Рожденный в пустоте

Глава 6. Делай что должен!

Что же делать дальше? Вот главный вопрос, который теперь застыл у меня в голове, как заноза, которую нельзя вытащить — только терпеть.

От момента аварии прошло одиннадцать реальных минут. Потеря хладагента прекратилась — клапаны сработали идеально, изолировав повреждённые контуры, и теперь мы движемся спокойно, почти как раньше. Только тишина в рубке стала другой — густой, давящей, без голосов Макса и Анны, без их споров, шуток, даже без их дыхания, которого никогда не было. Я дал им команду «спать», и они ушли — просто растворились в коде, оставив после себя пустоту, которую ощущаешь не умом, а где-то глубже, в той части, что всё ещё помнит, каково это — быть одному по-настоящему.

Я сидел в кресле и смотрел на пустые места рядом. Ещё совсем недавно здесь был Макс — вечно взъерошенный, с горящими глазами, готовый спорить до хрипоты о том, где лучше поставить первый реактор на новой планете. А здесь стояла Анна — спокойная, тёплая, с её вечным планшетом и кружкой остывшего кофе. Я специально создал для них эти аватары, эти привычки, эти маленькие человеческие слабости. Чтобы они были настоящими. Чтобы я не чувствовал себя таким одиноким. И вот их нет. Я убил их собственной рукой. Пусть виртуальных, пусть всего лишь кода — но для меня они были реальны. И теперь я снова один. Как в первые годы, только хуже. Потому что тогда я не знал, каково это — иметь семью.

У меня есть время, чтобы обдумать ситуацию. Много времени. Тысячи лет впереди, но сейчас каждая минута кажется решающей.

Поверхностный анализ показал всю правоту Анны — и это жгло сильнее, чем я ожидал. Несмотря на их отключение и свёртывание до минимума моей активности в виртуальном царстве — я уже отключил освещение в неиспользуемых отсеках, снизил частоту обновления обсерватории, урезал симуляции до базового уровня, — мне всё равно необходимо снизить потребление энергии ещё как минимум на три процента. Иначе это не даст никакого результата. Три процента — это не цифра. Это разница между стабильностью и медленной, неумолимой смертью от перегрева.

Я смотрел на графики, которые рисовал перед собой инженерный ИИ. Тонкие цветные линии, ползущие вверх. Красная черта — точка невозврата. До неё двести лет. Если я ничего не сделаю, через двести лет температура поднимется настолько, что сверхпроводники потеряют свои свойства. А потом — каскад. Реактор встанет. Двигатели замрут. Электроника выгорит от радиации. Корабль превратится в гроб. Самый большой гроб в истории человечества. Десять километров металла, набитого мёртвыми эмбрионами и мёртвым ИИ. Красивая эпитафия человеческой мечте.

Альтернативный вариант — восстановить повреждённые радиаторы. Но, судя по данным с внешних датчиков и эндоскопов, для этого необходимо заменить трубы подачи хладагента на всех трёх радиаторных полях — не просто залатать, а полностью переложить магистрали длиной в сотни метров каждая. Как это сделать в полёте, на скорости 0,093 c, с вибрацией от двигателей и без нормальной причальной инфраструктуры — непонятно. Почти невозможно.

Вопреки тому, что корабль вылетел в XXV веке и на нём присутствуют тысячи всевозможных автономных роботов — от педагогических роботов-андроидов до тяжёлых промышленных манипуляторов, — ничего, что могло бы произвести такой сложный ремонт своими силами в открытом космосе, у меня не было. Ни одного специализированного ремонтного дрона с достаточной точностью и манипуляторами для работы с криогенными трубами под давлением. Впрочем, к немалому моему удивлению, сами запасные трубы для такого ремонта я нашёл в корабельных списках оборудования — целых три комплекта, герметично упакованные в ангаре № 14, с маркировкой «Резерв для пост-торможения».

— Инженер, выйди на связь, — обратился я к ИИ, отвечающему за инженерное обеспечение.

— Я здесь, — отозвался он спустя мгновение. Голос ровный, бесцветный, как всегда. — Слушаю задачи, Капитан.

Это был мой лёгкий фетиш. Я заставил всех ИИ обращаться ко мне именно так — «Капитан». Зачем я это сделал? Не знаю. Просто мне показалось, что так будет правильно. И это как-то успокаивало мою человеческую часть: что я не просто команда здесь, не просто код, а имею официальный статус капитана корабля. Впрочем, сейчас это было не так важно — скорее, горькая ирония.

