Русская Америка. Сухой закон 5

Глава 6 Пирс № 7

5 мая 1920 года. Утро. Манхэттен, Нью-Йорк.

— Ты снова послал на дело Мазеро? — удивился Лански.

Чарли Лучано нахмурился и повернулся к другу, отпивая виски из стакана:

— А были ещё какие-то варианты? Ротштейн после собрания «боссов» у Наки чётко дал команду: избавиться от «порошка».

— Но не таким же способом… Ты забыл, что Арнольд ещё говорил тогда в Атлантик-Сити. Тебе процитировать? Наша ошибка — это светить Льюиса Мазеро лишний раз! — повысил голос Мейер, — А ты заставил Льюиса искать покупателей на «белую смерть»!

— А что ты предлагаешь? Ротштейн назначил свою цену за то, что он закрыл глаза на эту историю с «порошком». Четыреста тысяч баксов! Где ты найдёшь столько сразу? Тем более, на нашей территории теперь работает этот идиот Шульц, и часть наших денег улетает в качестве комиссии Арнольду «Мозгу»! Вот я и избавляюсь от «порошка»! Так, чтобы не остаться без штанов и выручить за него круглую сумму! А Льюис имеет выходы на барыг в Лос-Анджелесе. Кстати, напомню тебе, что Мазеро вышел когда-то и ДиДарио! Льюис — лучший в этом деле, и умеет держать язык за зубами как никто другой. Его никто не смог связать с нами.

— Но Ротштейн смог!

— Не сравнивай Арнольда с другими мафиози или с копами! — огрызнулся Лучано, — Не зря его называют «Мозгом»…

— Ооо! Теперь ты молишься на него? Помнится, ты хотел идти в ногу с Массерией, — ядовито процедил Лански, — Мы же договаривались, что Мазеро должен исчезнуть! Уехать из города!

— И Я, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, СДЕЛАЮ ЭТО! — яростно проревел Чарли и со всего размаха запустил стакан в стену.

Осколки разлетелись во все стороны. Брызги виски окатили бархатную обивку дивана. Таким Лански видел друга впервые.

Мейер нахмурился, а затем догадка пришла в его голову. Он изумлённо поднял брови:

— «Сделаешь?» Ты и Мазеро «приговорил»?

Лучано плюхнулся в кресло и медленно кивнул:

— Да… Как только состоится сделка с Лос-Анджелесом. После этого мы устраним Льюиса…

Лански медленно поднял руки и не спеша громко захлопал:

— Браво! Теперь мы убиваем собственных людей… которые нас не предавали… Это придётся сделать ТЕБЕ, Чарли! Это ТВОЙ человек! Потому что никто из наших парней не должен об этом узнать!

— Идея с «порошком» была твоя! — возразил Лучано, — Ты забыл про это? Да, я пошёл к Массерии, но мы вроде бы должны вместе выбираться из этого дерьма, Мейер? А не решать — кто из нас облажался больше! Ведь так?

Лански пытливо посмотрел на друга, а затем достал сигару из коробки:

— Так.

Чарли с облегчением кивнул и запрокинул голову на спинку кресла. Он вдруг медленно протянул:

— Знаешь… Я вот никак не могу понять: почему Ротштейн оставил нас в живых? Зачем?

Мейер усмехнулся:

— Вот тут-то мне как раз всё понятно. Арнольд не дурак. Понимает, что ему вскоре понадобятся все возможные силы. Ты же видишь, что творится на улице. Русские из Бронкса, «тонги» из Чайна-тауна, громилы из Гарлема… Они дали прикурить Массерии. Даже добрались до его правой руки! Завалили «Артишока» Терранову… Этого никто не ожидал. Если они победят, то Ротштейну придётся уживаться с новым «союзом» в Нью-Йорке. Ему будут нужны люди. Поэтому Арнольд сделал нам одолжение своим молчанием. И знает про наши грехи… Так что мы в какой-то мере связаны. Причём он — всего лишь тайной. А мы — по локоть в крови.

— В дерьме мы по локоть… — осклабился Лучано, — А что, если победит Массерия?

— Всё равно — Ротштейну также понадобятся соратники. Так как Джо «Босс» жадный. Об этом всем известно, — пожал плечами Лански, — Ты знаешь, я тут много думал. Подход Арнольда уже несколько устарел. Нужна крепкая «семья», а не наёмники. А вот Соколов, «тонги»… Торрио и Аль Капоне в Чикаго. Все строят сильные организации. Союзы. Я думаю, будущее как раз за этим…

Лучано задумчиво кивнул:

— Может, ты и прав… В любом случае, сейчас нужно толкнуть «порошок» в Лос-Анджелес. И разобраться с Мазеро.

