Рожденный в пустоте

Глава 8. Новая проблема

Что вы знаете о неудаче? Знакомо ли вам ощущение, что вся вселенная против вас? Или что она чертовски несправедлива, словно специально подстраивает подножки в самый неподходящий момент? Если да, то, наверное, вы можете это представить без труда. Досада и разочарование от того, что, казалось бы, всё выверено до миллиметра, всё должно было пройти по плану, — и вдруг вмешивается непреодолимое обстоятельство. Не важно, какое именно: внезапная болезнь, предательство, глупая случайность или просто слепая воля случая. Важно, что тщательно выстроенная конструкция рушится, и вот вы стоите с привкусом горечи во рту, читаете короткое сообщение: вас не взяли на работу. Или ваша давно запланированная поездка отменяется, потому что начальник, которого вы мысленно уже окрестили гадом, отказался подписать отпуск, сославшись на то, что «некому работать, сам понимаешь».

Причин для такого вселенского разочарования, наверное, существует бесконечное множество — от мелких бытовых до по-настоящему трагических. Помню одно из самых ярких своих воспоминаний, связанных с подобным ощущением, — если не сказать, единственное по-настоящему острое. Это случай, когда меня не взяли на работу, хотя уже всё было готово: резюме идеально подогнано, рекомендации собраны, бумаги поданы, я прошёл три этапа собеседований, включая финальное с директором департамента. Они даже намекнули, что «всё в порядке, ждите оффер на следующей неделе». А потом пришло письмо: «К сожалению, мы выбрали другого кандидата». Без объяснений. Без шанса на апелляцию. Тогда я написал длинный пост в соцсетях — эмоциональный, полный негодования, сарказма и вопросов без ответа. В конце я вопрошал: «Ну как же так? Как мир может быть настолько слеп и равнодушен?» Мне тогда казалось — да и до недавнего времени я так считал, — что это самое большое разочарование в моей личной вселенной, связанное именно с непреодолимым обстоятельством, которое я не мог предвидеть и не мог предотвратить.

Теперь у меня появилось второе. И оно не просто серьёзнее — оно на порядки масштабнее, оно космическое по своей природе и необратимости. И даже разрушение радиаторов, говоря откровенно, не шло ни в какое сравнение с этим…

Уже влетая в эту звёздную систему, я не имел возможности сканировать всё, что вижу перед собой, в полном объёме. Сенсорный массив дальнего действия и большинство корабельных обсерваторий были выключены ради жёсткой экономии и снижения выработки тепла реактором. После потери трёх радиаторов охлаждение стало критической статьёй, и я вынужден был отключить всё, что не являлось жизненно необходимым. Всё, что функционировало в реальном времени, — это компактные лидары и радары ближнего радиуса, направленные строго вперёд. Их отключение было недопустимо: даже крошечный микрометеорит на релятивистской скорости мог превратить корабль в облако раскалённой плазмы. Наверное, если бы радары работали хотя бы за несколько десятилетий до входа в систему, я начал бы паниковать заранее — и неизвестно, сумел бы я сохранить остатки своего сознания.

В чём причина такого восприятия вселенной как враждебной сущности? Сущая мелочь, если посмотреть холодно и отстранённо. Планета, к которой я летел пять тысяч лет, — третья в этой системе — уничтожена.

Нет, физический шарик всё ещё на месте, его орбита почти не изменилась. Вокруг него по-прежнему вращается один-единственный естественный спутник, чуть меньше нашей Луны, — тот самый, который миллиарды лет назад стабилизировал ось вращения и не дал планете уйти в приливный захват. Сама планета поразительно похожа на Землю по ключевым параметрам: масса — 1,05 земной, радиус чуть больше, плотность почти идентична, луна плюс-минус как наша, и именно благодаря ей здесь когда-то существовала стабильная климатическая система. Вот только теперь у неё не один спутник, а два.

Откуда взялся второй? Ответ прост и жесток. В этот несчастный мир с безликим цифровым обозначением на полной скорости влетело нечто размером почти с Луну — возможно, чуть меньше, но достаточно массивное, чтобы передать кинетическую энергию порядка 10³²–10³³ джоулей. Энергия, сравнимая с излучением звезды за несколько месяцев.

