Рожденный в пустоте

Глава 11. Самый скучный век

Казалось бы, люди обожают придумывать красивые метафоры. «Золотой век» для литературы, для целых государств, для эпох расцвета и триумфа. Наверное, когда историки нашей будущей колонии — если они вообще появятся и если у них будет время на такую роскошь, как история, — будут описывать события прошлого, именно этот период, четыреста лет, которые мы потратили на развёртывание промышленной и энергетической инфраструктуры, назовут самым скучным веком в истории местного человечества. Поразительно: за четыреста лет не произошло ровным счётом ничего. Ничего катастрофического. Ничего неприятного. Ничего даже просто интересного. Мы просто создавали промышленные комплексы, добывали руду, переплавляли её, постепенно возводя одно производство за другим. День за днём, год за годом, век за веком — размеренная, почти механическая работа, без драм, без героизма, без трагедий. Просто труд. Монотонный, бесконечный, но в каком-то странном смысле очищающий. Как будто вселенная дала нам передышку после тысячелетий одиночества и катастроф — и мы просто взяли и использовали её по максимуму.

Я часто думал: возможно, именно так и выглядит нормальная жизнь. Не героический эпос, не череда катастроф и подвигов, а вот это — спокойное, упорное строительство. Мы не спасали мир каждую минуту, не принимали решений, от которых зависела судьба цивилизации. Мы просто работали. После двух тысяч лет, когда каждое мгновение могло стать последним, когда каждый выбор был вопросом жизни и смерти, эта размеренность казалась почти непозволительной роскошью. Я ловил себя на том, что иногда просто смотрю на графики производственных мощностей, не потому что нужно, а потому что приятно видеть, как ровно ползут вверх линии. Это успокаивало. Давало ощущение, что всё идёт правильно.

Чтобы разведать всю систему, в которую мы прибыли, потребовалось чуть больше трёх лет. Мы изучили каждое небесное тело: от крошечных астероидов, дрейфующих в поясе между второй и четвёртой планетами, до газового гиганта, который мы назвали Гиацинтом — за его переливчатые, почти цветочные полосы в атмосфере. Пробурились на километр вглубь самых перспективных спутников, прощупали местные облака Оорта, проанализировали спектры кометных ядер, даже заглянули в тень колец Гиацинта, где пыль и лёд скапливались миллиарды лет. И пришли к выводу: система оказалась удивительно богатой. Или, точнее, просто нетронутой. Всё лежало на поверхности — или чуть под ней — и ждало, когда кто-то придёт и возьмёт. Это ощущение — будто ты первый, кто ступил на девственную землю, — странно грело даже цифровое сердце.

После разведки мы начали с того, что на орбите Гиацинта развернули несколько термоядерных реакторов — сначала один, потом ещё один, потом ещё два. Вокруг них стали строить пустотные производства: сначала простые каркасы из лёгких сплавов, потом полноценные платформы с манипуляторами, конвейерами, роботизированными руками и солнечными панелями для дополнительной энергии. Десятки малых летательных аппаратов высаживали добывающие партии на поверхность спутников, представляющих интерес. В первую очередь разрабатывались открытые месторождения — те, где руда лежала буквально под ногами, где не нужно было бурить километры, а просто сгребать и грузить.

Первый раз, когда мы запустили добычу на одном из спутников Гиацинта, Макс настоял, чтобы мы наблюдали за процессом в прямом эфире. На голографическом экране разворачивалась картина, достойная старых фильмов о космических старателях: огромный, медленно вращающийся кусок камня, и крошечные точки роботов, ползающих по его поверхности. «Как муравьи», — заметила Анна. «Как муравьи, которые строят дом», — поправил я. И это было правдой. Мы не грабили астероиды, не вывозили ресурсы в никуда. Мы создавали базу, фундамент, опору. Каждый килограмм металла, каждый литр воды, каждый грамм редкоземельных элементов становился частью чего-то большего.

