Развод. Лишняя в любви. Второй не стану

Глава 6

Я всё ещё сидела, когда он резко поднялся. Его шаги отдавались гулко в моём сердце. Я знала этот взгляд — спокойный, но опасный, в котором было слишком много тьмы, чтобы доверять.

— Идём, — сказал он тихо, почти ласково. Но для меня это было не просьбой. Это был приговор.

Я не двинулась. Хоть секунду — задержать, задержать неизбежное.

Он подошёл ближе, наклонился к моему уху:

— Я сказал: идём.

И в этих словах было всё — приказ мужа, требование мужчины, которому привыкли подчиняться без споров.

Я поднялась. Сил сопротивляться у меня не было. Не потому, что я слабая. Просто я знала — он сильнее, и если захочет, возьмёт силой. А я не дам ему этой картины: брыкающейся, кричащей женщины. Пусть думает, что я спокойна. Пусть думает, что во мне нет страха.

Мы вошли в спальню. Его спальню.

Кемаль сел на край кровати, глядя на меня пристально, будто пытаясь прочесть мои мысли.

— Ты моя жена, — произнёс он спокойно. — И я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы ты помнила об этом каждую ночь.

Я сжала руки в кулаки.

— Я и так помню, — ответила я холодно. — Достаточно, чтобы не спать спокойно ни одну ночь.

Он нахмурился.

— Ты снова колешься словами. Думаешь, это защитит тебя?

Я молчала. Потому что знала — он прав. Мои слова — всего лишь иглы, которые ломаются о его кожу.

Он протянул руку, коснулся моего лица. Ласково. Так, как когда-то… раньше. И от этого прикосновения у меня внутри всё сжалось. Я ненавидела себя за то, что сердце дрогнуло, что память предательски напомнила о другом Кемале — том, что когда-то был моим счастьем.

Я отстранилась.

— Не трогай меня.

Он сузил глаза.

— Ты забыла, что я твой муж?

— Нет, — выдохнула я. — Я помню. Слишком хорошо.

Он медленно лёг, потянув меня за руку к себе. Его пальцы были железные — мягкие на вид, но несокрушимые. Я упала рядом, сердце бешено колотилось.

— Я устал ждать, Марьяна, — прошептал он. — Я хочу, чтобы ты снова была моей. Не только по закону, на бумаге. Я хочу твою любовь, твою страсть и ласку.

Я закрыла глаза. Его дыхание было слишком близко, его руки скользили по моему телу уверенно, требовательно. Я сопротивлялась — не словами, а телом, всем своим существом. Но он был сильнее. Он всегда сильнее.

И всё же я не дала ему победы легко.

— Ты можешь взять меня силой, — прошептала я, глядя прямо в его глаза.

— Но ты никогда не заставишь меня любить тебя так, как раньше.

Он замер. Его взгляд потемнел.

— Ты думаешь, я не чувствую? — сказал он глухо. — Думаешь, я не вижу, что внутри ты всё ещё моя, что ты всё ещё дрожишь, когда я рядом?

Я отвернулась.

— Это не дрожь. Это отвращение.

Он схватил меня за подбородок, заставляя снова смотреть в его глаза. В них было столько боли, злости и… отчаянья, что я сама на мгновение потерялась.

— Ты врёшь, — сказал он. — Но ничего. Ты моя жена. И ты будешь со мной. Хочешь ты этого или нет.

Его губы коснулись моих. Я замерла. Внутри всё воевало — ненависть и предательская слабость сердца. Я ощущала, что он может взять меня в любой момент, но что-то всё же останавливало его. Его поцелуй не был яростью. Это было требование… и мольба одновременно.

Я лежала рядом с ним, зная: я в ловушке. И выхода нет.

Я его жена и значит если не хочу грубости должна позволить этому произойти хоть и всем своим существом не хочу этого. Не после нее.

Я собирала вещи машинально. Каждая складка на платьях, каждая застёжка чемодана казалась для меня последним барьером между прошлым и будущим. Отдых… Кемаль назвал это «отдыхом». Для меня же это выглядело, как ещё одна клетка, только с видом на море.

Я стояла у зеркала, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, когда дверь в мою комнату распахнулась так резко, что ударилась о стену.

— Ты! — раздался визгливый голос.

Алия.

Я даже не успела обернуться, как её пальцы впились в мои волосы. Она дёрнула так сильно, что у меня перед глазами тут же потемнело.