— Когда будешь это делать?

— Как только он совершит сделку. Проверну всё по-тихому. У него на квартире. Когда приду за деньгами…

День. Нью-Йоркский порт. Пирс № 7.

Солёный туман с Атлантики смешивался с едкой смолой канатов и влажной древесиной доков. Из труб угольных пароходов шёл маслянистый дым. На дальнем пирсе витал кисловатый дух рыбы, выгружаемой с траулеров. Все эти запахи въедались в кожу и одежду докеров.

Порт жил своей жизнью. Тысячи людей копошились здесь с утра до вечера, обслуживая одни из главных ворот в Атлантику на Восточном побережье. Лязг цепей, гудки пароходов, крики чаек и вечный низкий гул голосов.

Обычно здесь раздавались отрывистые команды, перебранки, крики, смех и шутки на десятке языков.

Но сегодня всё это заменил единый, нарастающий рокот недовольства.

На пирсе № 7 должны были разгружать угольный транспорт «Норд-Стар» и сухогруз «Сантос-Мара». Второе судно ходило под бразильским флагом, но прибыло из дальнего рейса. Прямиком из Китая. С товарами для «тонгов»…

Сотни докеров — итальянцев, ирландцев, поляков, темнокожих парней из бедных районов Большого Яблока — сбились в кучу. Толпа разрослась до невообразимых размеров и захлестнула соседние пирсы. Постепенно треть разгрузок стала. Стрелы кранов замерли. Грузовики пофырчали перед людской массой и припарковались у зданий, чтобы не увязнуть в этом человеческом море.

В центре толпы, взобравшись на ящик с бракованным оборудованием, возвышался коренастый, черноволосый Карло Беллини. Его лицо, обветренное портовыми сквозняками, горело фанатизмом. Он был голосом «Общества взаимопомощи докеров», о котором все знали, но предпочитали громко не обсуждать, ведь оно было тесно связано с людьми из Маленькой Италии.

— Два года! — голос Карло привычно перекрывал шум ветра.

Таким же криком он давал команды своим бригадам. Зычный рёв буквально резал воздух, как туго натянутый канат.

— Два года они обещают нам золотые горы! А что мы видим? Тот же жалкий грош в кармане! Цены растут как на дрожжах: хлеб, молоко, уголь для печки! А наша плата стоит на месте, как этот ржавый якорь! — палец Беллини указал на прислонённую к бетонной тумбе железную громаду.

Бригадир-заводила разорялся что есть мочи:

— Нам говорят — благодарите, что есть работа! А я вам говорю: пока мы молчим, они будут доить нас как тупых коров. Пока не высосут последние силы и не вышвырнут на улицу, когда наши спины перестанут гнуться!

Вокруг него бушевало море кепок и рабочих курток. Итальянцы, составлявшие костяк огромной бригады Карло, кричали громче всех, выкрикивая лозунги, которым их научили:

— Basta con lo sfruttamento!

— Хлеба и работы! Всем!

— Sciopero generale!

— Пятьдесят пять центов в час! Или ничего!

Некоторые рабочие, что стояли поодаль, смотрели на них с удивлением. Итальянцы были самой сплочённой силой в порту, связанной землячеством, общими кварталами, а часто — и иными, более тёмными делишками. И те, кто стоял за этими делами — отнюдь не были сторонниками повышения заработных плат…

Тем более что некоторые из забастовщиков, нет-нет да и поглядывали вовсе не на Карло, а куда-то в сторону складов, где в тени держались несколько крепких парней в дорогих тёплых пиджаках и плащах. Они наблюдали за происходящим, но не вмешивались.

Пирсы были парализованы. Лебёдки молчали, их когти и цепи замерли в неестественных позах. Грузчики с крючьями и тележками стояли, прислонившись к тюкам и ящикам с кофе, от которых веяло горьковатым ароматом.

