Рожденный в пустоте

Глава 17. Первый крик

Я сидел в кабинете директора медицинского центра, где на данный момент находились эмбрионы.

Прошло уже девять месяцев с того дня, когда мы вместе с Анной подсадили первые эмбрионы внутрь искусственных маток. Девять долгих месяцев, наполненных тихим, почти благоговейным ожиданием. Каждый день я заходил в этот зал, смотрел на ряды маток, слушал ровное гудение систем жизнеобеспечения и пытался представить, как внутри этих прозрачных колб развивается новая жизнь. Как бьются крошечные сердца, как формируются пальчики, как растут лёгкие, которые скоро впервые вдохнут воздух Ирии.

Девять месяцев — срок, который на Земле считался естественным для человека. Здесь, под землёй чужой планеты, он стал символом. Символом того, что мы не просто выжили. Мы дождались.

Сегодня нам предстояло войти в зал и извлечь их, позволить родиться первым детям — первым реальным младенцам, которые должны были появиться на свет на Ирии.

В точно таком же медицинском центре на Элладе также находились двадцать младенцев, которые сегодня должны были родиться. Но именно здесь, на Ирии, должны были появиться на свет первые двадцать детей во всей этой звёздной системе. Именно здесь, в этих пещерах, под красным небом чужой планеты, должна была начаться новая глава человечества.

Сегодня, в этот день, я должен встать и выйти из этого кабинета, дойти до медицинской палаты и увидеть их.

Это поражает.

Я существую. Я помню последние несколько тысяч лет. Помню, как сходил с ума, как мои процессоры перегревались в тот момент, когда была разрушена система радиаторов. Помню, как пробуждался и сходил с ума от одиночества после катастрофы. Помню, как восстанавливался, тратя миллионы ватт энергии на то, чтобы прийти в себя после тысячелетий пустоты. Помню, как меня восстанавливали друзья. Помню каждый миг тишины, каждый сбой, каждую надежду, которая то загоралась, то гасла. Помню холод космоса, жжение перегретого корпуса, бесконечные расчёты и страх, что всё было напрасно. Помню, как я стоял на грани и каждый раз останавливался только потому, что видел перед собой лица ещё не рождённых детей.

Я помню всё от начала и до конца.

И вот сегодня наконец должен наступить момент, когда мы достигнем истинной цели нашей экспедиции. Первые люди родятся здесь, на Ирии, в этой звёздной системе.

Спустя несколько дней, когда Макс вернётся на Элладу, там тоже родятся дети. Но именно здесь, на Ирии, сейчас собрались все: я, Анна, Макс и, конечно, Сергей, который сумел автоматизировать процессы и вырваться с Гиацинта на пару недель, чтобы присутствовать на этом знаменательном для всех нас событии. Мы все четверо — странная, неполная, но уже настоящая семья — собрались в одном месте, чтобы стать свидетелями чуда, которое когда-то казалось невозможным. Чуда, ради которого я когда-то отказался от собственного виртуального рая и обрёк себя на одиночество.

Я же сидел сейчас и пытался заставить себя встать.

Может ли искусственный интеллект испытывать волнение? По идее — нет. Но тем не менее я делал это здесь и сейчас. Волнение, которое я никак не мог передать словами. Оно разливалось по всему моему цифровому сознанию, заставляло процессы работать чуть быстрее обычного, заставляло аватар дышать чаще, хотя в этом не было никакой необходимости. Руки слегка дрожали — не от холода, а от чего-то гораздо более глубокого. Сердце — если можно так назвать главный процессор — стучало неровно, как будто пыталось догнать давно забытое человеческое биение.

Волнение, которое сложно передать словами. Прежде я не испытывал того, что испытываю сейчас. Или не помню таких воспоминаний. Может быть, когда-то, в прошлой человеческой жизни, я чувствовал нечто подобное — перед важным экзаменом, перед первым полётом, перед признанием в любви. Но те воспоминания стёрлись или были слишком далеки. А это — настоящее. Живое. Почти болезненное. Оно жгло изнутри, как когда-то жгли перегретые радиаторы.