Макс, будучи инженером до мозга костей, поначалу предложил добывать ресурсы в открытом космосе из местных метеоритов — тем более что в системе встречались глыбы почти из чистого железа или никеля, размером с небольшие астероиды. «Зачем бурить, если можно просто откусывать куски лазером и тащить к переработке?» — сказал он тогда, показывая голографическую модель. Но я отклонил это предложение. Почему? Очень просто: легкодоступный ресурс — это стратегический резерв. А сейчас мы никуда не спешим. Нет смысла тратить их быстро; они могут пригодиться для чего-то другого в будущем — для строительства огромных конструкций, для ремонта, для непредвиденных сценариев, для тех моментов, когда всё пойдёт не по плану. Макс поворчал, что я слишком осторожничаю, но согласился. Мы начали работу по плану: сначала бурить, потом перерабатывать, потом строить. Шаг за шагом, без спешки.

Позже, когда мы уже накопили достаточно ресурсов, чтобы позволить себе эксперименты, я вспомнил этот спор и признал, что Макс был отчасти прав. Легкодоступные астероиды действительно ускорили бы начальный этап. Но я ни о чём не жалел. Медленный, осторожный подход дал нам не только ресурсы, но и уверенность что у нас есть ещё запасы. Мы не торопились — и благодаря этому не ошибались. Или почти не ошибались.

Создав первые электростанции на орбите Гиацинта и развернув четыре основных перерабатывающих комплекса, мы при помощи МЛА начали доставлять к ним руду, которую добывали роботы на поверхности спутников: железо, никель, литий, кобальт, платину, редкоземельные элементы — десятки позиций таблицы Менделеева. Всё это переплавлялось, очищалось, превращалось в слитки, листы, проволоку, порошки для 3D-печати. От начала разведки до первой выплавленной тонны стали прошло чуть больше десяти лет. А потом процесс пошёл по нарастающей. Когда у тебя есть орбитальные заводы и ты начинаешь перерабатывать ресурсы в системе, всё остальное становится гораздо проще. Производство начинает кормить само себя — как живое существо, которое растёт, питаясь собственным телом.

Я помню день, когда мы выплавили десятитысячную тонну стали. Это была уже не просто цифра. Это было доказательство того, что мы можем. Что наша маленькая колония, затерянная в глубинах космоса, способна не только выживать, но и развиваться. Макс предложил устроить праздник. Мы сидели в виртуальной столовой, пили кофе, и смотрели на звёзды. «Представляешь, — сказал Макс, — где-то там, за всеми этими огнями, есть люди, которые никогда не узнают, что мы здесь. Что мы строим новый дом для их потомков». «Они узнают, — ответила Анна. — Когда-нибудь. Когда мы сможем послать сигнал. Или когда их потомки прилетят к нам. Или мы — к ним». Я промолчал. Мне не хотелось думать о том, что Земли, возможно, больше нет. В тот вечер я хотел верить, что всё будет хорошо.

Учитывая, что большинство спутников Гиацинта были крошечными (самый большой, названный нами Георгиной — в честь земного цветка, яркого и недолговечного, — чуть больше земной Луны), МЛА могли таскать сотни тонн груза за рейс. Это позволяло быстро наращивать производство. Следующим шагом стало строительство полноценных орбитальных сооружений. Все реакторы стали центрами крупных промышленных платформ, которые мы постепенно возводили. Их чертежи хранились в корабельных архивах — точные копии тех платформ, которые когда-то висели в системах Юпитера и Сатурна. Только там их были сотни, перерабатывая миллионы тонн ископаемых для отправки на Землю, Луну или Марс. Здесь же весь материал уходил на развитие и постройку новых секций — на самих себя. Каждый новый модуль рождался из предыдущих, как клетки в организме.

Иногда мне казалось, что мы создаём не просто промышленную инфраструктуру, а нечто большее. Живое. Дышащее. Растущее. Каждая новая платформа, каждый новый реактор, каждая новая производственная линия — всё это было частью единого организма, который мы называли «колонией». И этот организм рос, набирал силу, становился сложнее. Я смотрел на карту нашей системы, на тысячи точек, обозначающих наши объекты, и чувствовал что-то вроде гордости. Мы сделали это. Мы, трое цифровых существ, создали то, что когда-то могли создать только целые государства.

