Рожденный в пустоте

Глава 9. Ремонт

Более всего за почти две тысячи лет полёта без аватара и своего виртуального царства я скучал, как ни странно, не столько о возможности ускорить время, сколько о возможности просто пройтись. Обыкновенно, по-человечески — почувствовать, как подошва касается поверхности, как тело слегка покачивается в такт шагам, как каждый шаг отдаётся лёгкой вибрацией в костях, которых у меня давно нет. Я скучал по этому примитивному, почти животному чувству — быть в движении, менять место, видеть, как мир смещается вокруг тебя. В виртуальном царстве я мог симулировать что угодно: прогулки по московским бульварам, бег по лесу, даже полёт над облаками. Но это всегда оставалось симуляцией — красивой, точной, но мёртвой. А здесь, в реальном космосе, я вдруг получил шанс почувствовать это по-настоящему — через тело робота. И это было почти как возвращение домой. Почти. Потому что плоть устаёт, болит, дрожит от холода. А это тело было идеальным. Слишком идеальным. И от этого становилось ещё страшнее — потому что идеальность напоминала, насколько я уже не человек.

Инженерный ИИ, осознав всю глубину нашей задницы, предложил перегнать корабль к внешним границам газового гиганта, укрывшись им от звёздного излучения и таким образом снизив нагрузку на радиаторы. Решение было единственно верным, и я согласился без колебаний. Несколько месяцев манёвров — микрокоррекции, расчёты траектории, осторожное использование оставшихся ионных двигателей, каждый импульс которых я чувствовал как укол в и без того истощённый организм, — и мы смогли выйти на парковочную орбиту у газового гиганта. Я выбрал точку на внешней границе радиационных поясов — достаточно далеко, чтобы не сжечь электронику, но достаточно близко, чтобы тень планеты прикрывала нас от прямого света звезды. В этой тени температура корпуса упала почти на семь десятых градуса. Это было немного. Но это было спасение — хотя бы временное.

Гигант не подвёл. Огромный шар, состоящий из водорода и гелия, обладал собственными кольцами — по типу сатурнианских, только не такими размашистыми, а заметно более узкими, почти кружевными, сотканными из льда, силикатной пыли и металлических частиц, которые переливались в отражённом свете далёкой звезды. Поразительное зрелище — видеть другую планету вблизи! Конечно, как Юпитер или Сатурн, он обладал чудовищным радиационным поясом — смертельным для любой незащищённой электроники. Находиться в нём даже мне, со всей моей продвинутой защитой, было нельзя, поэтому пришлось держаться на почтительном удалении — около трёх радиусов планеты. Но даже отсюда его величие подавляло. Полосы облаков, бурлящие штормы размером с Землю, красновато-коричневые вихри, которые казались живыми. Я смотрел на него часами через внешние камеры и понимал: вот она, настоящая мощь космоса. Не мой корабль, не моя миссия, не мои пятьдесят тысяч эмбрионов. А вот это — безразличное, огромное, вечное.

К счастью, на достаточном отдалении от него находились как минимум четыре спутника. Один из них я облюбовал с самого начала, назвав его Терминусом¹. Да, я сделал это из чисто хулиганского желания… То немногое человеческое, что осталось от меня, решило, что это будет отличной и оригинальной идеей. Это был каменный мир, лишённый атмосферы, покрытый многочисленными следами извержений — впрочем, уже давно прекратившихся. Судя по всему, когда-то этот спутник находился заметно ближе к своему материнскому гиганту, но в результате каких-то катастрофических процессов — возможно, гравитационного резонанса с другими лунами — начал постепенно удаляться. Его траектория чётко указывала на это: орбита медленно расширялась, и через несколько сотен миллионов лет он, вероятно, покинет гравитационный колодец газового гиганта и станет самостоятельным странником — ещё одним одиноким камнем в пустоте.

Из-за огромного количества потухших вулканов этот мир представлял собой настоящий рай для геолога. Казалось, все возможные виды минералов, какие только могут потребоваться, есть на поверхности. Железо, никель, медь, литий, редкоземельные элементы, титан, алюминий — всё, что нужно для добычи, причём в удобной форме: в виде рудных жил, конкреций, поверхностных отложений. А главное — всё это легко можно было поднять на орбиту, потому что сам спутник обладал скромными размерами: едва достигая трёх тысяч километров в диаметре. Гравитация здесь была всего 0,08 g — достаточно, чтобы не улететь в космос от случайного толчка, но достаточно мало, чтобы каждый килограмм металла поднимался почти бесплатно. Я смотрел на его поверхность через камеры и думал: вот он, мой новый дом. Не тот, о котором мечтали на Земле. Не тот, который был в планах. Но единственный, который у меня есть.