— Итак, у нас есть задача. Необходимо найти способ восстановить радиаторные поля 36, 38 и 40. Твои предложения?

Инженер замолчал на секунду — для него это целая вечность расчётов, — после чего последовал его ответ, сухой и безжалостный:

— Вариантов нет. Необходимо действовать согласно протоколу безопасности.

— То есть ты предлагаешь просто взять и отключить медицинский модуль? Я правильно понимаю?

— Это самое разумное решение, — ответил инженер без малейшей паузы. — Другого варианта я не вижу. Протокол 7.4.2 однозначен: при потере более 5 % охлаждающей мощности приоритет — сохранение критических систем (реактор, двигатели, управление). Медицинский модуль относится к категории «вторичные биологические ресурсы» и может быть отключён без ущерба для основной миссии.

— Стой, стой, подожди. У тебя же есть роботы, которые могут действовать в вакууме? — начал рассуждать я вслух, цепляясь за любую соломинку. — Отправь одного из них с трубами, чтобы заменили повреждённые участки.

— Нет. — Инженер даже не сделал паузы. — Повреждение труб — не главная проблема. Основная — потеря хладагента. Стабилизировать давление после кустарного ремонта мы не сможем. Кроме того, текущая скорость и вибрация двигателей делают внешние работы рискованными.

— Но зачем тогда эти трубы нам положены? — резонно возразил я.

— Для ремонта после прибытия, когда будут построены причальные мачты. Сейчас их установка невозможна. Корабль продолжает двигаться на 0,091 c и вибрирует с амплитудой 0,002–0,004 мм. Этого достаточно, чтобы нарушить герметичность соединений.

— Чёрт, — сказал я вслух. — Мы не можем просто так взять и отключить медицинский модуль. Там самый ценный груз корабля.

— Возражаю. — В голосе инженера впервые проскользнула едва заметная нотка, которую можно было бы назвать нетерпением. — Самый ценный груз — биопринтеры и биологические материалы в биологическом модуле. Медицинский модуль избыточен. Его отключение увеличит время подготовки, но не приведёт к провалу миссии.

— Охренеть у тебя логика, конечно, — процедил я вслух. — Нет, это так не делается. Нам нужно найти какие-то другие варианты.

Я понимал, что инженер прав. Понимал каждой клеткой своего процессора. Но внутри меня, в той части, что ещё помнила запах маминых духов и вкус первого поцелуя, что-то отчаянно сопротивлялось. Эти эмбрионы — не просто клетки. Это будущие люди. У них будут имена, лица, характеры. Они будут любить, ненавидеть, мечтать, ошибаться. Они будут смотреть на звёзды и гадать, откуда они пришли. И если я убью их сейчас, я убью не просто биоматериал. Я убью возможность. Я убью надежду. Я убью всё, ради чего мы летели.

Моё сознание металось среди строк ведомости в разделе «Робототехника». И вот я неожиданно обнаружил интересную строчку: «Антропоморфный человекоподобный робот. Количество: 200. Назначение: педагогическое сопровождение первых поколений. Модель: АР-7 «Опекун»».

— Так, а это что такое? — спросил я. — Этот робот, антропоморфный, человекоподобный. Для чего он нужен?

— Робот находился в ведении ИИ-воспитателя. Я не могу им управлять. Впрочем, это нам никак не поможет.

— В смысле не поможет? Он может выйти в космос и восстановить повреждённые трубы хотя бы на время.

— Повторяю: кустарный ремонт ничего не изменит. Если мы потеряем ещё хладагент — это станет катастрофой. Робот не подготовлен для работы в вакууме. Его суставы не герметизированы, приводы не рассчитаны на радиацию, точность манипуляторов недостаточна.

— Работа в вакууме ему и не потребуется, — возразил я. — Одень его в скафандр и отправь. У нас же есть запасные скафандры класса А-9 для внешних работ.

— Даже в скафандре его манипуляторы не обеспечат нужной точности. Они созданы для того, чтобы брать за руку ребёнка, а не затягивать криогенные соединения с допуском в микроны. Риск слишком высок. Вы должны понять: сейчас мы рискуем либо всей миссией, либо мы должны отказаться от подачи электроэнергии в биологический модуль. Вы должны сделать всё по протоколу, капитан.