— Грязная! — кричала она, захлёбываясь истерикой. — Ты воруешь у меня мужа! Ты думаешь, если прикинешься тихой жертвой, он будет с тобой? Нет! Никогда!

Я вскрикнула от боли и схватила её за руку, пытаясь вырваться.

— Отпусти! — выдохнула я, но Алия только ещё сильнее дёрнула.

Её лицо было искажено ненавистью. Глаза горели дикой яростью.

— Ты думаешь, я позволю тебе отнять у меня всё? — почти рычала она. — Я носительница его ребёнка! Я — его жена! А ты… ты никто, грязная стерва!

Её ногти скользнули по моей шее, оставляя горячие царапины. Я почувствовала, как кожа рвётся под её руками.

— Ты не получишь его! Слышишь? — визжала Алия. — Я уничтожу тебя! Если нужно — убью!

Её рука метнулась вниз, удар пришёлся в живот. Я согнулась, от боли по телу прошла острая волна. Мир вокруг замер, я на секунду даже не могла вдохнуть.

— Что ты делаешь… — прохрипела я, с трудом выпрямляясь.

Я попыталась толкнуть её прочь, но Алия словно обезумела. Она снова замахнулась, целясь то ли ударить, то ли снова вцепиться. Я отшатнулась, но не успела. Она со всей силы толкнула меня в грудь.

Мир перевернулся. Я упала назад, ударившись головой о край тумбы. Раздался глухой удар, и сразу же по виску горячей струёй потекла кровь.

Я сдавленно вскрикнула, руки инстинктивно потянулись к голове. Под пальцами — влажное, липкое, тёплое.

— Теперь ты всё поняла? — крикнула Алия, нависая надо мной. Её лицо было бледным, с безумным огнём в глазах. — Ты исчезнешь, Марьяна! Иначе исчезну я, и тогда он никогда меня не простит.

Я пыталась подняться, но тело уже не слушалось. Комната поплыла перед глазами, потолок дрожал. Голос её становился глухим, отдалённым.

Последнее, что я почувствовала, — как холодный пол под щекой становится липким от моей крови.

И тьма.

Темнота сжимала меня, будто чёрная вода. Но вдруг она начала таять, и я оказалась в другом месте. Не в этих каменных стенах, где каждый угол дышал ненавистью, а в доме, большом и светлом, таком… русском.

Широкие окна в сад, за которыми зелень колыхалась под ветром. Всё было так родное, роднее, чем всё, что я видела за последние месяцы. Запах яблок, хлеба, что кто-то только что достал из духовки. Тёплый воздух, не удушающий, а настоящий, домашний.

И вдруг я услышала голос.

— Мам! — звонкий, живой, настоящий.

Я резко повернула голову. Ко мне бежал мальчик лет пяти — волосы тёмные, как смоль, глаза ясные, в них огонёк радости и какая-то невероятная свобода. Он споткнулся, но поднялся и побежал дальше, раскинув руки.

— Мам, мы сделали! Мы с папой сделали, мам! Он полетел!

Я опешила, но протянула руки, и он вбежал в мои объятия. Его дыхание сбивчивое, горячее, он пах чем-то сладким, как карамель и солнце.

— Что, солнышко? — мой голос дрожал, но я улыбалась.

Мальчик схватил меня за руку и потянул к окну.

— Пойдём! Пойдём быстрее!

И я подошла. За окном был двор. И там — Кемаль.

Он стоял, подняв руки к небу, и держал бечёвку. Ветер тянул её вверх, и высоко-высоко в небе парил разноцветный воздушный змей. Настоящий, огромный, переливающийся на солнце. Кемаль засмеялся и крикнул мальчику:

— Видишь, сын? Он держится! Мы смогли!

И я впервые за долгое время увидела его улыбающимся — так, как он когда-то улыбался только мне. Настоящим. Чистым.

Я улыбнулась сама, глядя на них. На это невозможное чудо. Слёзы защипали глаза, и я не знала — от счастья ли, или от боли, что это, возможно, лишь иллюзия.

Но вдруг что-то кольнуло внутри.

Я опустила взгляд вниз — и замерла.

По моим ногам струилась кровь. Красная, густая, как будто кто-то открыл невидимую рану. Мой живот был большим — я была беременна. Настоящая, живая жизнь внутри меня — но она уходила.