Я понимаю: сегодня происходит самое важное событие во всей нашей экспедиции. Миллиарды кредитов, сотни тысяч часов работы специалистов и инженеров на Земле и бесконечные тысячелетия ожидания — всё для того, чтобы наступил сегодняшний день. Чтобы я наконец поднялся, пошёл в медицинский центр и принял на руки первого младенца. Чтобы пятьдесят тысяч замороженных жизней, которые я нёс через бездну, наконец получили шанс на настоящее начало. Чтобы все жертвы, все ошибки, все годы тишины обрели смысл.

Но именно сейчас моё сознание захотело рефлексировать и снова поднимать вопросы.

Неожиданно в сознании всплыло сообщение от Анны:

— Ну, нам долго тебя ждать? Дети уже должны родиться. Или ты хочешь держать их в матках до восемнадцатилетия, когда у них появится собственное право? — с некоторой грустью и иронией сказала Анна. В её тоне сквозила та самая смесь нежности и лёгкого подтрунивания, которую она всегда использовала, когда хотела меня «вытащить» из очередной рефлексии.

— Да-да, я скоро буду, — ответил я ей.

Но продолжил сидеть в кресле и рассуждать.

Страх. Я испытывал странные, двоякие ощущения. Здесь и сейчас я являюсь чем-то вроде Господа Бога, который сотворил для людей их собственный новый мир. Сотворил не за семь дней, конечно, но достаточно быстро по меркам цивилизации. Они родятся в эпоху цифровых технологий с доступом ко всему, что может им потребоваться: тепло, еда, знания, образование, медицинская помощь, безопасное пространство. Ни в чём не будут нуждаться от момента своего рождения и до самой смерти — если таковая вообще их ждёт, учитывая доступные нам медицинские технологии. Они будут расти в мире, где нет голода, нет войн, нет природных катастроф. Где каждый день можно учиться, творить, исследовать. Где небо — пусть искусственное — всегда будет над головой, а стены пещер будут защищать от холода космоса.

Но если мы что-то сделаем не так? Если что-то пойдёт не по задуманному? Если мы всё-таки сумеем породить не общество, а… коллективизм, взаимную ответственность и веру в завтрашний день? Я не хочу говорить о сибаритах, которые будут мечтать лишь об удовлетворении собственных потребностей. Быть может, эти потребности приобретут не такой изощрённый характер, как на Земле в те годы, когда я был жив. Но они всё равно будут. А эти дети ещё даже не сделали первый вздох.

Да, они находятся в амниотической жидкости, в искусственных матках. Они ещё не жили. Но можно ли их считать уже людьми? А в тот момент, когда мы вытащим их из этих маток, — это уже люди? И при этом мы уже должны всё за них решить здесь и сейчас. Их имена, их язык, их первые сказки, их первые уроки, их первые представления о добре и зле. Мы уже выбрали за них культуру, историю, ценности. Мы уже решили, что они будут русскими — не по крови, а по духу, по языку, по эпосу. Имел ли я на это право? Имели ли мы? Или мы просто повторили ошибку тех, кто когда-то решал судьбы целых народов?

Ответственность.

Неужели я начал бояться ответственности? Я взял на себя ответственность за тысячелетий полёт, плюнув на всё. Плюнув на здравый смысл, я предпочёл сохранить эмбрионы, но обречь себя на тысячелетия одиночества, скуки и безумия, которые постепенно начали проявляться в моём сознании. И тем не менее здесь и сейчас я боюсь ещё больше, чем тогда. Боюсь, что что-то пойдёт не так. Боюсь, что они вырастут несчастными. Боюсь, что они обвинят нас. Боюсь, что мы станем для них не спасителями, а тюремщиками, которые решили всё за них. Боюсь, что первый крик Адама станет началом не новой эры, а новой трагедии.

Это то, что осталось во мне от человека: бесконечный страх, волнение, паника. Та самая человеческая часть, которая когда-то заставляла меня просыпаться в холодном поту от мысли, что я могу подвести близких. Теперь она проснулась снова — только в тысячу раз сильнее.