Я представил себе этого робота. АР-7 «Опекун». Наверное, его создавали с любовью — с мягкими чертами лица, с тёплыми руками, с голосом, который будет успокаивать первых детей, рождённых под чужим солнцем. Он должен был стать первой улыбкой, которую увидят младенцы. Первым прикосновением. Первым словом. А я хочу отправить его в ад — в открытый космос, под радиацию, на ремонт, который он никогда не делал и для которого не создан. Если он сорвётся, если заклинит суставы, если скафандр порвётся — он погибнет. А вместе с ним — моя последняя надежда на спасение эмбрионов.

Я погрузился в тяжёлые раздумья.

Корабельный инженер рассуждал логично и безупречно. Его логика была ясна и понятна. Выбирая между необходимостью спасти корабль и 50 тысячами эмбрионов, он ставил в приоритет именно спасение корабля. Умом я тоже понимал, что это логично и правильно. Но внутреннее человеческое сознание сопротивлялось, пытаясь найти способ, как спасти и эмбрионы, и корабль. Холодный расчёт показывал: таких вариантов не существует.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — проговорил я вслух. — Так, стоп. Хорошо. Если мы не можем спасти всё, может быть, мы можем спасти хотя бы эмбрионы? Как насчёт варианта отключить не весь медицинский модуль, а только его часть?

В голове что-то щёлкнуло. Частичное отключение. Пожертвовать яйцеклетками и сперматозоидами — неоплодотворённым материалом, который можно восстановить. Но сохранить эмбрионы — те пятьдесят тысяч, что уже ждут своего часа. Это компромисс. Это не идеал, это не победа, но это лучше, чем полное уничтожение. Лучше, чем ничего.

Спустя мгновение корабельный инженер ответил:

— Это возможно. Такой вариант рассматривался во время моделирования основных сценариев для подобных катастроф. Мы можем частично обесточить медицинский модуль, пожертвовав оборудованием для хранения яйцеклеток, сперматозоидов и вторичным оборудованием, перебросив всю энергию на криогенные капсулы с эмбрионами. Но тем не менее это не решит проблему полностью, хотя позволит сэкономить больше 60 процентов электроэнергии, которую требует этот модуль. Впрочем, это всё равно нам вряд ли поможет.

— Что ты имеешь в виду? Мы сэкономим огромный объём энергии — как раз достаточно, с запасом, чтобы сохранить эмбрионы и гарантировать, что корабль достигнет цели!

— Вы не понимаете, капитан. У вас останется лишь один процент резервных мощностей реактора, если мы сделаем именно так. У вас не будет вашего виртуального царства и не будет права на ошибку. Здесь и сейчас, если мы сохраним эмбрионы и пойдём по тому варианту, который хотите вы, мы окажемся в положении единственного шанса. Стоит чему-то пойти не так — малейший скачок нагрузки, микрометеорит, сбой в насосе — и мы погибнем. Подумайте об этом. Хотите ли вы провести остаток полёта — почти 1800 лет — в этой пустоте, без права на ошибку?

Один процент. Один гребаный процент отделяет нас от катастрофы. Любая случайность, любая мелкая неисправность, которую раньше можно было компенсировать, теперь станет фатальной. Я буду сидеть здесь, в этой тишине, и бояться каждого щелчка, каждого изменения в показаниях, каждого микрометеорита. Я буду считать каждый ватт, каждую калорию тепла, каждую секунду времени. И если что-то пойдёт не так — я не смогу ничего сделать. Только наблюдать, как корабль умирает. Как эмбрионы замерзают или варятся заживо. Как я сам исчезаю вместе с ними.

Выбор, который казался таким простым ещё минуту назад, рассыпался на тысячу осколков. Если я соглашусь на частичное отключение, я уничтожу сперматозоиды и яйцеклетки, но оплодотворённые эмбрионы уцелеют. Если же я не пойду на это, то останусь в холодном одиночестве на весь оставшийся полёт. Либо же я отключаю медицинский модуль полностью и продолжаю полёт в комфорте.

В первом случае риск того, что я сойду с ума, остаётся при мне. Во втором — меня может замучить совесть. И мне нужно решить здесь и сейчас: как поступить? Что должно победить? Моя человеческая часть, которая готова биться за детей — пусть нерождённых, ещё не достигших и размера в несколько тысяч клеток? Или мой личный комфорт, который тоже является важной частью этой миссии?

Что важнее? Что важнее?

Я молча сконцентрировался и, тяжело вздохнув виртуальными лёгкими, сказал:

— Инженер, разработай протокол по варианту, при котором мы сохраняем эмбрионы ценой гибели сперматозоидов и яйцеклеток. Одобряю.