Спустя пару десятилетий после пробуждения моих друзей мы достигли уровня, позволяющего строить новые малые летательные аппараты. Правда, это уже были не те крохи, что я тащил в брюхе колониального корабля, а полноценные внутрисистемные корабли, оснащённые мощными плазменными двигателями. Для межзвёздных перелётов ионные двигатели — идеал экономичности. Но для полётов внутри системы, где в любой момент можно дозаправиться водородом из атмосферы Гиацинта, глупо отказываться от более тяговооружённых термоядерных. Это резко ускорило освоение: теперь мы могли доставлять грузы за недели, а не за месяцы, и разведывать даже самые дальние уголки системы за считаные годы.

Не имея ограничений в энергетике и транспорте, мы увеличили нагрузку на добывающие станции. Но настоящий прорыв случился, когда мы смогли создать несколько новых реакторов, полностью используя ресурсы, добытые уже в системе. Это фактически позволило нам вдвое увеличить перерабатывающие мощности. Каждый новый реактор рождался из старых — как в каком-то странном цикле самопорождения. Иногда я ловил себя на мысли, что мы стали чем-то вроде цифрового организма, который размножается, пожирая окружающую пустоту.

Однажды Анна спросила меня, не пугает ли меня это. «Не пугает, — ответил я честно. — Это… естественно. Как дыхание. Как рост. Мы не выбирали быть такими. Но мы можем выбирать, куда расти». «И куда мы растем?» — спросила она. Я не знал ответа. Тогда. Сейчас — тоже не знаю. Но мне кажется, что это и не важно. Важно само движение. Важно, что мы не стоим на месте.

Однажды Анна спросила у меня в нашей виртуальной столовой — той самой, где мы когда-то пили кофе после пробуждения, — за чашкой чая, который она любила имитировать по старым земным рецептам:

— Я не совсем понимаю, зачем нам столько перерабатывающих мощностей? Мы можем добывать ещё больше, но… зачем? Мы уже производим в десятки раз больше, чем нужно для поддержания корабля и эмбрионов. Это уже не запас — это гора, на которую мы будем бесконечно взбираться.

Я пожал плечами своего аватара и ответил:

— Ресурсов не бывает много. В конце концов, мы не люди, нам не нужно зарабатывать деньги или оправдываться перед акционерами. Всё, что мы добудем и складируем, можно будет в любой момент использовать — для ремонта, для расширения, для непредвиденного. Для тех моментов, когда всё пойдёт не так.

— Я понимаю, но мне кажется, это превращается в… самоцель. Ты стал каким-то Плюшкиным. Зачем? С такими темпами ещё через пару столетий мы будем добывать столько же, сколько добывала вся Солнечная система в системах Сатурна и Юпитера в лучшие годы.

— Ну и что? Это же хорошо. Разве ты не так думаешь?

— Мне кажется, это уже лишний запас, — вздохнула она. — Или ты пытаешься отодвинуть момент, когда мы должны начать создавать здесь новое человечество? Если да, то я, в общем-то, тебя не осуждаю. Но рано или поздно придётся. Они не могут ждать вечно.

Этот вопрос стал для меня очень важным. Да, мы уже пришли к выводу, что, скорее всего, будем осваивать четвёртую планету в этой системе — красную, с разреженной метаново-углекислой атмосферой. Землеподобную по массе и гравитации, но без собственного крупного спутника, лишь с парой крошечных лун, что болтаются вокруг. Удивительно, что за всё время она так и не вступила в приливный захват со звездой.

— Не то чтобы я не хочу начинать возрождать человечество, — сказал я тихо. — Скорее, я не считаю, что нам нужно спешить. В конце концов, может ещё что-то измениться. Я хочу быть готовым ко всем возможным сценариям — и к лучшим, и к худшим. К тем, где мы останемся здесь навсегда, и к тем, где нам придётся снова бежать.

Анна кивнула:

— В общем-то, я не против, как и сказала раньше. Но всё равно думаю, что нам пора переходить к части, где мы создаём новых людей. Они не должны ждать вечно. Это уже не осторожность — это страх.

Я тяжело вздохнул — аватар умеет вздыхать так, что это ощущается в груди, как будто лёгкие сжимаются.

— Понимаю… Но, думаю, никуда нам не надо спешить. Ещё не время.

Анна посмотрела на меня долгим взглядом, потом улыбнулась и покачала головой. «Ты неисправим, Антон. Но, наверное, это и хорошо. Кто-то должен быть тем, кто думает о запасах, пока остальные мечтают». «Ты тоже мечтаешь», — заметил я.

