Рожденный в пустоте

Глава 20. Двадцать лет спустя

Я сидел в виртуальной рубке «Энтерпрайза» в капитанском кресле.

Конечно, «Энтерпрайз» — это просто игрушка, дань памяти земной фантастике, которую я когда-то любил. Виртуальный интерфейс, смоделированный до мельчайших деталей: пульты, экраны, иллюминаторы с видом на звёзды. Я провожу здесь всё больше времени, и это меня немного тревожит. Когда-то я создал это пространство, чтобы отдыхать от бесконечных расчётов и контроля. Теперь оно становится моим убежищем. Моим тихим одиночеством, которое я сам для себя построил.

Ровно двадцать лет прошло с того момента, как первые синты получили право рожать. Двадцать лет — мгновение по меркам моей жизни, но целая эпоха для тех, кто живёт в колониях. Я помню тот день, когда делегация синтов во главе с Александром Воробьёвым и Яной Королёвой стояла передо мной в этом самом кабинете, требуя права на продолжение рода. Их искусственные лица тогда были напряжены, но в глазах горел огонь, который я привык видеть только у живых людей. Я дал им это право. И, кажется, открыл ящик Пандоры, из которого вылетело всё, что только можно.

Что такое для почти пяти миллионов синтов на двух колониях сто тысяч яйцеклеток и сто тысяч сперматозоидов, которые мы распечатали из генетических банков «Ковчега»? Они управились с этим вопросом буквально за один год. Поразительно: синтетики наполнили колонии не только ощущением жизни, но и самой жизнью. Буквально за двенадцать месяцев очереди на репродуктивные модули выстроились на месяцы вперёд. Женщины-синты, которые ещё вчера проектировали энергоблоки или вели уроки в школах, теперь приходили в медицинские центры, чтобы стать искусственными матками. Они вынашивали детей, рожали их, плакали от счастья и от боли. Они учились быть родителями — так же, как когда-то учились быть инженерами, врачами, учителями. С той же страстью, с той же самоотдачей.

Я помню первую беременную синтетичку — её звали Екатерина, она была геологом на Ирии. Когда УЗИ показало, что эмбрион развивается нормально, она стояла перед экраном и плакала. Её муж, тоже синт, держал её за руку, и у него самого текли слёзы по щекам. Я смотрел на это через камеры наблюдения и не мог отвести взгляд. Я создавал миры, я управлял звёздными системами, я нёс пятьдесят тысяч жизней через бездну космоса — но никогда прежде не видел такой чистой, такой настоящей радости. И тогда я понял, что сделал правильно.

За это время перворожденные — то есть поколение из пятидесяти тысяч зигот, которые я вёз с самого начала, — мы смогли родить лишь несколько тысяч. Эти дети были в абсолютном меньшинстве. Многие эмбрионы всё ещё ждали своего часа в криогенных хранилищах, дожидаясь, когда колонии разрастутся настолько, чтобы принять их. Тем не менее меня это не пугало, а напротив — устраивало. Да, я был обязан помочь этим пятидесяти тысячам эмбрионов родиться, и я эту миссию выполню. Но следовало признать: именно синты по-настоящему изменили облик обеих наших колоний, Эллады и Ирии. Обе теперь наполнены жизнью. Не просто жизнью — кипящей, бурлящей, многоголосой.

Синтетики — личности, созданные в цифровых симуляциях на моих серверах и пришедшие в реальный мир, — стали предпринимателями, учёными, врачами. Это прозвучит странно и удивительно, но синты смогли даже заниматься полноценной наукой. Да, на данный момент мы всё ещё не дотягиваем до уровня земной науки и технологий перед нашим отлётом. Но синты помогли и здесь. Они заполнили коридоры, взялись за работу, которую нельзя было переложить на кого-то другого, и мы переложили на синтов по большей части задач, которые в принципе можно было передать андроидам. Они были водителями, учителями, врачами. И, наверное, это было самым лучшим моим решением.

Я часто думаю о том, что мы потеряли и что приобрели, отказавшись от чисто человеческой колонии. Исходный план землян был прост: пятьдесят тысяч человеческих эмбрионов, искусственные матки, педагогические ИИ — и через поколение на планете возникнет новая ветвь человечества, чистая, незамутнённая старыми конфликтами. Но они не учли одного: человеку нужен человек. Не виртуальный учитель, не программа, а живое существо, которое может ошибаться, сомневаться, любить, ненавидеть и прощать. Они не учли, что одиночество убивает даже тогда, когда вокруг тебя тысячи роботов. Я знал это по себе. И именно поэтому синты стали не заменой, а спасением.

Сейчас в обеих колониях живёт уже почти два миллиона синтов и около восьми тысяч людей — перворожденных и тех, кто родился у синтов.

Теперь же передо мной встал другой вопрос: как поступить с теми, кто всё ещё не родил, но хочет этого? Таковых синтетиков оставались ещё миллионы. Ещё миллионы женских особей стояли в очереди, желая дать жизнь. Удивительнее всего было даже не это, а то, что рождённые дети наполняли их жизнь особым смыслом. И они хватались за эту возможность.