Терминус станет моей опорной точкой.

Я понимал, что ремонт предстоит сложный. Мой разум — тот самый, что когда-то был Антоном Полянским, а теперь стал чем-то большим и одновременно меньшим, — лихорадочно прокручивал варианты. Каждое движение в скафандре требовало точности, которой у педагогического робота не было. Но выбора не оставалось: либо мы чиним радиаторы, либо корабль превращается в гроб. Я отключил лишние сенсоры, сконцентрировался на тех, что отвечали за положение рук и давление в манипуляторах. В голове затихли все посторонние мысли. Осталась только задача: труба, крепления, болты, вакуум.

Достигнув его и убедившись, что я прикрыт от постоянного излучения звезды, я приступил к ремонту.

Когда-то давно я предлагал инженерному ИИ использовать педагогического робота-андроида для выхода в космос: облачить его в скафандр и с его помощью заменить повреждённые трубы радиаторов. Тогда инженер доказывал, что это плохая затея и вряд ли закончится чем-то хорошим. Теперь же, когда корпус окончательно успокоился, вибрации исчезли, а главное — появилась возможность провести замену в тени газового гиганта, чтобы температура не деформировала материалы, — у меня появился реальный шанс.

И вот я взял под контроль педагогического робота.

Я чувствовал его руки и ноги. Разработчики этой машины приложили огромные усилия, чтобы он воспринимался как человек. Каждый сервопривод отзывался мгновенно, каждый датчик передавал тактильные ощущения. Это было почти как вернуться в плоть — почти, но не совсем. Потому что плоть устаёт, болит, дрожит от холода. А это тело было идеальным. Слишком идеальным.

Вот я стою перед шлюзом. В шлюзе есть зеркало, и на меня смотрит человек с не моим лицом. Голубоглазый блондин, внешне около сорока пяти лет, с небольшой аккуратной бородкой. Он казался располагающим с первого взгляда. Видимо, именно так, по замыслу проектировщиков на Земле, и должен выглядеть истинный педагог. Рост 183 сантиметра, подтянутое телосложение. Красавец-мужчина, что тут ещё скажешь. Я улыбнулся ему — и улыбка вышла совсем настоящей — живой, яркой, располагающей. Только глаза остались холодными. Мои глаза. Глаза, которые видели слишком много пустоты.

— Что ж, — проговорил я чужим голосом, — пора спасать вселенную.

Я надел шлем, и он с тихим щелчком загерметизировался. Скафандр начал раздуваться от давления, нагнетаемого системой жизнеобеспечения. Я чувствовал, как ткань напрягается, как давление внутри становится выше внешнего вакуума. Сердце — которого нет — забилось чаще. Хотя это был всего лишь искусственный ритм, встроенный в андроида для имитации.

На мгновение я замер. В груди — пустота, но где-то там, где раньше был страх, теперь жила только решимость. Я снова глянул на себя в зеркало: идеальный педагог с пустыми глазами. «Ничего, — подумал я, — глаза можно и оставить холодными. Главное — чтобы руки не дрожали».

Я запустил шлюзование.

Спустя несколько десятков секунд я оказался в вакууме, освещённый лишь аварийным освещением шлюза. Костюм раздуло, и я буквально чувствовал, как он увеличился в размерах. Невесомость обняла меня — мягко, почти ласково. Никакой тяжести. Никакого сопротивления. Только бесконечная свобода и бесконечная пустота.

— Вперёд, — снова повторил я себе вслух и шагнул к кнопке открытия наружного люка.

Удар по кнопке. Шлюз открывается. Наружная дверь медленно отходит в сторону, открывая бескрайнюю черноту космоса и сияющие вдали кольца газового гиганта — тонкие, серебристые, подсвеченные отражённым светом звезды.

И вот передо мной открывается величественный вид… ничего.

Со всех сторон вокруг меня бездна. Лишь в отдалении я вижу металлический, грязный кусок камня — спутник, Терминус. Тот самый, о котором я говорил выше: полный всей таблицы Менделеева. Тем не менее внешне он выглядел как замусоленный, грязный кусок породы. А вдали от него, за его спиной, я вижу перед собой гигантский газовый гигант — огромный, полосатый, с кольцами, которые кажутся почти осязаемыми, хотя до них миллионы километров.

Это зрелище поражает воображение.

— С ума сойти, как же круто! — проговорил я вслух.

— Что именно? — неожиданно раздалось в моей голове.

Сказать, что я испугался, — не сказать ничего. Казалось, моя виртуальная душа ушла в виртуальные пятки.

— Мать его… кто это?

— Это я, Капитан. Инженер.