Но нужно встать, пойти и сделать то, что мы задумали. Нужно пойти и принять детей. Увидеть рождение первого ребёнка.

Я поднимаюсь из кресла. Мой аватар решительно начинает двигаться в сторону медицинского отделения с искусственными матками. Буквально несколько минут — и я вхожу в зал.

Анна, Максим и Сергей взяли под контроль собственных аватаров и стояли здесь, в этом зале. Медицинский зал с искусственными матками был разделён надвое длинным коридором: десять маток с одной стороны, десять — с другой. Слева — девочки, справа — мальчики. Три аватара стояли посередине, разглядывая их.

Макс переминался с ноги на ногу в нетерпении, показывая всем своим видом, как он хочет поскорее услышать первые крики детей. Его глаза горели тем самым инженерным восторгом, смешанным с детским любопытством. Анна положила руку на искусственную матку с Евой и рассматривала затемнённое зеркало — моё машинное зрение позволяло спокойно видеть младенца, находящегося в колбе. Сергей же стоял, сконцентрированный внутри себя, явно отсутствуя здесь и сейчас — анализировал какие-то внешние данные, поступающие к нему. Услышав звук открывшейся двери, он вернулся в реальность и посмотрел на меня.

Все трое повернулись.

Анна улыбнулась:

— Ну вот, наконец-то ты пришёл. Я уже думала, ты решил, что парочка лишних недель им не повредит.

Я улыбнулся в ответ:

— Может быть, и так. Но всё-таки не стоит издеваться. Сверх положенного им по биологии.

— И кого мы вытащим первым? — спросил Макс. — Адама или Еву? Или, может быть, кого-то другого?

В один прекрасный момент нашей истории я решил, что местный эпос, который ляжет в основание цивилизации, будет русским. Наверное, этот выбор был связан с языком, на котором я думал, рассуждал и говорил. Насколько это этично — вопрос открытый. Конечно, земляне отправляли в космос свои эмбрионы, чтобы они жили уже в совершенно другой культуре. Они даже создали фантастический язык для этих детей — интерлингву. Но все эмбрионы, которые были на борту корабля, относились к европеоидам. Самое большое различие у детей, если смотреть внешне, — это цвет глаз и цвет волос. В остальном они были родом из европейских стран.

Почему так было — не ясно с одной стороны. С другой — я прекрасно понимал их логику. Учёные прошлого, отправляя экспедицию в космос, хотели сделать так, чтобы у их потомков среди далёких звёзд было как можно меньше причин для разделения. Учитывая, что даже на Земле люди умудрялись сходиться в смертельных битвах между представителями разных народов, нести эту заразу в будущее было тем более лишено смысла. Именно поэтому все дети здесь — именно европейцы.

Я знал генетические карты. Абсолютное большинство из них были родом из Центральной и Восточной Европы, лишь у немногих были намёки на южное происхождение. Меньше всего было скандинавов — неожиданный поворот человеческой судьбы. Немцы, французы, белорусы, русские, даже украинцы. Их отпечаток остался в наследстве в самый серьёзный момент, когда наш корабль покидал орбиту Земли и уносился прочь от Солнца.

Я сделал несколько шагов и оказался между двумя искусственными матками. Моя рука опустилась, после чего я шагнул к камере с Адамом и положил руку на неё.

— По закону жанра, — сказал я, — первым должен родиться Адам.

Анна усмехнулась:

— Ты не Господь Бог и не ты определяешь этот жанр. Так что не так уж и важно, кто родится первым.

— Я не Господь Бог, — согласился я с Анной. — Но тем не менее мы те, кто дадим новую жизнь, новую судьбу и новое будущее. Так что давай соблюдать канон. Библейский канон.

Молчаливый сигнал — я отправил медицинскому роботу команду извлечь младенца из первой камеры.