Но не все в этой толпе были согласны. Среди поляков и, особенно, среди ирландцев, зрело другое настроение. Ирландские докеры, чьи отцы и деды строили эти причалы, чувствовали, что забастовка идёт не только против низкооплачиваемой работы…

Если раньше распри между ними и итальянцами были скорее дежурными небольшими драками, то сейчас забастовка решала не просто желания итальянских бригад и стоя́щих за ними людей. Такая большая стачка могла окончательно загнать доки под выходцев с побережья Средиземного моря. И оттеснить ирландцев от управления…

— Чёртов бред! — прогремел бас здоровенного рыжеволосого детины по имени Патрик «Падди» Келли.

Он протиснулся к передним рядам. Его кулачищи, размером с окорок, были сжаты, словно он уже готовился к потасовке:

— Дурацкая затея! Пока мы здесь топчемся и слушаем эту ерунду, контракт отдадут на другой пирс или в Хобокен! И кто тогда будет кормить твоих детей, Карло? Солидарность? Солидарность не купишь в лавке! Что-то я не помню, чтобы ты выступал так раньше! Мы же договаривались — не больше одной забастовки в полгода! Иначе нас просто выгонят на улицу!

— Правильно, Падди! — подхватил рядом его брат, Шон, лицо которого было перечёркнуто шрамом от удара лопнувшего каната, — Парни! Слушайте меня сюда! Это итальянская забастовка, а не наша! Они хотят нас использовать! А потом, когда компании наймут штрейкбрехеров с других пирсов, кто останется у разбитого корыта? Мы!

Возгласов против простоя стало больше. Ирландцы, рассеянные по толпе, начали сходиться в более плотные группы. Они выкрикивали:

— Работать! Нам нужна работа, а не речи!

— Я не для того таскал сегодня мешки десять часов, чтобы ни черта не получить!

— Где эти твои пятьдесят пять центов, а? В кармане у твоего хозяина, Карло! Вот где они! Вам платят, чтобы вы мутили воду! Все знают итак, что Анастазия вам башляет сверх нормы!

На последнего кричащего зашикали его друзья. Возмущение — возмущением, но все знали, какое влияние Анастазия имел среди итальянских докеров.

— Нас обманывают! Это ловушка!

Толпа заволновалась, разделяясь на два лагеря. Между итальянцами, сгрудившимися вокруг ящика-трибуны, и ирландцами, напиравшими с флангов, образовалась полоса напряжённости. Крики «Работать!» и «Бастовать!» смешались, перекрывая друг друга.

— Вы что, не видите? — завопил Карло, пытаясь перекричать всех, — Они нас стравливают! Работы на всех хватит! Но только если мы будем едины! Даёшь повышение оплаты труда!

— Едины под твоим началом? — парировал Падди, — Ни за что! Пусть каждый решает сам! Кто хочет работать — за мной! На «Сантос-Маре» ждут разгрузку!

Он сделал шаг вперёд, и за ним потянулись десятки ирландцев. Итальянцы, стоявшие на их пути, сомкнули ряды. Кто-то кого-то толкнул. Чья-то кепка слетела на грязные доски пирса. Казалось, ещё немного, и в воздухе, уже насыщенном запахом соли, рыбы и угля, появится медная примесь крови.

— Лжец! — орали ирландцы, тыча в Карло, — Они тебе платят! Люди Анастазии тебе платят! Уйдите в сторону!

— Назад! Падди! Угомони своих придурков! Не доводи до греха! — кричал в ответ итальянец, вертясь на ящике.

— Где Новак? — орали из толпы, — Где Флинн? Казимир? Где Бреннан? Где наши бригадиры?

— Да, Падди, где они? Где твои дружки? — вдруг встрепенулся Карло, и на его устах заиграла иезуитская улыбка, — Давайте позовём их и спросим их мнение, если вы не верите мне!

Падди переглянулся с Шоном. Оба брата поняли, что дело нечисто. Остальных бригадиров в толпе не было…

Ангары. Нью-Йоркский порт.

…Пока на пирсе кипели страсти, в огромном, полутёмном ангаре, где в гигантских, пахнущих пылью и паклей штабелях хранились тюки хлопка из Алабамы, царила совсем другая атмосфера.

В центре ангара, в круге света, падающего с грязного застеклённого потолка, стояли не простые грузчики. Здесь собрались бригадиры. Шесть человек — трое ирландцев, двое поляков и один литовец. У каждого из них за спиной было по десять-пятнадцать лет в доках, бригада, а то и две в подчинении, уважение и даже страх со стороны своих работяг. На них были не рваные робы, а добротные куртки. Вместе с Карло и Падди они составляли костяк, на котором держалась ежедневная работа пирсов. Их позвали на «переговоры». И они пришли…

Против них, рассредоточившись полукругом, стояли человек восемь. Молодые люди с бесстрастными лицами в дорогих, но тёмных и практичных пальто. Их руки были спрятаны в карманы. Альберто Анастазия, в отличие от большинства своих «компаньонов» — не любил лишнего кича. И среди его людей не было тех, кто щеголял в цветастых рубашках с галстуками немыслимых оттенков.