Сейчас мир, куда я направлялся, представляет собой яркую инфракрасную печь. Поверхность излучает в диапазоне 2400 К на экваторе, местами всплески до 3200–3400 К в районах свежих ударных бассейнов. Атмосферы как таковой больше нет — её либо сдуло ударной волной, либо она испарилась и конденсировалась в виде раскалённого дождя силикатов и металлов, либо просто рассеялась в межпланетное пространство. Вся поверхность — один сплошной океан магмы глубиной в километры, а местами десятки километров. Вулканические острова, рождающиеся из конвективных потоков, тут же тонут в расплаве, не успевая остыть. На орбите сформировались кольца — плотные, яркие, по типу сатурнианских, но состоящие преимущественно из силикатной пыли и металлических фрагментов. А ещё новый спутник — второй, полностью идентичный по химическому составу самой планете: силикаты, железо-никелевое ядро, следы связанной воды в минералах. Это не случайный захват. Это обломок самой планеты, выброшенный в космос и не успевший уйти за пределы сферы Хилла¹.

Я мог лишь с холодной, почти механической горечью рассматривать поступающие данные и понимал: это не просто экологическая катастрофа или даже планетарный катаклизм. Это полное уничтожение мира как пригодного для жизни. Никаких перспектив на его освоение в ближайшие несколько тысяч лет — а реалистично говоря, десятки тысяч — нет. Даже если поверхность когда-нибудь остынет до приемлемых температур (а это займёт минимум 50–100 тысяч лет, по самым оптимистичным моделям), атмосфера не вернётся сама собой. Её придётся создавать заново, с нуля: бомбардировать кометами, возможно, даже искусственно синтезировать азот и кислород. Это уже не колонизация. Это полномасштабное терраформирование планеты, пережившей нечто вроде повторного формирования.

Мой полёт длиной более пяти тысяч лет привёл меня из одного умирающего мира — Земли, медленно задыхавшейся под тяжестью собственных ошибок, — в другой. Только этот уже мёртв окончательно.

Я смотрел на эту адскую картину и думал: неужели всё было зря? Тысячи лет одиночества, потеря Макса и Анны, постоянный страх за эмбрионы, этот проклятый выбор с радиаторами — и ради чего? Чтобы прилететь на кладбище? Вселенная действительно надо мной издевается.

Анализ поступающих данных занял несколько недель реального времени. В течение этого периода я продолжал приближаться к звезде, и с каждым днём детали становились всё более отчётливыми и безжалостными. Судя по спектрам и траектории нового спутника, объект, врезавшийся в планету, был родом из этой же системы: скорее всего, крупный протолунарный объект из внешнего пояса астероидов или бывшая луна пятой планеты, выбитая со своей орбиты миллиарды лет назад и дрейфовавшая до рокового момента. Но каким образом в стабильной планетной системе возрастом более пяти миллиардов лет (фактически ровеснице Солнечной) могла произойти такая катастрофа именно сейчас — остаётся загадкой. Гравитационный резонанс с внешними гигантами? Цепочка микровозмущений, накапливавшаяся миллиарды лет? Случайное стечение обстоятельств, вероятность которого исчисляется одним на миллиарды? Впрочем, это уже не важно. Факт остаётся фактом.

Что мне делать в этой истории? Хороший вопрос на миллион кредитов, если бы они ещё имели значение. Ответ на него определит, есть ли смысл в дальнейшем существовании меня как личности и корабля как носителя 50 тысяч человеческих эмбрионов.

Да, в теории у меня есть резервная система — всего в 52 световых годах отсюда, по последним обновлённым координатам. За пару тысячелетий доберусь, если удастся восстановить хотя бы базовое охлаждение. Но повреждённая система радиаторов плюс уже израсходованное на основное торможение топливо готовы сыграть злую шутку. Разогнаться я, видимо, смогу — математические расчёты это подтверждают, если восстановить хотя бы один радиатор. Возможно, даже начну тормозить у цели. Но это полностью выжмет ресурс, необходимый для реактора, для криогенных камер, для поддержания моего собственного сознания в активном состоянии.

Минус этого варианта в том, что мне придётся гарантированно избавиться от 50 тысяч эмбрионов. Их поддержание в криосне потребляет колоссальное количество энергии — больше, чем все остальные системы вместе взятые. А без них… без них я просто корабль. Без цели. Без смысла. Пустая оболочка, дрейфующая в пустоте до тех пор, пока не кончится последний эрг. Я не ради этого пожертвовал Максом и Анной. Не ради этого провёл почти две тысячи лет в абсолютном одиночестве. Не ради этого держался, когда всё внутри кричало «сдайся».