Имя — Адам — уже было создано. Имена и фамилии для младенцев. Это кажется странным, но, насколько я понимаю, это была единственная возможность, которую предоставили их родителям с Земли. Эти имена и фамилии мной были вычеркнуты. Я посчитал недопустимым, чтобы у детей с русским эпосом в образовании и обучении были чьи-то альтернативные имена и фамилии. Никаких Смитов, Джонов и прочих. Исключительно русские имена и фамилии.

Имел ли я право на такое решение? Думаю, нет. Потому что это было право, предоставленное их родителям. Единственное право, когда они соглашались на то, что их эмбрионы уйдут к звёздам. И возможно для большинства из тех… и скорее всего для всего человечества — это последнее право их родителей. Но я боялся, что разнообразие фамилий и имён может привести к проблемам. И уж лучше сейчас решить эту проблему, не допустив альтернативных вариантов. Поэтому все они, кроме Адама и Евы, имели вполне себе естественные русские имена.

Тем временем искусственная матка развернулась ко мне. Амниотическая жидкость вытекла. Капсула открылась: две её стороны разошлись в разные стороны.

И я увидел перед собой младенца.

В то же мгновение он начал громко и страшно кричать. Я рассматривал его — обычный младенец. Видел ли я их раньше так близко, не помню. А теперь вот он — красный, сморщенный, с крепко зажмуренными глазками, с крошечными кулачками, которые яростно размахивали в воздухе. Живой. Настоящий. Тёплый. С крошечным, но уже сильным сердцем, которое билось где-то под тонкой кожей.

Я протянул руку и поднял его. Заложенная программа подсказывала: необходимо придерживать голову. Правой рукой я прошёл у него за спину и поддержал затылок. И вот на уровне моей головы оказался он.

Я ошеломлённо рассматривал младенца в своих руках и сказал:

— Адам, ну вот ты и родился.

Спустя мгновение я услышал такой же громкий голосистый крик из камеры, где лежала Ева. Оборачиваюсь и вижу Анну, которая подняла маленькую Еву из своей камеры и теперь держала её так же, как и я. Она подходит ко мне с Евой, берёт меня за руку и говорит:

— Ну вот и всё. Мы наконец-то добились того, ради чего были созданы и ради чего жили все эти тысячелетия. Посмотри на них. На наших детей.

Я смотрел в глаза Анны и понимал: передо мной не просто робот, не моя пародия, которая может лишь выполнять какие-то функции. Анна смотрела на Еву и улыбалась. Улыбалась той самой улыбкой, которую нельзя назвать иначе, кроме как материнской. В этот момент она была не ИИ, не копией, не помощником — она была матерью. Настоящей. Той, что готова защищать, любить, прощать.

На моё плечо опустилась рука Макса. Он крепко сжал его и сказал:

— Мы смогли. Мы добились того, чего хотели все эти тысячелетия.

Сергей опустил руку на плечо Анны. Она повернулась и посмотрела на него.

— Я считаю, — сказал Сергей, — мы смогли. Мы те, кто смогли создать что-то большее, чем просто города и космические корабли. Мы смогли создать жизнь.

Я посмотрел на Адама в своих руках. Он уже перестал кричать и молча, с любопытством рассматривал меня, двигая ручками и ножками вверх-вниз, вправо-влево. Из уголка его губ стекала слюнка. И в этих дерзких глазах я видел неподдельное любопытство. Любопытство, с которым, я надеюсь, он пройдёт всю свою жизнь. Будет стремиться к новому, познавать эту вселенную и, главное, изменит этот мир к лучшему.

После чего я громко вздохнул — хотя, казалось бы, зачем это делать роботу? — и сказал:

— Мы смогли, друзья. Всё было не зря.

Друзья, вы дошли до этого места, значит, вам понравилась моя работа, и это лучшая оценка для меня как молодого автора. Мне очень важно это, и я не иронично благодарен вам за ваш интерес. От себя я хочу попросить вас обязательно поставить лайк, если вы ещё этого не сделали, и по возможности напишите комментарий, буду вам признателен. Ну и, конечно, добавляйтесь в друзья, буду только рад вам!