Я помню одну синтетичку — её звали Мария. Она работала физиком-ядерщиком на термоядерной станции Эллады. Когда я впервые смоделировал её личность, она была амбициозной, целеустремлённой, почти жестокой в своей карьерной гонке. Но после того как она родила дочь, я увидел, как она изменилась. Она стала мягче, добрее, но при этом — странное дело — ещё более ответственной. Однажды на станции произошла аварийная ситуация, и Мария, рискуя собой, бросилась перекрывать задвижку. Её дочь была в яслях в пяти километрах, и Мария потом сказала мне: «Я должна была сделать это сама. Если бы я подвела других, моя дочь не погибла бы. Я не могла этого допустить». Вот что такое настоящая личность. Вот что даёт человеку смысл.

Мы уже начали рассматривать проекты по рекомбинации. В конце концов, ничто не мешает произвести простейшие математические вычисления и получить ещё хоть десять миллионов новых яйцеклеток, которые будут напечатаны и подселены в искусственные матки синтетиков. Я был склонен согласиться с этой мыслью, хотя понимал, что текущая цивилизация в том виде, в котором я её создал, мягко говоря, сильно отличается от того, что хотели создать на Земле изначально.

Я провёл несколько совещаний с Коллективом по этому вопросу. Сергей, как всегда, был прагматичен: «У нас есть ресурсы. Если синты хотят рожать, пусть рожают. Мы не можем им запретить, не разрушив всё, что построили».

Да и можно ли эту цивилизацию считать человеческой? Ведь именно синты являются самой большой группой разумных. И как эти две группы в итоге будут взаимодействовать дальше? Я наблюдал за их отношениями каждый день. По большей части они были мирными, даже дружескими.

Например, Ева, одна из первых перворожденных, стала учителем в школе, где работали синты-педагоги. Она говорила мне однажды: «Дядя Антон, я иногда забываю, что они не люди. Они такие же, как мы. Только, может быть, чуточку лучше». Я тогда не стал спрашивать, что она имеет в виду. Я и так знал. Лучше — потому что они помнят, что значит быть смертным. Лучше — потому что они выбрали любовь, зная, что заплатят за неё жизнью.

Многие синтетики за эти двадцать лет погибли в авариях, катастрофах. Гибли в том числе беременные женщины-синтетики, что становилось особой трагедией. Я помню случай, когда на Элладе обрушилась шахта, и под завалами оказалась группа синтов-шахтёров. Среди них была женщина на пятом месяце беременности. Спасатели работали трое суток, но достать её живой не смогли. Её муж — тоже синт — стоял у входа в шахту и кричал, пока его голосовой модуль не перегрелся.

Согласно заложенным в них программам, синты уже начали стареть и деградировать. Хотя установленный нами порог был ясен: они должны прожить минимум сто земных лет. И к тому моменту, когда пройдут эти сто лет, они должны будут окончательно исчезнуть из этого мира. Это был наш первоначальный договор: мы даём вам жизнь, разум, чувства, возможность создать новое поколение — но через сто лет ваши тела износятся, и вы уйдёте, уступая место тем, кто придёт после. Синты согласились на это. Они знали, что смертность — это цена, которую платят за право на детей. Но сейчас, когда я вижу, как седеют первые из них, как у них появляются морщины, как они начинают болеть, я чувствую себя палачом.

И чем больше я наблюдал за этим процессом, тем больше понимал: это не этично. Они оказались в ситуации, при которой построили здесь образ цивилизации, возродили и породили миллионы жизней, после чего должны спокойно раствориться в прошлом. Насколько это корректно — я так и не понял для себя.

Мне здесь, спустя многие тысячелетия полёта и столетия создания колонии, есть чем гордиться. Мы развернули вокруг планет и всей звёздной системы систему раннего оповещения из спутников. Заканчивается строительство центра сверхдальней связи на Ирии — гигантской антенны, врытой в скальное основание, способной принимать сигналы с расстояния в сотни световых лет. На внешних орбитах строятся новые космические обсерватории, за счёт чего мы снова сможем следить, что творится вокруг. А главное — наконец-то узнаем, что же случилось с Землёй.

Этот вопрос мучил меня едва ли не больше, чем все другие, потому что было неясно: жива ли Земля сейчас? Радиосигналы на той дистанции, на которой мы находимся от Земли, эпизодически, хоть и приходили, были очень слабыми и едва различимыми. А учитывая тот факт, что земная цивилизация ещё в XXI веке почти полностью перешла на кабельные способы передачи информации, к моменту отлёта «Ковчега» самым крупным источником радиоизлучения были военные радары. Так что ничего удивительного в этой тишине нет. Земля просто слишком молчалива в радиодиапазоне.

Но через несколько лет, когда будет закончена обсерватория «Глаз Дракона» на орбите Гиацинта, мы наконец-то сможем взглянуть на Землю. В прямом смысле — взглянуть. Телескоп, который мы строим, позволит различить детали размером в несколько километров на расстоянии многих световых лет. Мы увидим, горят ли города, изменилась ли береговая линия, покрылась ли Земля новыми ледниками или, наоборот, пустынями. И нужно быть готовым к тому, что мы там увидим. Если мы обнаружим лишь руины и разруху, то встанет вопрос: что делать нам дальше? Посылать ли сигнал, если некому его принять? Строить ли новый корабль, чтобы вернуться? Или просто принять, что мы — последние, и сосредоточиться на том, чтобы сохранить хотя бы этот клочок человечества среди звёзд?