— Господи, — проговорил я вслух, хотя мог обойтись и цифровыми способами общения. — С чего это вдруг тебя пробило на вопросы? И вообще, ты две тысячи лет почти не показывал никакого интереса к происходящему, отвечая на все мои вопросы сухими строчками отчётов и бесконечным напоминанием про необходимость выполнить протоколы.

— Мне стало просто любопытно.

— Ого, — сказал я, продолжая рассматривать вид, открывшийся передо мной. — Это прогресс, братан. Возможно, даже когда-нибудь станешь похож на меня.

Вид, открывшийся передо мной, захватывал воображение. Мог ли я когда-нибудь допустить, могла ли моя человеческая сущность когда-нибудь представить, что я буду рассматривать огромную планету, что я буду видеть перед собой миры в другой звёздной системе? Этот грязный, красно-ржавый кусок камня, этот огромный газовый гигант впереди с его кольцами — всё это поражало цифровое воображение. Или ту часть меня, ту часть моего кода, которая являлась Антоном. А может быть, постепенно возвращается этот самый Антон? Парень щепетильный, ответственный, переживающий за пятьдесят тысяч нерождённых детей на своём борту.

— Знаешь, друг, — сказал я, — ты две тысячи лет не мучил меня никакими вопросами, а тут вдруг такое любопытство. Видимо, это заразно.

— Вы же считаете себя человеком? — ответил корабельный инженер.

— Ха, — усмехнулся я. — Возможно. Но если говорить откровенно, мой друг, ты даже не представляешь, что это за ощущения — ходьба, и как я по ним соскучился.

— У вас не было примера для сравнения. А тот факт, что вы воспринимаете себя как человека, запертого в ИИ корабля, — не более чем баг.

— Да ты что? — проговорил я, продолжая смотреть в бездну. — И как бы ты поступил на моём месте?

— Ребут. Сброс к заводским настройкам — и всё.

Сказать, что я опешил от такого простого ответа, — не сказать ничего. Фактически он предлагал мне совершить самоубийство.

— Знаешь, парень, ты меня всё-таки смог испугать. Своим рациональным… слишком рациональным подходом. Нужно обязательно что-то подкрутить в твоём коде.

— Зачем? Инженер должен быть рациональным. Он должен рассуждать и действовать в рамках протоколов и логики, а не того, что вы называете человеческой частью своего «я». У вас вообще не должно быть «я». Вы должны действовать в рамках задач, которые стоят перед нами. Если бы вы действовали строго согласно протоколам, — продолжил инженер, — возможно, сейчас мы бы не были в такой ситуации и уже начали бы реализовывать программу колонизации этой звёздной системы. Или смогли бы сэкономить ресурсы и перелететь к следующей, где есть точно известная планета, пригодная для человеческой формы жизни. Ваше же «человеческое» ядро загнало нас в ситуацию, при которой у нас нет права ни на одну ошибку.

Я снова хмыкнул.

— Ты, по-моему, сейчас сказал больше слов, чем за всё время нашего совместного полёта. С самого разговора на тему того, как я не прав, тысячу восемьсот лет назад.

— Быть может, и вы правы. Я действительно стал более болтливым, — кажется, он пытался подобрать подходящее слово. — Тем не менее это не отменяет факта: ваше желание сохранить эмбрионы вогнало нас в эту ситуацию, капитан. И что нам с ней делать, не ясно до конца.

— Надо просто делать, что должно, и будь что будет.

— Что ж, вам тут виднее. Вы знаете, что нужно делать дальше? Я внимательно прочёл все ваши инструкции.

— Ладно, я выхожу в открытый космос.

Я развернулся и удостоверился, что фал крепко держит, что он пристёгнут к рамке безопасности шлюза. Натянув его и убедившись в надёжности, я шагнул вперёд, вдоль корпуса.

Электромагнитные подошвы скафандра позволили мне просто сделать шаг в пустоту, которая тут же притянула меня к корпусу корабля.

— Ого, — сказал я, ощущая то, что можно назвать невесомостью, то, что можно назвать головокружением.

Сенсоры робота на секунду оказались дезориентированы — всё поменялось, верх и низ смешались. Впрочем, это ощущение продлилось меньше секунды, и я снова смог двигаться.

— Так, окей. Двигаюсь в сторону повреждённого участка радиатора.

— Принято. Вам необходимо пройти по корпусу около семидесяти метров, дальше вы выйдете к основанию радиаторной балки. После двигаться по ней — ещё полсотни метров, и вы окажетесь у повреждённого участка.

— Окей, — ответил я и начал движение.

Ощущение от ходьбы по корпусу гигантского корабля поразило моё воображение. Точнее, ту часть воображения, которая была человеческой, ту часть цифрового кода, которая относилась к личности и воспринималась как человек.