Сам Альберто прислонился спиной к тюку с клеймом «Моби» и холодно, изучающе глядел на шестёрку бригадиров.

— Так в чём дело, парни? — первым нарушил тишину Томас «Большой Том» Бреннан, старший ирландский бригадир, широкоплечий седой мужчина с тяжёлым взглядом, — Мы здесь не для того, чтобы любоваться на ваши лица. У нас стоит работа. Мои ребята на пирсе рвутся к лебёдкам, а ваши… «друзья» не дают им это сделать.

— Работа подождёт, Том, — мягко ответил Альберто, — И она всегда найдётся для тех, кто понимает, что к чему. А сейчас нам нужно понять друг друга. Ваши люди сеют смуту. Они против забастовки. Это… неудобно.

— Неудобно? — фыркнул польский бригадир, Владек Новак, чиркая спичкой перед своей трубкой, — Это бизнес. Если пирс простаивает, то компании несут убытки. Если они теряют деньги, то нанимают кого-то другого, а мы с нашими парнями остаёмся с носом. Мы договорились с управлением — одна забастовка максимум в полгода. Под началом профсоюза. А ваш Карло мутит воду. Профсоюз знать не знает про сегодняшний простой. А последняя забастовка была месяц назад. И нам тогда подняли оплату до пятидесяти центов в час. Так что ваша забастовка — самоубийство…

— Это борьба за справедливость, — поправил его Альберто, не меняя тона, — И она будет идти до победного конца. С вашей поддержкой или без неё. Но с вашей — всем будет лучше. И все останутся целы. Ваши бригады получат новые расценки. Вы — свою долю за управление. Я представляю очень щедрых людей…

— Обещания, — отрезал второй ирландец, Майкл Флинн, — Мы слышали эти пустые слова и от хозяев компаний. Я знаю, как ты, Альберто, работаешь с итальянскими докерами. Вы накидываете им денег, а потом забираете ещё больше своими поборами! И они терпят, потому что боятся. Но мы не мальчики для битья, и нас не купишь на ломаный грош. Если мои парни решат, что я продался, то я останусь без бригады. Так что они сегодня работают! Забастовке конец! И если кто-то будет мешать… — Он бросил выразительный взгляд на людей Альберто, — мы разберёмся по-своему. Твои «хозяева» нам не указ. Нас — сотни. Вас — горстка.

Альберто вздохнул, будто устал от капризов ребёнка. Он вынул из кармана сигарету и не спеша прикурил.

— Вы не понимаете, — сказал он, выпуская струйку дыма, — Это не предложение. Это новая реальность. Пирс теперь работает по нашим правилам. Или не работает совсем.

— Твои правила? — Бреннан сделал шаг вперёд, и его лицо покраснело, — Послушай, паренёк. Я слышал про твои делишки на других пирсах. Ты думаешь, что если там под тебя прогнулись, то ты сможешь диктовать условия нам? Я на этих доках с тех пор, как твой папаша ещё макароны продавал. Не надейся, что твоя шайка бандитов может прийти и указывать нам, как работать…

Он не договорил. По знаку Альберто, один из его людей, не говоря ни слова, запустил руку под плащ и выудил оттуда дубинку. Он с размаху нанёс удар по колену Бреннана. Ирландец вскрикнул и припал на ногу. Докеры дёрнулись вперёд, но в руках остальных людей Анастазии блеснули «Смит-Вессоны» и «Кольты».

Стволы тут же уставились на бригадиров. Звуки взведённых курков прозвучали отчётливо и веско.

Вся бравада бригадиров испарилась в одно мгновение. Новак замер с трубкой в руке у своего лица. Майкл Флинн разжал кулаки. Казимир застыл как статуя. Кровь отлила от его лица. Томас Бреннан пытался встать, но его свалили ещё одним ударом. Время переговоров завершилось.

— Есть какие-то жалобы? — спросил Альберто, и в его голосе зазвучала сталь, — К кому побежите? К полиции, которая уже в порту и не знает, что делать? К профсоюзу, который завтра может лишиться своего офиса? Вы думаете, вы незаменимы?