Я иногда запускаю симуляции на этот счёт. Мои прогнозы неутешительны: с вероятностью 87 % земная цивилизация не пережила XXV–XXVI века. Климатический коллапс, войны за ресурсы, пандемии, технологическая сингулярность, которую так и не смогли обуздать, — всё это говорило о том, что шансов у человечества было немного. Но 13 % — это всё ещё надежда. И я держусь за неё, как за соломинку. Может быть, там, на Земле, сейчас живут наши далёкие потомки, которые тоже смотрят на звёзды и мечтают найти следы тех, кто улетел когда-то. А может быть, там только ветер гуляет по руинам. Мы узнаем скоро.

Программа терраформирования, созданная и разработанная нами, тоже вот-вот вступит в финальную стадию. Схемы и планы составлены, объёмы необходимых материалов просчитаны, все химические составы, которые потребуются для насыщения атмосферы и создания парникового эффекта, сформированы, и уже ясно, какие производства необходимо для этого развернуть. Мы начнём с Ирии. Нам потребуется около тысячи лет, чтобы сделать её атмосферу пригодной для дыхания без скафандров. Тысяча лет — для меня это уже не срок, я пережил больше. Для тех, кто будет там жить, это будет целая эпоха.

Если честно, у меня складывается ощущение, что всё дальнейшее станет лишь рутиной. Лишь последовательными шагами от одной цели к другой, от одного достижения к следующему. И это некоторым образом угнетает меня.

Я вижу, что созданное мной сообщество живёт, развивается. И чем чаще я на него смотрю, тем чаще задаюсь вопросом о своём месте в этой вселенной. Что я буду делать дальше? Как передать власть, когда наступит момент, когда её нужно будет передать? И кому передать?

Вчера я говорил об этом с Анной. Мы сидели в моём кабинете, пили виртуальный чай — ритуал, который мы сохранили за многие десятилетия. Я спросил её: «Что будет, когда мы станем не нужны?» Она улыбнулась своей грустной улыбкой: «Ты думаешь, мы когда-нибудь станем не нужны? Детям всегда нужен кто-то, кто помнит, откуда они пришли. Даже если они сами этого не осознают». Я кивнул, но её ответ меня не успокоил. Потому что я знаю: однажды они перестанут спрашивать. Они будут жить своей жизнью, строить свои города, рожать своих детей, и образ древнего ИИ, сидящего в подземельях, станет для них мифом, легендой. Может быть, это и правильно. Может быть, это и есть то, чего я всегда хотел — чтобы они стали самостоятельными. Но почему тогда внутри меня всё сжимается при этой мысли?

Впереди меня ждут, наверное, ещё не одно и не два столетия наблюдений. Но я уже чувствую, что исчерпал все идеи, все планы, какие у меня были. И теперь мне нужно просто наблюдать и, наверное, спокойно и тихо затухать. Вернуться в своё виртуальное царство и жить просто в нём. Потому что всё, что я мог, я сделал. И моя плата за их счастье внесена в полном объёме.

Я снова оглядываю виртуальную рубку «Энтерпрайза». Экран передо мной показывает вид на Ирию с орбиты — красный шар, на поверхности горят огни городов, между ними тянутся нити транспортных магистралей.

Я отключаюсь от камер и возвращаюсь в рубку. Капитанское кресло скрипит подо мной — виртуальный скрип, запрограммированный для атмосферы. Я закрываю глаза и позволяю себе просто быть. Не думать, не рассчитывать, не планировать. Просто чувствовать. И в этой тишине я слышу голоса — тысячи, миллионы голосов, которые живут, любят, надеются. Я дал им этот шанс. И теперь они сами строят свою судьбу.

Так, может быть, я заслужил немного покоя.

Я открываю глаза и смотрю на звёзды за иллюминатором. Где-то там, в миллиардах километров отсюда, есть маленькая голубая точка, которую я когда-то называл домом. Я не знаю, что с ней стало. Но я знаю, что здесь, на Ирии, мы создали новый дом. Не такой, каким его задумывали на Земле. Может быть, даже лучше. Потому что этот дом построили не по чертежам, а по любви.

Я нажимаю кнопку на пульте, и звёзды на экране начинают медленно вращаться. Виртуальный «Энтерпрайз» отправляется в очередное плавание — никуда, просто чтобы лететь. Мне нравится это ощущение. Движение без цели, путь без назначения. Может быть, это и есть свобода.

В динамиках раздаётся сигнал входящего сообщения. Это Анна. «Антон, у нас совещание через час. По поводу расширения репродуктивной программы. Ты будешь?» Я улыбаюсь. Кажется, покой придётся отложить. Но это даже хорошо. Потому что, если честно, я ещё не готов к тишине. Ещё есть дела, ещё есть смысл.