— Нет… — прошептала я, хватаясь за живот. — Нет, нет, только не это…

Мальчик поднял голову и замер, увидев. Его глаза наполнились слезами.

— Мам?..

Он метнулся к двери, выбежал во двор и закричал:

— Папа! Папа, маме кажется плохо!

Кемаль обернулся. Его лицо в одну секунду исказилось — улыбка исчезла, он побледнел. Бросил бечёвку, и змей рухнул вниз, повиснув на ветках дерева.

— Марьяна! — закричал он, бросившись ко мне.

Я стояла, держась за живот, чувствуя, как с каждой каплей во мне уходит не только жизнь ребёнка, но и надежда, что всё это когда-либо может быть реальностью.

И в тот миг всё потемнело снова. Словно меня вырвали из этой картины, как фотографию из альбома — и разорвали пополам.

Я открыла глаза рывком — будто вынырнула из холодной воды. В груди всё жгло, а низ живота будто перетянули железным обручем. Боль обрушилась на меня сразу, резкая, жгучая. Я закусила губу, чтобы не закричать, но слёзы всё равно хлынули сами, солёные, горячие, жгущие глаза.

— Тише, — услышала я рядом знакомый низкий голос.

Кемаль.

Он сидел у кровати, наклонившись ко мне так близко, что я могла уловить его запах — дорогой парфюм, смешанный с чем-то горьким, резким, чужим. Его руки были холодные, когда он осторожно коснулся моего лица.

— Ты… — его голос был сдержанным, но в нём дрожала злость. — Что ты сделала с собой, Марьяна?

Я сглотнула, силясь подняться, но тело не слушалось.

— Я… — слова путались, горло горело. — Это не я.

Доктор стоял чуть поодаль. Старый, с седой бородкой и усталыми глазами, в которых не было ни участия, ни жалости. Только сухая медицинская отстранённость. Он шептал что-то Кемалю, но у меня в ушах стоял гул, и я не различала слов.

— Она могла потерять ребёнка, — наконец обронил врач вслух, холодно, будто говорил о чужой кошке. — Но сейчас сердцебиение слышно. Очень слабое, но есть.

Моё сердце сжалось так, что я вскрикнула.

Ребёнок.

Эти слова ударили меня, как гром. И вместе с ними пришёл страх — дикий, раздирающий. Потому что я знала: если это правда, если внутри меня зародилась жизнь, им — им всем — не нужен этот ребёнок.

Слёзы сами катились по моим щекам. Я хваталась за простыню, вжималась в неё, будто это могло защитить меня и того, кто, возможно, жил во мне.

— Ты сама упала, — вдруг сказал Кемаль, глядя на меня пристально. — Служанка сказала, что нашла тебя на полу. Без сознания.

— Что? — я с трудом подняла голову. — Служанка?

Я почувствовала, как ярость смешалась с отчаянием. Голос сорвался.

— Тут была Али́я! — я почти закричала, обхватив живот руками. — Она на меня напала! Она схватила меня за волосы, она ударила меня, она толкнула…

Кемаль молчал. Его глаза были тяжёлые, мрачные. Потом он сказал низко:

— Али́я весь день лежит. У неё сильные боли. Её собираются отвезти в больницу, если не станет легче.

Я замерла. В груди стало пусто.

— Ложь… — прошептала я. Голос дрожал. — Нет. Я видела её. Я чувствовала её руки! Её ногти, её крик в лицо!

Я резко повернулась к нему, отдёрнула ворот ночной рубашки и показала шею. На коже — багровые полосы, царапины, свежие, с засохшей кровью.

— А это что, Кемаль?! — я почти закричала, и голос сорвался в рыдание. — Я сама себя оцарапала?!

Он посмотрел. Его взгляд скользнул по моей шее, и я видела — он не может отрицать. Следы были слишком явными, слишком грубыми, чтобы придумать оправдание.

Но он молчал.

И это молчание было хуже любого приговора.

Я чувствовала, как трещу внутри. Всё вокруг будто вращалось: белые стены, тень от лампы, лицо врача, его равнодушие. И в центре всего — Кемаль, который молчал. Молчал, будто не знал, в кого верить.

А я рыдала, уткнувшись в ладони, потому что знала: если он не поверит мне сейчас, если он позволит им стереть правду, то я одна. Совсем одна. И ребёнок — а он есть — тоже один, без защиты.