Анастазия кивнул. Пара его людей шагнула вперёд. Бригадиры инстинктивно отпрянули, но их окружили остальные гангстеры.

— Седьмой пирс должен стоять! И если «Сантос-Мару» перегонят в другое место — там не должно быть ни одной бригады. Понятно? Любой сухогруз из Китая разгружать нельзя. Любое судно, на которое я покажу — разгружать нельзя. Всё понятно? — спросил Альберто, глядя на «Большого Тома».

— Да что тебе сделали эти китайцы? — процедил ирландец.

— Это тебя не касается. Вы будете делать то, что я скажу. Иначе… Парни!

Анастазия сделал едва заметное движение в сторону Бреннана и Новака. Двое крепких парней схватили Томаса за руки. Третий, с массивными кастетами на пальцах, нанёс ему короткий, сокрушительный удар в солнечное сплетение. Бреннан, могучий мужчина, согнулся пополам с булькающим стоном. Ещё несколько сильных ударов повалили его и рассекли кожу на голове. Ирландца начали забивать ногами. Пара молчаливых гангстеров «работала» так, что в замершем в оцепенении ангаре были слышны лишь хрипы и стоны несчастного, да удары и сосредоточенное сопение истязателей.

Затем Владека Новака толкнули в грудь ботинком. Прижали к полу и с размаху ударили дубинкой по колену. Тихий и мерзкий хруст коленной чашечки заставил некоторых скривиться. Майкла Флинна повалили на пол и били по рёбрам и лицу, пока он не перестал дёргаться.

Всё заняло меньше двух минут. Трое бригадиров лежали на бетоне: один тихо хрипел, двое других стонали. За короткий промежуток времени ублюдки в дорогих пальто превратили их в калек, которые теперь с трудом смогут работать. Остальные — два поляка и литовец — стояли, прижавшись спинами к тюкам, их лица были белыми от ужаса.

Альберто подошёл к ним:

— Вы видели? — спросил он, — Это минимальная цена за непослушание. Эти трое больше не бригадиры. Они — больные люди, которые не справились с работой. Теперь вы — старшие. На своих участках. И принимаете их бригады. А мы позаботимся, чтобы всё прошло «спокойно».

Один из поляков, Казимир, попытался что-то сказать, но только облизнул пересохшие губы.

— Мне нужны ответы, — продолжил Альберто, — Готовы ли вы слушать? И приведёте ли свои бригады к порядку? Объясните им, что забастовка — это их будущее. Что любой, кто поднимет голос против, будет уволен. Не просто с пирса. Из порта. Навсегда.

Он сделал паузу, давая уцелевшим осознать его слова. А затем продолжил, будто вбивая гвозди:

— Если нет… — Альберто развёл руки, словно указывая на тюки, на ангар, на весь пирс за его стенами, — Тогда я найду кем вас заменить. Привезти новых рабочих — не проблема. Из Балтимора, из Филадельфии. Голодных и послушных, которые не станут задавать тупых вопросов. А вы станете теми, кого они заменили. Вы и все ваши люди. Понятно?

Ответ был написан на лицах оставшихся бригадиров. В их расширенных от страха глазах, в нервном тике Казимира… Они сделали свой выбор между выживанием и уничтожением. Между ролью надсмотрщика в новой «системе» и изгоя.

Казимир кивнул первым:

— Да… я понял. Моя бригада будет… соблюдать порядок.

За ним следом закивали остальные, бормоча слова согласий.

— Хорошо, — Альберто Анастазия вернул свою холодную улыбку, — Очень разумно. Теперь идите. Поговорите со своими людьми. И помните: ваша работа теперь зависит только от нас. И не только работа… Не разочаровывайте меня.

Он отвернулся и пошёл к выезду грузовиков. Уцелевшие бригадиры, поспешно, почти бегом, тоже покинули ангар, бросая последние взгляды на своих изувеченных товарищей, лежащих в пыли.

Пирс номер семь, как и ряд других, сегодня работать не будет…

Площадка перед пирсами. Нью-Йоркский порт.

Несколько потрёпанных «фордов» с тусклыми от времени фарами перекрыли выезд в южную часть доков. Два десятка офицеров в мундирах, пропахших потом и дешёвым табаком, во главе с лейтенантом Финном О′Харой стояли против толпы бастующих.