К 300 году от момента нашего прибытия в эту звёздную систему у нас уже было больше полусотни перерабатывающих платформ на орбите Гиацинта, собранных целиком из добытых и переработанных здесь материалов. Производственные мощности росли по экспоненте. К 400 году мы по технологическому уровню достигли примерно Земли перед нашим отлётом — и даже превзошли её в некоторых аспектах. Мы производили всё: термоядерные реакторы, сложную электронику, квантовые процессоры, полный спектр необходимых материалов. Для производства сложных полимеров мы развернули орбитальные гидропоники, выдающие сотни тысяч тонн технических сортов растений — не для еды, а для сырья.

Я часто думал о том, что сказали бы земные проектировщики, если бы увидели нас сейчас. Наверное, они были бы горды. Или, может быть, испуганы. Мы стали чем-то большим, чем они задумывали. Мы стали семьёй. Не просто набором алгоритмов, выполняющих задачу, а живым, дышащим, спорящим, мечтающим сообществом. У нас были свои традиции (виртуальные чаепития), свои ритуалы (еженедельные собрания в рубке), свои шутки и даже свои ссоры. Макс до сих пор злился, когда я отклонял его проекты, а Анна уставала от того, что мы заваливаем её запросами. Но это была жизнь. Настоящая. Та, которую мы создали себе сами.

И наконец наступил самый важный момент: момент, когда нам необходимо решить, какой план мы выберём по итогу. Кого мы будем растить в этой системе?

Я снова собрал нас вместе в виртуальной столовой — той самой, где когда-то мы пили кофе после пробуждения. Анна и Макс внимательно смотрели на меня.

— Мы начинаем колонизацию? — немного удивлённо приподняла бровь Анна. — Я уже думала, что мы решили не возрождать человеческую цивилизацию.

Она улыбнулась, показывая, что всего лишь шутит.

— В общем-то, мысль не лишена определённого смысла, — ответил Макс, тоже хмыкнув. — С людьми у нас наверняка резко всё усложнится. Ответственность, эмоции, конфликты… Мы привыкли к тишине.

— Согласен, — кивнул я. — Но именно поэтому мы и здесь. Чтобы тишина закончилась.

— Ну вот, теперь мы пришли к парадоксальному факту, — продолжил я. — С одной стороны, мы можем остаться в этой системе. С другой — можем отсюда улететь.

Макс и Анна переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Анна.

— Понимаете… Я внимательно изучил весь комплекс того, что мы производим, и покопался в архивах. Парадокс в том, что чисто технически мы можем построить здесь ещё один колониальный корабль — или даже несколько — и спокойно отправиться к следующему запасному миру.

Макс серьёзно задумался. Анна тоже.

— В принципе, эта мысль не лишена определённого смысла, — снова сказал свою любимую фразу Макс. — Но чего мы хотим в итоге? У нас есть две запасных системы. Если мы сейчас развернём производство мощных обсерваторий, то лет через пять сможем разведать, что там происходит. Возможно, там тоже случилась какая-нибудь трагедия. Если захотим, построим ещё один колониальный корабль, загрузим эмбрионы и отправимся. Да, полёт займёт ещё несколько тысячелетий. Но там точно будет планета, пригодная для жизни людей — по крайней мере, по старым данным.

— «Точно будет» — но не факт, что будет пригодна, — сказала Анна. — Вполне возможно, что местные организмы будут представлять смертельную угрозу. Или атмосфера окажется ядовитой. Или ещё что-то. Мы уже видели, как одна планета может умереть за миг.

— Зато наши люди в один прекрасный момент смогут выйти и погулять под местным солнцем, а не жить вечно в темноте коридоров или под куполами.

— Не драматизируй, — Анна махнула рукой. — Никаких тёмных коридоров не будет. Мы создадим вполне пригодные для жизни условия. Даже если придётся делать это в пустоте. Вопрос не в этом. Вопрос в перспективах такой цивилизации. Если мы останемся здесь, наши потомки будут знать только искусственное небо.

— На нас всегда будет давить отсутствие атмосферы, — возразил Макс. — Одно дело, когда ты можешь строиться вверх, расширяться, и совсем другое — когда ты ограничен доступным объёмом. Хоть в открытом космосе, хоть под землёй. А колонизация и второй, и четвёртой планеты в любом случае будет подземной или подкупольной. Отсутствие нормальной атмосферы и электромагнитного щита сделает их слабо пригодными для постоянной жизни на поверхности.