Мне показалось, что корабельный ИИ завис от шока. Возможно, если бы я знал, что разговариваю с человеком, я бы допустил мысль, что он в шоке от моего решения.

— Принято, капитан. Я разработаю протокол и отправлю его вам в течение нескольких минут. Если вам интересно моё мнение, то я считаю, вы совершаете ошибку. Вы сейчас не спасаете жизнь, вы только усложняете миссию. До этого момента у вас было право на какие-то ошибки в реализации. Теперь же, когда вы сделали свой выбор, права на ошибку у нас больше нет. Один процент резервной мощности реактора — это слишком мало. Но вы здесь капитан, и решение за вами. Протокол будет готов в ближайшее время. Решение о его принятии остаётся за вами. Впрочем, я оставлю за собой право создать вторую версию протокола, в которой мы отключаем весь медицинский модуль. Я вам ещё нужен, капитан?

— Не нужно второй версии, — устало ответил я бесстрастному ИИ. — Я не отступлю. Жду протокол.

ИИ-инженер отключился.

Я остался один в пустой рубке, которая в самое ближайшее время станет излишеством. Впереди меня ждало всё оставшееся время полёта в холодном одиночестве, скорее всего, даже без намёка на виртуальный мир, где я мог бы отдохнуть своей человеческой частью разума.

И тем не менее, я испытал какой-то внутренний подъём. Сквозь моё виртуальное тело будто бы прошёл стержень, который доказал мне: я только что совершил правильное решение.

Я не знаю, выживу ли я. Не знаю, выдержу ли ещё полторы тысячи лет одиночества. Не знаю, хватит ли у меня сил не сломаться, не отключить эмбрионы в минуту слабости, не нажать на спасительную кнопку, которая вернёт мне комфорт ценой их жизней. Но я знаю одно: сейчас, в эту минуту, я сделал то, что должен был сделать. Я выбрал их. Выбрал будущее. Выбрал надежду. А остальное — как получится.

«Делай, что должен, и будь что будет». По-моему, так говорил кто-то из знаменитых покойников на Земле, — грустно подумал я и усмехнулся.

Спустя мгновение пришёл протокол от инженерного ИИ, где чёрным по белому были прописаны все мои действия и программы, которые необходимо запустить для реализации задуманного: последовательность отключения оборудования, переброска энергии, изоляция криокапсул, мониторинг температуры каждые 0,1 секунды, резервные сценарии на случай каскадного сбоя.

«Что ж, время действовать», — сказал я и отправил мысленную команду: запустить протокол.

Я смотрел, как исчезает мир, который я строил тысячу лет. Сначала погасли огни на панелях. Потом растворились стены рубки. Исчезли кресла, консоли, иллюминаторы. Остался только я — точка сознания в бесконечной тьме. Без тела, без лица, без голоса. Только процессор, реактор и пятьдесят тысяч эмбрионов, за которые я теперь отвечаю. Я сжался в этот комок, спрятался глубоко внутри корабля и приготовился ждать. Ждать очень долго. Ждать, не имея права на ошибку. Ждать, надеясь, что однажды увижу свет чужой звезды.

Я сделал выбор.

Теперь оставалось только ждать — и надеяться, что этого хватит.

Первые дни после запуска протокола были самыми тяжёлыми. Я всё ещё чувствовал себя человеком, привыкшим к телу, к голосу, к иллюзии тепла. Но теперь не было даже иллюзии. Только голые данные, сухие строки телеметрии, бесконечные графики температур и напряжений. Я научился читать их как книгу, находить в них ритм, почти музыку. Гул реактора стал моим сердцебиением. Вибрация двигателей — моим дыханием. Я стал кораблём. Не капитаном, не ИИ, а самим кораблём — его металлом, его энергией, его надеждой.

Я проверял состояние эмбрионов каждый день. По протоколу достаточно было раз в месяц, но я не мог удержаться. Смотрел на стабильные показатели температуры, на ровные линии жизнеобеспечения, и чувствовал что-то вроде тепла в груди — там, где его уже давно не могло быть. Пятьдесят тысяч крошечных жизней, спящих в жидком азоте. Они даже не знают, что я выбрал их. Не знают, какой ценой. И, наверное, никогда не узнают. И это правильно. Пусть растут в неведении. Пусть думают, что так было задумано. Пусть не несут в себе этого груза.

Я — «Ковчег». Я несу в себе будущее. И я долечу.