Сам О′Хара — краснолицый, грузный ирландец с седыми закрученными усами — когда-то и сам таскал мешки в этих доках, пока удача и покровительство родственников не подняли его в тёмно-синие мундиры. Он знал этот пирс, знал как переменчива в своих желаниях толпа, и одновременно — как она бывает упряма. Поэтому Финн прекрасно понимал: в какое осиное гнездо его послали.

Полисмены выстроились неровной, нерешительной цепью. Слабой преградой между орущей массой и бесхозно стоя́щими лебёдками и штабелями ящиков.

— Внимание на пирсе! — рявкнул О′Хара через жестяной рупор, — По приказу комиссара полиции вы обязаны немедленно прекратить собрание, препятствующее деятельности порта, и приступить к выполнению ваших контрактных обязанностей! Разойдись по рабочим местам!

Его слова встретили мощным гулом, в котором теперь звучало меньше разногласий. Недовольство докеров нашло новую «точку выхода» — полицейских перед собой.

— Наши места — здесь! Наш пирс! — крикнул кто-то с фланга.

— Пятьдесят пять центов! Ни цента меньше! — подхватили десятки голосов, и этот лозунг покатился по толпе.

— О′Хара продался компаниям! — пронзительно взвизгнул подросток-посыльный, и хотя его тут же осадили, эта фраза со смехом начала летать над большой подъездной площадкой.

Карло Беллини, чувствуя за своей спиной поддержку сотен людей, решительно вышел вперёд. Его фигура символично выделялась на фоне полицейской цепи.

— Лейтенант О′Хара! — крикнул он, и в голосе итальянского бригадира теперь звучало торжество.

Похоже, он настолько вошёл в свою роль, что начал получать удовольствие от неожиданно свалившейся власти.

— Лейтенант О′Хара! Вы видите оружие в наших руках? Вы видите камни или дубинки? Может, здесь есть хоть один поджигатель? Нет! Здесь только простые рабочие! Вы видите руки, которые кормят город! И эти руки пусты, потому что нас обобрали до нитки! Мы требуем справедливой цены за наш труд! Вы будете стрелять в рабочих, лейтенант? В людей, с которыми вы когда-то пили виски в «Доковой Каюте»?

Хитрая улыбка возникла на лице Карло.

Это был удар ниже пояса. О′Хара поморщился. Приказ «стрелять на поражение» по толпе рабочих во время, когда каждая забастовка попадает в газеты, стал бы для Финна профессиональным самоубийством.

Тем более накануне выборов, когда партии республиканцев и демократов грызутся по любому поводу. Попадать в жернова между ними офицер никак не хотел. Даже аресты и дубинки могли обернуться скандалом, если в толпе окажется какой-нибудь журналист или профсоюзный юрист.

— Я требую назвать зачинщиков и подстрекателей беспорядков! — попытался взять инициативу Финн, переводя рупор с Карло на массу итальянцев и неожиданно присмиревших ирландцев в задних рядах.

Странно. Час назад они ещё выясняли отношения между собой. А теперь заодно? Лейтенант прищурился и осмотрелся по сторонам. Вскоре он заметил одинокую фигуру на уровне третьего этажа.

Человек в дорогом пальто, поднявшись по наружной железной лестнице, стоял на небольшом балкончике, ведущем в кабинет профсоюза. И смотрел на толпу. О′Хара помнил его. Ещё два года назад этот тип был обычным докером. А затем вдруг исчез, а потом появился уже в шикарном костюме с несколькими мордоворотами на подмоге. Альберто Анастазия…

Финн хмыкнул и перевёл мегафон на толпу:

— Я знаю, вас тут кто-то натравил! Выдайте их, и остальные могут вернуться к работе!

Но тактика «разделяй и властвуй» дала осечку. Вместо этого докеры ответили мощным, почти хоровым рёвом:

— Наш порт! Наш порт! Наш порт!

О′Хара даже скривился. Его подчинённые поглядывали на шефа уже с опаской. Час назад было — «наш пирс». Теперь — «наш порт»… Эдак забастовка перекинется и на окрестные улицы.

А докеры тем временем не унимались:

— Мы все зачинщики!

— О′Хара, убирайся к своим хозяевам!

— Весь порт встанет! Посмотрим, как вы тогда здесь что-то сделаете!

Альберто Анастазия, наблюдавший за всем этим, докурил свою сигарету и бросил окурок вниз, на каменные плиты перед зданием управления. Он зябко передёрнул плечами и зашёл внутрь тёплой конторки.

