Сегамегадрайв

V. Затемно

What if god was one of them?! —

напевал Крэк из группы «Мусорщики» своим фаршированным тенором, пока мы с ним чинили канализацию в детском саду. Но будем последовательны.

Я был в жестоком запое. Ел много кислоты, пил, гулял и работал в баре «ЗаеБургерс». Когда мы ставили филиал на Петроградке, меня познакомили с мастером псевдомистификаций и мультипродюсером Джоном Гробуновым. Кто-то из коллег привёл меня в его бар «Сода» на Большой Конюшенной. Легендарный концептуальный браконьер, Гробунов открыл бар «Сода» после того, как легавые разгромили его прошлый бар, который назывался «Порошок заходи». Минут через двадцать знакомства мы с Гробом уже сотрудничали.

Гроб рассказывал: «Вот знаешь же, всякие Лимп Бизкиты и Ред Хот Чили Пепперсы в концертном райдере требуют что-то навроде вазы с M&M’s, но без коричневых, всякую такую поебистику. А знаешь, для чего? Думаешь, чтобы проверить, насколько точно концертный промоутер выполняет их требования? Нихуя! Даже совсем наоборот. Если промоутер, увидев такой райдер, звонит директору группы и говорит, мол, ребята, вы что там, совсем ебанулись, мне делать больше нечего, как вам коричневые эмэндэмсины выискивать — то это значит две вещи. С одной стороны, он внимательно читает райдер. А с другой — не подписывается на хуету. Значит, это нормальный пацан, с ним можно иметь дело».

Мы с Гробом выпили, занюхали, договорились о чём-то, хлопнули по рукам, и не успело стихнуть затяжное эхо нашего хлопка, как в двери бара ворвалась группа захвата. Маски-шоу сложили всех, кто там был, ржущими замедленными лицами в пол.

Классическая история: есть здание, его владелец мёртв, документами управляет другой человек, который сдаёт здание как арт-кластер. Помещения ушли в аренду, владелец получает бабло, арендаторы ремонтируют кластер, открывают там свои заведения, делают его популярным. Аренда, конечно, оплачена на год — краткосрочно заключаться невыгодно. За этот год ты выкладываешься на полную. А потом тебе поднимают ренту вдвое, и ты шагаешь на хуй. Считай, повезло, ведь есть и другая вариация: в здании устраивают маски-шоу, выселяют всех разом и опечатывают здание. Так произошло и со зданием, где была «Сода» Джона Гробунова. Через пару дней на дверях парадной вывесили табличку: «Если у вас здесь остались вещи, звоните после майских праздников». А был февраль.

Зато благодаря связям Гроба мы с Марой нашли новое жильё. Мы переехали на Южное шоссе, в Купчино. Центр нас вконец одолел: выходишь из дома, а вокруг какой-то гигантский алкомаркет, где не купить ничего хорошего, потому что всё дорого. И ты отправляешься искать магазин «Дикси». «Дикси»! Последний рубеж. Если ты не ходишь в «Дикси», то ходишь на мусорку. Причём на мусорку «Дикси». Ведь ты фриган. Про моих знакомых фриганов выходил репортаж на центральном телевидении в духе: Посмотрите, это Лёша с Викой, с виду — обычные бомжи, но нет — это фриганы!.. И они, две татуированных морды, пырят в камеру, прижимая к груди молочную просрочку. Как-то раз я пришёл в «Дикси», протянул кассиру последние сто пятьдесят рублей и сказал: Вот сто пятьдесят рублей, дайте мне гнилых помидоров и тухлой курицы. И дали — спасибо добрым людям.

На Южном шоссе мы стали жить в большой двухэтажной квартире с вампирски белыми стенами. Риелтор сказала, что там раньше был офис компании «Горефлейм». На деле, как мы выяснили почти сразу, там работал бордель. Приличная блатхата, где постоянно кого-нибудь ебали на кожаных диванах. Как говорится: каждый раз, когда жена не даёт миллионеру, где-то рождается проститутка.

Про бордель нам рассказал доживавший последнюю неделю в местной кладовой еврейский кудрявый богатырь Крэк Лежалый, наиболее известный как опустившийся солист рок-банды «Мусорщики», которую продюсировал выжиматель стиля из всего Джон Гробунов. Крэк представился нам так: Я сущая мелочь, я то, чего стоил бы Христос без Иуды. Стилист вокала, лауреат премии «Хрустальный сыч», Крэк попался легавым с тремя граммами ореха, к которым любезно подкинули ещё — до особо крупного — и поставили вопрос ребром: греть нары либо работать под прикрытием. Слишком красивый для тюрьмы, Крэк с благодарностью согласился внедриться в бордель под видом мойщика секс-игрушек в ходе спецоперации органов, упоминать которые я не имею трансцендентального права. Целью операции было насолить хозяевам хозяев борделя (я не ошибся: хозяевам хозяев). Они как-то не так себя проявили в ходе конфликта силовых министерств, и теперь их головы должны были полететь и выбить пару-тройку страйков.