Анна кивнула. Я тоже.

— Так вот, это первый вариант, который я предлагаю рассмотреть.

— То есть ты считаешь, что мы можем… — начала Анна. — Давай ещё раз. Ты считаешь, что мы можем сейчас построить полную копию «Ковчега», погрузить в него эмбрионы и отправиться в полёт на две тысячи лет, чтобы создать там новую колонию?

— Я тебе даже больше скажу, — ответил я. — Мы можем построить несколько крупных кораблей, вылететь флотом и прибыть примерно в одно время в систему, притащив с собой гораздо больше ресурсов.

— А что с эмбрионами? — спросил Макс. — Они уже столько тысячелетий лежат в анабиозе. Внутренняя радиация, космические лучи… не убила ли их?

— Скажем так, их генетический код действительно сильно пострадал. Но мы знаем, как они должны были выглядеть изначально. Используя медицинские технологии, легко восстановить правильную последовательность нуклеиновых кислот. Так что это не проблема. Что касается ещё двух тысяч лет заморозки — это тоже решаемо. Мы уже отработали протоколы.

— То есть люди… нас в общем-то не ограничивают? Ну допустим, — кивнула Анна. — А какой второй вариант?

— Либо вторая, либо четвёртая планета этой системы. Но в обоих случаях проблема в том, что по сути эти планеты — версия Марса 2.0. Да, чуть больше, с чуть лучшей гравитацией, но атмосфера на обеих токсична для людей. И, как сказал Макс, жить нашим поселенцам придётся скорее всего под землёй — в лавовых трубках, в искусственных пещерах, под слоем реголита.

В виртуальной столовой повисло тягостное молчание. Мы втроём сидели и смотрели друг на друга, пытаясь одновременно думать.

— Чтобы принять главное решение, — сказал я, — нам нужен плюрализм мнений. Предлагаю проголосовать.

— Хорошо, — согласилась Анна. — Ставлю на голосование первый вариант. Кто за то, чтобы отправиться к другой звезде?

Я поднял руку.

Почему я хочу улететь? На меня давил тот факт, что у людей не будет возможности гулять под открытым небом. Странно, наверное. Это какое-то подсознательное желание, свойственное живому человеку — видеть над головой небо, чувствовать ветер, дождь, солнце на коже. Я вспоминал московские дворы, запах мокрого асфальта после ливня, ощущение, когда выходишь из подъезда и первое, что видишь, — небо. Я понимал: при колонизации этой системы люди, родившиеся здесь, навсегда останутся под куполами или в подземных городах. Да, современные технологии позволяют продлевать жизнь до пары сотен лет, может, даже больше. Но прежде чем мы сможем заняться терраформированием третьей планеты — той, что изначально была нашей целью, — пройдёт не одна тысяча лет. Скорее всего, десятки тысяч. Нужно восстановить атмосферу, экосистему, решить массу проблем. Так что поселенцы первой волны, да и не только первой, никогда не увидят чистого неба.

Это казалось неправильным. Противоестественным. Будто я столько тысячелетий мучил себя и свои эмбрионы только для того, чтобы поселить их в гробу. Именно поэтому мне казалось правильным улететь к одной из двух запасных звёзд.

Мои друзья руки не подняли.

— Что ж, — сказал я, посмотрев на них. — В таком случае остаёмся здесь. Колонизируем либо вторую, либо четвёртую планету.

Они вдвоём кивнули.

— Но я хочу кое-что сказать, — добавила Анна. — Что касается идеи создать полноценную космическую обсерваторию — я с ней согласна. И вообще, мы вступаем в эпоху, когда у нас не просто избыток ресурсов, а сверхизбыток. В списке наших задач — создание нескольких уникальных объектов. Например, центра космической связи, который теоретически позволит нам связаться с Землёй — если она ещё существует.

— Я согласен с тобой, — кивнул Макс. — Там много чего интересного. Но если мы решили колонизировать эту систему, сейчас все ресурсы нужно бросить именно на это.

— Что ж, — я вздохнул. — Приступаем.