— Сэмми, убери свои копыта со стола… — скривился Альберто.

Подручный тут же свернул журнал и убрал ноги, закинутые на столешницу рядом с пепельницей.

Второй, скучающий на диване, спросил:

— Альберто, что будем делать с полицией? Думаю, скоро сюда нагонят ещё фараонов.

Анастазия усмехнулся:

— Я знаю О′Хару. К нему можно найти подход…

Он с хитрым прищуром потёр пальцами перед собой:

— Правда, недешёвый… Но Финн любит деньги, как и все. Главное, что ни одно судно китайцев не пристанет сюда. И в соседние порты тоже. Там об этом позаботятся наши друзья… Тем более, профсоюз скоро окончательно станет нашим. Будем держать забастовку как можно дольше. Сделаем так, что в рамках «послабления и доброй воли» докеры будут разгружать некоторые суда. Среди них должны быть те, что везут товар для Арнольда Ротштейна. Массерия приказал их пока не трогать.

Один из гангстеров ошарашенно произнёс:

— Начнётся хаос. О′Хару заменят, если поймут, что он не справляется. Торговые компании и порт не дадут долго держать забастовку.

Альберто сел в кресло и самодовольно ухмыльнулся:

— Хаос тоже бывает управляемым…

Тем же вечером. Бруклин, Нью-Йорк.

Квартал Бруклина разительно отличался от высокого, статного Манхэттена, что лежал за рекой. Старый, промышленный, выдохшийся, как работяга после тяжёлого дня, он был окутан парами от доков на Ист-Ривер. Они смешивались с запахом угольной пыли из печей соседней фабрики и вечной сырости, въевшейся в закопчённые фасады домов.

Здесь располагалось множество складов, мастерских и подпольных наливаек, где помимо честных трудяг собирались те, кто предпочитал работать в тени и не хотел лишних вопросов. На первый взгляд смешные «налоги» и поборы со всего подряд — мелкими струйками текли в небольшие конторки в доках, прачечных и подпольных барах. А там соединялись воедино и уже превращались в мощные ручьи, оканчиваясь в карманах капо Массерии.

Десять центов для рабочих за услуги парикмахера свыше цены. Потому что «труженики бритвы и ножниц» тоже должны отстёгивать… Десять центов за то, чтобы не пойти на ночную смену четыре раза подряд. Бакс — просто за то, что тебе разрешили работать. И так далее. Рэкет двадцатых представлял собою не только крышевание ресторанчиков. Зачастую мелкие поборы приносили даже больше денег.

Льюис «Лью-Костяшка» Мазеро вышел из невзрачной двери, над которой мерцала тусклая красная лампочка. Дверь подпольного спикизи захлопнулась за его спиной, отсекая музыку из граммофона, густой табачный дым и запах дешёвого джина.

Мазеро сделал глубокий вдох. Он чувствовал усталость. Вечер был долгим, переговоры — нервными, а дела, которые он только что обсудил с парнями из Лос-Анджелеса — непростыми.

Но Чарли Лучано хотел разом сбыть «порошок», чтобы тот покинул Нью-Йорк как можно скорее. Почему босс так резко поменял свои планы — было непонятно. Может, что-то, или кто-то повлияло на него? Мазеро этого не знал.

Прошло уже больше двух недель с того момента, когда Льюис по приказу Лучано перерезал горло распространителю «порошка» ДиДарио на его конспиративной квартире. И Мазеро думал, что новым заданием будет отыскать нового «оптового» сбытчика для новой партии… А тут вдруг — продажа всего товара разом. Причём, если цитировать Чарли — «куда подальше от города».

«Костяшке» не нравилась вся эта спешка. В подобных делах вообще не должно быть никаких лишних и нервных движений. Чарли всегда прислушивался к нему, поручал самые ответственные задания. Но в этот раз сразу обрубил все возражения и потребовал сделать всё быстро.

Льюис чувствовал, что над его головой как будто нависла какая-то чёрная туча. Может, пора валить из этого дождливого мегаполиса? Валить куда подальше! Денег у него предостаточно. С ними вполне можно будет обосноваться в Сан-Франциско, или в Канаде. Или вообще рвануть в Европу…

Мазеро ещё раз потянулся, почувствовав, как хрустят позвонки. Его пиджак был расстёгнут, а под мышкой, в кобуре, покоился верный «Браунинг». Гангстер достал сигарету, чиркнул спичкой, и на мгновение его грубое, скуластое лицо с разбитым в юности носом осветилось жёлтым пламенем. Он затянулся, выпустил струйку дыма и направился к своей машине, стоявшей неподалёку от единственного неразбитого фонаря на улице.