Кемаль

Сердце у меня всегда било ровно. Я привык держать его в узде — даже когда приходилось решать, кто умрёт, а кто останется. Никогда не позволял себе слабости.

Но когда служанка влетела в холл, глаза её вытаращенные, губы дрожат, голос едва срывается:

— Эфенди… господин… госпожа… Марьяна… там… в спальне… кровь…

Я перестал дышать.

Словно что-то внутри меня оборвалось. Холодной сталью прошёл по позвоночнику страх, который я не знал прежде. Руки стали пустыми и тяжёлыми разом, а сердце… сердце просто рухнуло вниз, будто исчезло.

— Где?! — рявкнул я так, что служанка вжалась в стену.

И уже не помню, как преодолел коридор. Ноги сами несли меня. Каждая секунда превращалась в вечность, каждое биение крови в висках звучало, как удар молота.

Я распахнул дверь.

Мир качнулся.

Она лежала на полу, белая, как полотно. Простыня соскользнула с кровати, по паркету расползлось тёмное пятно. Слишком тёмное. Слишком красное.

Моё дыхание сорвалось. Я сделал шаг, и вдруг ощутил — я не живой. Просто пустая оболочка, которую тянет к ней, потому что без неё — ничего.

— Марьяна… — я опустился на колени рядом. Её ресницы дрожали, губы синели. На виске кровь, густая, блестящая.

Я прижал ладонь к её щеке. Лёд. Холод.

— Аллах… — сорвалось с губ. Я сам не верил, что могу молиться. — Нет, только не это.

Она застонала. Слабый, рваный звук. И этот стон, самый страшный, что я слышал в жизни, вдруг вернул меня к жизни. Я подхватил её на руки — лёгкая, будто вырванная душа.

— Врача! — мой крик раскатился по дому. — Немедленно врача!

Я сам не слышал своего голоса, но стены дрожали.

Я уложил её на постель, пальцами отчаянно вытирал кровь с её лица, с шеи. Руки дрожали. Чёрт возьми, у меня дрожали руки. Я — у которого всегда всё под контролем.

Она открыла глаза. Медленно. Смотрела на меня мутным, затуманенным взглядом.

— Ты… — прошептала она. — Ты пришёл…

Я стиснул зубы так, что хрустнула челюсть.

— Замолчи. Не говори. Я здесь. — Я гладил её волосы, даже не замечая, что в ладонях кровь. — Я не дам тебе… слышишь? Я не дам…

В этот момент я впервые понял, что значит бояться потерять. Не власть, не лицо, не уважение. А её. Женщину, которую сам же превратил в пленницу, а теперь боялся потерять так, будто вместе с ней у меня вырвут сердце.

Доктор вошёл слишком быстро. Я даже не успел заметить, кто его позвал. Только его холодные руки, инструменты, запах лекарств.

— Кровопотеря… удар по голове… — бормотал он. — Но главное — ребёнок. Надо проверить…

Ребёнок.

Я застыл. Ребёнок. Это слово прозвенело в голове, как выстрел.

Доктор прислушивался, прикладывал прибор. Его лицо оставалось каменным, будто всё это — рутина.

— Сердцебиение слабое. Но слышно. Пока ещё держится.

Я закрыл глаза.

И впервые за много лет ощутил, как горло перехватывает ком.

Ребёнок. Мой? Её? Наш?

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Аллах, если ты есть, если ты меня слышишь — не забирай. Не сейчас.

Доктор что-то говорил, я не слышал. Только видел, как она открывает глаза и из разговора понимаю что все не так:

— Это не я. Я не падала… это Али́я…

Я замер.

— Что? — мой голос прозвучал чужим, низким.

— Она… — Марьяна слабо подняла руку, показала шею. Там, где багровые царапины тянулись вниз, свежие, глубокие. — Она схватила меня. Она толкнула. Это она…

Я смотрел. Я видел. Следы были явные. Но внутри меня бушевал ураган: разум говорил — проверь, не спеши, сердце рвало — верь ей, сейчас же верь.

— Али́я весь день лежит, — пробормотал я глухо, вспоминая слова слуг. — У неё боли… её готовят в больницу везти…

— Ложь! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из глаз. — Ты сам видишь! — она схватила мою руку и прижала к шее. — Ты сам чувствуешь эти царапины?! Я сама себя, да?!