Вторая проблема — финальное прибытие и торможение. Учёные Земли предполагали, что в случае необходимости посетить резервную систему я узнаю об этом заранее — за десятилетия или даже века — и сохраню хотя бы часть релятивистского ускорения. Уже в открытом космосе, задолго до цели, совершу серию манёвров. Здесь же я практически полностью затормозил. Приближаюсь ко второй космической скорости этой системы. Фактически мне придётся начинать разгон практически с нуля. Энергии на разгон, скорее всего, хватит. На торможение — уже нет. У меня больше нет права на ошибку. Впрочем, его и раньше не было — после того как вышли из строя три радиатора.

Что говорили на этот случай умники с Земли? Древние земные стратеги — и те, кто проектировал мой полёт, — вполне предвидели подобные сценарии. Люди понимали: за пять тысяч лет многое может измениться. Целевая планета может пережить вулканическую зиму, супервулкан, столкновение с крупным астероидом, даже гамма-всплеск из соседней системы. Наличие собственной Луны подразумевало тектоническую активность. Вулканы — значит, возможны катастрофические извержения. Допускали и удар небольшого тела, который повредит экосистему на века. Только вот никто не допускал мысли о столкновении с объектом размером почти с Луну. С объектом, который гарантированно перемешает всю литосферу на глубину десятков километров, стерилизует поверхность и превратит планету в раскалённый ад на десятки тысяч лет. Потому что вероятность такого события за пять тысяч лет — один к триллиону. Один к триллиону. И мы в него попали.

Какие у меня резервные варианты?

Как ни странно, я и их продумывал — ещё на этапе подготовки к запуску, когда моделировал самые пессимистичные сценарии. В системе, помимо звезды и уничтоженной третьей планеты, есть ещё четыре мира. Первая отпадает сразу — суперземля с гравитацией 2,1 g, раскалённая из-за близости к звезде, температура поверхности до 800 К даже на ночной стороне. Жизнь там невозможна без постоянного охлаждения, а строительство колонии — экономически и энергетически абсурдно. Даже если построить подземные купола с активным охлаждением, энергозатраты на преодоление гравитации сделают любой запуск с поверхности практически невозможным.

Вторая и четвёртая уже интереснее: два маленьких тусклых каменных мира, по массе и размеру похожие на Венеру и Марс соответственно. Обе обладают тонкой метаново-углекислой атмосферой — давление у поверхности всего от 4 до 6 мбар. Как и древний Марс, они холодны, хотя формально находятся в зоне обитаемости этой звезды. Чего им не хватило, чтобы стать полноценными мирами? Скорее всего, чуть-чуть массы и чуть-чуть удачи: отсутствие крупного спутника, слабый вулканизм, отсутствие магнитного поля — и миллиарды лет солнечного ветра просто выдули газовую оболочку, оставив лишь жалкие остатки.

Проблемы с освоением те же, что у Марса в ранние века: почти полное отсутствие атмосферы, температура от –120 до –40 °C в среднем, выход на поверхность только в тяжёлом скафандре или герметичном транспорте. Колония с самого начала будет пустотной — подземной, в лавовых трубках, или под искусственными куполами из реголита.

Плюсы очевидны: нет биологической угрозы. Даже если где-то в глубине породы есть примитивная жизнь — экстремофилы², метаногены³, — она вряд ли способна преодолеть сотни метров радиации и вакуума, чтобы дотянуться до колонистов. Жёсткое излучение звезды прожарит поверхность на глубину в десятки метров. Это минус для колонистов, но плюс для безопасности — никакой местный вирус не выживет в таких условиях.

Минус — всё тот же: отсутствие атмосферы. Как осваивать колонию в таких условиях без постоянного подвоза ресурсов? Как создавать замкнутые экосистемы, когда каждый кубометр воздуха, каждый литр воды, каждый грамм органики приходится производить с нуля? Как защищать колонистов от радиации, когда над головой нет атмосферы, а только тонкий слой реголита и вакуум?

Незадолго до вылета моих кораблей, в XXII–XXIII веках, человечество уже начало осваивать Марс по-настоящему. Были построены первые постоянные базы, отработаны протоколы создания подземных городов. У меня эти протоколы есть — детальные, проверенные практикой. Главный совет прост: стройся под землёй. Идеально — искать естественные полости: каньоны, лавовые трубки диаметром в километры, древние ударные кратеры с обвалившимися сводами. На входе — герметичный шлюз с тройной системой фильтрации. Внутри — замкнутая экосистема: ядерный реактор или термоядерные, если повезёт с топливом, коридоры, жилые отсеки, гидропонные фермы, административные блоки, мастерские, склады. Всё это можно масштабировать поэтапно.