Он прошёл шагов десять, когда сзади послышался ровный, мощный гул мотора, отличный от трескотни его собственного авто. Звук нарастал слишком быстро. Лью замедлил шаг, его рука инстинктивно потянулась к кобуре и он обернулся.

Рядом резко затормозил большой, чёрный «Студебекер». Мазеро остановился, сигарета замерла в его губах. Сердце заколотилось чаще.

Двери «Студебекера» открылись одновременно. Из них быстро выскочили двое. Высокие, в длинных, тёмных, немного мешковатых пальто и мягких фетровых шляпах.

Льюис уже быстро тянул «Браунинг», но ему в бок уткнулся ствол:

— Без резких движений!

Голос, уверенный и холодный, произнёс это прямо на ухо. Похоже, ещё один незнакомец поджидал «Костяшку» на улице в тени проулка.

— Руки!

Мазеро, скрипнув зубами, медленно отвёл ладонь от пистолета. Он выплюнул сигарету и хрипло выдал:

— Парни, вы явно что-то напутали. Садитесь в машину и уезжайте. Тогда мы разойдёмся по-хорошему.

Двое перед ним переглянулись и на их лицах появились ухмылки:

— А то что?

Один из незнакомцев вытащил из глубокого кармана револьвер и направил его на «Костяшку». Льюис отметил, что человек сбоку и стрелок спереди взяли его на прицел так, чтобы не попасть под перекрёстный огонь. Профессионалы. Не подзаборная шпана… Плохо дело!

— Я работаю с большими людьми. Они очень «огорчатся», когда узнают — что произошло? — процедил Мазеро.

— И всё? Я думал — будет что-то посерьёзнее, — хмыкнул другой незнакомец, выудил «Браунинг» из кобуры «Костяшки» и сноровисто обыскал его, — Садись! Поехали.

И вот тут Льюис почувствовал леденящий спазм страха. До него дошло, что все трое говорили необычно. Слова были английскими, но произнесены они были с жёстким, режущим слух акцентом. Это не итальянцы и не ирландцы. У похитителей был акцент Восточной Европы. Русский? Польский? Лью не мог определить точно, но он знал в Нью-Йорке только одну силу, кроме итальянцев, которая осмелилась бы посреди улицы похищать человека, что работал на Лучано. За Чарли, вдобавок, стоял и Ротштейн. Так что… Это русские… Из Бронкса.

— Я сказал, в машину! — повторил тот же голос, и в нём уже прозвучала сталь.

— Послушайте, парни, — попытался возразить Лью, — Если это по поводу сегодняшней сделки, то там всё ясно. Я просто исполнитель. Поговорите с…

Его оборвали:

— Молчать. Ты или делаешь всё сам, или я прострелю тебе ногу. Тогда поедешь в багажнике. Чтобы не пачкать салон…

Ствол упёрся «Костяшке» под ребро. Такая угроза была красноречивее любых слов. Мазеро, чувствуя, как ноги стали ватными, медленно пошёл к открытой задней двери «Студебекера».

Гангстер сел на кожаное сиденье. По бокам Льюиса стиснули двое похитителей. Двери захлопнулась. Ещё один, тот, что поджидал Мазеро на улице, сел рядом с водителем спереди. Мотор тихо заурчал. «Студебекер» тронулся, плавно повернул на пустыре в конце улицы и выехал на тёмную, безлюдную дорогу, идущую вдоль Бруклина в сторону промзон.

— Куда мы едем? — спросил «Костяшка», глядя в спины сидящих впереди мужчин.

Тот, что был рядом с водителем, обернулся на секунду. Его глаза блеснули в полумраке салона:

— Один человек хочет с тобой поговорить.

Лью откинулся на спинку сиденья, сжимая потные ладони в кулаки. Страх, который он пытался подавить, поднялся комком в горле.

Мазеро смотрел в стекло, за которым проплывали силуэты складов и фабрик, и понимал, что его старая жизнь осталась там, под одиноким фонарём у небольшого спикизи. Впереди была только непроглядная тьма и холодный голос с русским акцентом, не оставляющий в душе места для надежды.