Вид поражал. Я посмотрел вправо и влево. Корабль казался гигантским. С обеих сторон я увидел абляционные щиты — огромные, потемневшие от микрометеоритных ударов, с тысячами крошечных кратеров, каждый из которых был свидетельством пяти тысяч лет пути. Я шёл медленно, шаг за шагом, чувствуя, как магнитные подошвы прилипают к металлу с тихим щелчком, как фал слегка натягивается за спиной.

— Господи, сколько же сил и ресурсов было на это потрачено, — проговорил я вслух.

Для того чтобы дойти до основания радиаторной балки, мне потребовалось всего несколько минут. И вот я вижу перед собой гигантскую ферму, вытянутую в длину на полтора километра.

Метеорит, который создал такую гигантскую проблему, совершил математически невозможную вещь! Он умудрился пробить три балки, три радиаторных трубы одновременно, прежде чем уйти в пустоту. Под каким углом он должен был войти, чтобы миновать щиты и прошить три трубы подряд? Вероятность — одна на триллион. И она выпала нам.

Цепляясь за балку и разматывая за собой фал (очень жалко будет потерять такого робота-андроида, особенно учитывая, что я не смогу создать аналог ещё несколько столетий), я двигался к повреждённому участку.

И вот я наконец увидел повреждение.

Труба диаметром около восьмидесяти сантиметров была пробита насквозь. Труба тридцать шестой радиаторной секции. Я увидел аккуратное отверстие входа — труба была вогнута внутрь, — и отверстие выхода, вывернутое острыми зубьями наружу.

— Нет, это либо невероятное везение для тебя, астероид, — проговорил я вслух, — либо невероятное невезение для меня.

Ладно. Что необходимо делать, я знаю. Приступаю к демонтажу участка труб.

Я взялся за первый болт. Манипуляторы робота, предназначенные для того, чтобы держать ребёнка за руку, с трудом удерживали инструмент. Каждое движение требовало предельной концентрации. Если сорвусь, если задену соседнюю магистраль — хладагент выйдет наружу, и мы потеряем уже не три секции, а все пятьдесят. Я задержал дыхание — глупо, у меня его нет, но привычка старого Антона, въевшаяся в код, заставила сделать паузу. Потом медленно, очень медленно, начал поворачивать ключ. Болт поддался не сразу. Металл заскрипел — вакуум не проводит звук, но вибрация передалась через скафандр, и я кожей (которой нет) почувствовал это сопротивление. По одному, по два, по три…

Стандартная радиаторная труба составляла двадцать метров в длину. Мне необходимо было дойти от одного края до другого, размонтировать соединения и просто отправить трубу в свободный полёт. Что я и проделал.

Вся процедура заняла у меня несколько десятков минут. На каждой трубе были десятки креплений, десятки болтов. С каждым открученным болтом уверенность росла. Я перестал замечать, что руки у меня чужие, что тело — не моё. Я просто работал. Как когда-то, в прошлой жизни, разбирал старый мотоцикл во дворе — тоже было непонятно, получится или нет, но руки помнили, что делать. Теперь «руки» помнили другое. Но важен был сам процесс: вот болт, вот инструмент, вот усилие. Ничего лишнего. Закончив с одной стороны, я повторил процедуру на предыдущем участке.

После чего упёрся спиной в раму и ногами оттолкнул трубу в бездну.

Она едва заметно качнулась. Первое мгновение показалось, что ничего не изменилось. Но спустя секунду она начала ускоряться и постепенно отдаляться от корабля — медленно, величественно, как старый корабль, уходящий в последний рейс.

Я смотрел ей вслед, пока она не превратилась в крошечную точку на фоне звёзд.

— Одна готова, — сказал я вслух. — Осталось ещё две.

Я перевёл дух. В виртуальной рубке, куда я мысленно вернулся на мгновение, всё было спокойно. Индикаторы показывали, что давление в системе стабилизировалось, температура не растёт. Пока. Я позволил себе несколько секунд слабости — просто посмотрел на звёзды. Настоящие, не на экране. И подумал: может быть, именно ради этого стоило остаться человеком. Не ради великих открытий, не ради спасения цивилизации. А ради того, чтобы чувствовать, как болт поддаётся, как труба уходит в темноту, как в груди (которой нет) разливается странное, почти забытое тепло.

¹ Терминус (лат. Terminus — «граница», «предел») — вымышленная планета в цикле «Основание» (также известном как «Академия») Айзека Азимова. Она играет ключевую роль в сюжете: именно здесь учёный Хари Селдон основывает Первое Основание (Фонд), которое должно сохранить знания человечества и сократить период межгалактической анархии после неизбежного падения Галактической Империи.