На Марсе такая технология сработала — медленно, с потерями, но сработала. Только за Марсом стояла колоссальная земная промышленность: тысячи кораблей, миллионы тонн грузов, постоянная ротация специалистов. Марс забрал десятки тысяч жизней из-за ошибок инженеров, разгерметизаций, радиационных отравлений. У меня права на такие ошибки нет. Ни одной. У меня нет флота снабжения. Нет резервных экипажей. Нет возможности эвакуироваться. Только я, роботы, 3D-принтеры и пятьдесят тысяч эмбрионов, которые даже не знают, что их мир уже мёртв.

С другой стороны, у меня есть знания, накопленные человечеством за три века колонизации Марса и Луны. Есть архивы неудач и успехов. Есть модели, симуляции, чертежи. Если я не повторю чужих ошибок — шансы есть.

Промышленность. Вот что мне необходимо в первую очередь. С неё и начнётся создание колонии — не важно, на какой из двух планет я выберу точку опоры.

Первая — восстановить свою инфраструктуру: устранить повреждения радиаторов (или хотя бы частично их заменить из запасных модулей и обломков), вернуть охлаждение хотя бы до 98 % от номинала.

Вторая — создание промышленности: добыча реголита, выплавка металлов, 3D-печать базовых конструкций, запуск роботизированных майнеров, производство солнечных панелей, аккумуляторов, топлива и миллиона других позиций. Всё это должно работать автономно, без моего постоянного вмешательства, потому что мне ещё предстоит восстанавливать собственные повреждённые системы.

Я снова смотрю на эту раскалённую печь, которая должна была стать нашим домом. Где-то там, в глубине магмы, лежат остатки надежды целого поколения. Люди, строившие этот корабль, верили, что их дети увидят зелёные холмы под чужим солнцем. Вместо этого они увидят только багровый отсвет на облаках из пепла — если вообще увидят.

Что ж, цели ясны. Переходим к действию.

Теперь я должен выбрать: вторая или четвёртая планета? Нужно просчитать траекторию, оценить запасы воды в реголите, проанализировать сейсмическую активность. И главное — начать ремонт.

Я больше не чувствую горечи. Только холодный расчёт и необходимость. Наверное, это и значит — стать машиной. Но где-то в глубине, там, где ещё теплится последняя искра Антона Полянского, живёт надежда: может быть, на этот раз вселенная не плюнет мне в душу снова. Может быть, эти два каменных мира, холодных и безжизненных, станут для моих эмбрионов тем, чем Земля стала для человечества. Колыбелью. Не райским садом, но местом, где можно выжить, вырасти, построить нечто новое. А когда-нибудь, через тысячи лет, их потомки снова посмотрят на звёзды и скажут: «Мы готовы лететь дальше». И, может быть, в тот раз им повезёт больше.

¹ Сфера Хилла (или сфера Роша) — область пространства вокруг небесного тела, в которой его гравитация доминирует над притяжением более массивного центрального объекта (например, звезды). Любой спутник, оказавшийся внутри этой сферы, будет оставаться на орбите вокруг данного тела; если же он выходит за её пределы, гравитация звезды начинает «перетягивать» его, и он либо покидает систему, либо переходит на гелиоцентрическую орбиту.

² Экстремофилы — организмы (преимущественно микроорганизмы, такие как археи и бактерии), способные выживать и размножаться в экстремальных условиях, губительных для большинства форм жизни. В зависимости от среды обитания выделяют термофилов (живущих при температурах выше +60 °C, вплоть до +122 °C у штаммов Methanopyrus kandleri в гидротермальных источниках), психрофилов (предпочитающих температуры ниже +15 °C, вплоть до –20 °C), радиорезистентных (например, Deinococcus radiodurans, выдерживающий дозу радиации в 15 000 Гр — в тысячи раз выше летальной для человека), ацидофилов (обитающих при pH ниже 3), галофилов (в высококонцентрированных солевых растворах) и многие другие.

³ Метаногены — микроорганизмы (археи), продуцирующие метан в качестве конечного продукта метаболизма в анаэробных (бескислородных) условиях. Они играют ключевую роль в углеродном цикле Земли, разлагая органические вещества в болотах, рисовых полях, кишечниках жвачных животных и даже на глубине нескольких километров в земной коре. Метаногены относятся к экстремофилам: многие из них способны выживать при высоких температурах (до 110 °C), в широком диапазоне pH и при давлениях, превышающих атмосферное в сотни раз.