Я смотрел на свои пальцы, на её горячую, дрожащую кожу под ними. На кровь, на её взгляд — полный ужаса и боли.

И внутри меня впервые разорвалось то, что я привык сдерживать.

Я понял: если я не выберу сейчас её, я потеряю не только её. Я потеряю себя.

ГЛАВА 18

Кемаль

Я выгнал всех. Голос был хриплым, чужим, но твёрдым:

— Вон.

И двери закрылись. Дом стих. В комнате остались только мы — я и она. Марьяна лежала на белых простынях, бледная, как снег, с глазами, в которых дрожала и боль, и ненависть, и что-то, чего я боялся даже назвать.

Я сидел рядом. В груди — тишина и крик одновременно. В голове — хаос.

Она дышала часто, губы побелели, пальцы цеплялись за край покрывала. И вдруг я заметил — несмотря на боль, несмотря на кровь, в её взгляде есть то, что убивает меня медленнее, чем любое лезвие. Ненависть. И страх. Но глубже… глубже ещё что-то.

И я понял: если она останется здесь, сгорит. Я сожгу её. Моя тётя доведёт её до могилы. Али́я вцепится зубами и когтями, но уничтожит.

Ребёнок…

Это слово снова и снова звенело в голове. Ребёнок, которого я, возможно, впервые в жизни хочу. Но этот ребёнок обречён, если я не решусь.

Я смотрел на её лицо, и внутри меня впервые зародилась мысль, от которой бросило в холод:

"Я должен её отпустить."

Не защитить. Не удержать. А именно — отпустить.

Но как? Я знаю этот дом, знаю свою семью, знаю их глаза. Они не позволят мне просто забрать её и сказать «она свободна». Они сожрут её живьём, даже если я встану перед ними.

Значит, нужно иначе. Так, чтобы они поверили. Чтобы она сама поверила.

"Я должен заставить её думать, что я отказался от неё. Или что она смогла сбежать."

Сердце выло, как раненый зверь.

Я посмотрел на её шею, на следы когтей Али́и, и в груди сжалось что-то настолько болезненное, что я впервые за долгие годы едва не закричал. Я хотел убить Али́ю. Убить своими руками, разорвать. Но если я это сделаю — Марьяна погибнет первой, потому что моя семья обратит всю ненависть на неё.

И только один выход оставался. Один — самый страшный.

Я должен её потерять. Нарочно.

Я наклонился к ней, провёл ладонью по её волосам. Она сжалась, отвернулась. От этого движения меня пронзила боль, словно кто-то вырвал кусок сердца.

— Тише, — сказал я глухо. — Всё будет хорошо.

Она посмотрела на меня с ненавистью:

— Хорошо? После всего? Когда я чуть не умерла? Когда вы все закрываете глаза, а эта змея меня убивает? Ты ещё смеешь говорить — хорошо?

Я слушал и понимал — всё. Если я останусь рядом, если продолжу удерживать её силой, то убью и её, и ребёнка.

И тогда впервые в моей жизни мысль стала ясной, как удар молнии:

"Я должен сделать так, чтобы она ушла."

Не потому, что не люблю. А потому что люблю слишком сильно.

Я прикрыл глаза и вдохнул её запах — кровь, слёзы, горечь, но под всем этим ещё оставалась она, та самая, моя Марьяна, которую я однажды держал в объятиях и верил, что мир создан только ради нас.

— Ты должна выздороветь, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Но не здесь.

Она нахмурилась, не поняла.

Я отвёл взгляд, потому что если бы я сказал всё прямо сейчас, я бы предал свой план. А я не имел права на слабость.

Я встал, подошёл к окну. Сердце стучало так, что хотелось вырвать его из груди.

"Я сделаю так, чтобы ты сама поверила, что я отказался от тебя. Чтобы у тебя был шанс уйти. Ты будешь меня ненавидеть, ты будешь проклинать — но ты будешь жива."

Я впервые понял, что значит — бояться любить.

Я вошёл в зал. Все уже собрались: тётя, Али́я, несколько слуг. Атмосфера была вязкой, я чувствовал каждый взгляд на себе.

Марьяна стояла чуть в стороне, бледная, с перевязанной головой. Она смотрела прямо на меня — взгляд острый, полон упрёка, боли, и ещё чего-то такого, что разрывало душу.