Однако спецагента из Крэка не вышло: его жизнь в новом качестве пришлась ему настолько по душе, что он не стал передавать органам информацию, а вместо этого устроился в борделе на две ставки: уже упомянутым мойщиком и помощником вышибалы. В итоге органы завершили операцию без него, бордель эффектно выселили, а Крэка болезненно развербовали с подпиской о невыезде. При этом он исхитрился выйти на лендлордшу, даму бальзаковско-торричелевскую, и уговорил её сдать ему жильё. Денег у Крэка не было, и ему пришлось расплатиться с ней за месяц аренды через постель. Хватило только на кладовую. За три недели арендодательница довела Крэка постоянными изнасилованиями до такого состояния, что он решил не продлевать аренду на второй месяц и уже готовился съехать в никуда — тогда и заехали мы с Марой. Квартира нам понравилась, так что мы согласились несколько дней потерпеть соседство элегантного бича.

В стене между нашей комнатой и кладовой, где спал Крэк, была сквозная дыра размером с кулак — вероятно, именно кулаком и проделанная. Я заткнул её носком. Одним прекрасным утром, когда я собирался на работу в баре «ЗаеБургерс», носок выпал на пол, и через дыру прозвучал голос Крэка: Нагой, хочешь поработать со мной сантехником? Я сразу ответил: Почему бы и нет. Что могло пойти не так? Крэк тут же залетел к нам в комнату в приступе нимфолепсии и с открытой энциклопедией, стал что-то яростно рассказывать, тыкая пальцем в открытую статью про ахметамин[6]. Я сказал: «Мне нужно на работу. Пойдём со мной, расскажешь по пути». Так он и сделал.

Работать сантехником и напарником Крэка было ужасно. Это было преступление. Я не понимаю, кто это позволил. Вокруг одни иллюзии. Люди не думают: Может быть, стоит как-то проанализировать этот ход, или это действие, или этих двух сантехников, которых я пускаю к себе домой? Или эту вакансию сантехника: может, не стоит браться? Вот и я взялся, не подумав. «ЗаеБургерс» на тот момент уже превратился в «Макдональдс» для богатых, на этом он для меня и закончился. Мне нужен был глоток свежего воздуха — например, из канализации.

Наш с Крэком первый заказ: починка душевой кабины где-то на Балтах. Крэк как будто знал, что делает. Почему-то я в нём был уверен. А стоило подумать четырежды.

Нас встретили плотный мужик, его сухопарая жена и дочка лет шести — лучезарно-радостный ребёнок, живущий в полном раздрае. Это была коммуналка. Когда мы зашли, в ней звучала песня «Бухать в Петербурге» группы «Ленингранж». Душевая кабина стояла на кухне. Она была пластиковой, из того разряда, что работает, пока не сломается. Чинить такую не вариант, её нужно просто выбросить и заменить новой. Но мы не искали лёгких путей.

Я сантехник. Я в майке-алкашке. Я лежу на спине под душевой кабиной и пытаюсь отсоединить слив. Подходит мать семейства, наклоняется и начинает трогать меня через майку. По моему телу пробегает ректогенитальный толчок неожиданности, я вскрикиваю: «У, женщина! Чё, блядь, происходит?!» С видом удивления от моей реакции она спрашивает нас с Крэком: Вы чё, пидоры? Я отвечаю: «Нет, — подумав, добавляю: Во всяком случае я. Но вы себя ведёте странно». Поморщившись, мать семейства уходит.

Через десять минут они заявились на кухню всей семьёй и сообщили, что едут поужинать в городе — у мужа последний день отпуска, а их кухня похожа на поле боя людей и машин. Мать семейства спросила: Вам что-нибудь принести, мальчики? Мы сказали, что не надо. Нам было не до еды: нужно было выполнить первый фронт работ, потом взять у них деньги, поехать купить материалы на замену и продолжать — добраться б дотемна. Она сказала: «Дома никого нет. Можете нам дать хотя бы документы в залог?» Без задней мысли я сунул ей свой дредастый военный билет.

Спустя час мы закончили с первым фронтом работ. Прошёл ещё один начинённый минутами час. