь, что ты этого ещё не понял, — мягко улыбнулась бабушка. — Потерять можно только то, что было чужим. А если она твоя — то даже когда отвернётся, всё равно останется твоей.

Она подошла ближе и, к моему удивлению, обняла его. По-матерински.

— Теперь всё зависит только от тебя.