"Прости," — шепнул я мысленно, хотя вслух сказал совсем другое.

— Я больше не собираюсь терпеть.

Марьяна вздрогнула.

— Ты… — она прошептала, но я перебил:

— Ты позоришь мой дом. Ты приносишь мне одни беды. С тобой кровь, скандалы, слёзы. С меня хватит.

Я видел, как её губы дрогнули, как в глазах мелькнула боль — прямая, открытая, без защиты. Но я не смел остановиться.

Али́я едва сдерживала улыбку, тётя Анаит замерла, прижав руки к груди.

— С этого дня, — продолжил я, чувствуя, как каждое слово режет меня изнутри, — ты для меня никто. Ты не жена, ты ошибка. И переезжаешь.

В зале раздался вздох. Али́я шагнула ближе, тётя Анаит затаила дыхание — они ждали этого момента.

Марьяна побледнела ещё сильнее.

— Никто?.. — её голос был тихим, почти детским. — После всего, что было?

Я отвернулся. Если бы я встретил её взгляд, я бы сломался.

— Собери свои вещи, — сказал я жёстко. — тебя отвезут в дом за городом.

Она вскинула голову, в глазах сверкнула ярость, обида, отчаяние.

— Ты сам этого хочешь? — её голос дрожал. — Или тебе приказали?

Я сжал кулаки. Я хотел крикнуть: «Я делаю это ради тебя! Чтобы ты жила!» Но не сказал.

— Я сказал — собери вещи.

Тётя Анаит сделала шаг вперёд, сияя:

— Вот наконец-то! Аллах свидетель, племянник, ты принял верное решение. Эта девка чуть в могилу тебя не свела.

Али́я тоже заговорила, с видом победительницы:

— Видишь, Марьяна? Ты никогда не сможешь быть рядом с ним. Ты грязь. А теперь и сам Кемаль сказал это.

Я видел, как эти слова впиваются в Марьяну, как ножи. Она дрожала, словно её били прямо при мне. И это был мой удар. Моя ложь. Моя мука.

Но я стоял, каменный.

"Ненавидь меня, Марьяна. Только живи."

Я ушёл из зала первым. Не мог больше смотреть на её глаза — в них было всё: боль, недоверие, и самое страшное — предательство, в котором она меня обвинила без слов.

Я сам это предательство и сыграл.

В своём кабинете я долго сидел в тишине. Руки дрожали, в висках билось: «Ты убиваешь её. Ты рубишь всё, что было между вами. Но если не сделаешь — убьют её они».

Я знал, тётя Анаит не отступит. Я знал, Али́я с её истериками и маниакальной ревностью не успокоится. Марьяна и вправду носила ребёнка — а они не позволят этому ребёнку появиться на свет. А я не мог рисковать ни ею, ни тем, продолжением нас, которое росло в ней.

"Надо порвать самому. Надо, чтобы она поверила в это. Чтобы ушла. Чтобы сбежала. И только так она выживет."

Я позвал Арсена. Он вошёл тихо, как всегда. Смотрел прямо, но я заметил — глаза его знали больше, чем он когда-либо говорил вслух.

— Ты ещё раз пойдёшь к ней, — сказал я глухо, не поднимая взгляда. — Но не от моего имени. Понял?

— Что передать? — спросил он спокойно.

Я сжал зубы. Мне было трудно даже формулировать, но выбора не было.

— Дать ей шанс уйти. Подсказать путь. Но так, чтобы она думала, что это от тебя, от твоей воли. Чтобы даже тень моей руки там не была.

Арсен молчал. Только кивнул.

— И ещё, — добавил я, резко поднимая взгляд. — Если она спросит о моём участии, ты всё отрицаешь. Ни слова. Пусть думает, что я её оттолкнул, предал, выбросил. Пусть ненавидит меня. Так будет легче ей жить потом.

В груди сжалось. От этих слов хотелось ударить себя кулаком в сердце, чтобы заглушить. Но я сказал их твёрдо, так же, как если бы отдавал приказ на войне.

— Сделаешь?

— Сделаю, — ответил Арсен.

Я кивнул.

Когда он вышел, я закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что хочу закричать так, чтобы сорвать голос. Но я не закричал. Я только сжал кулаки до крови и прошептал:

— Живи, Марьяна. Ненавидь меня, только живи…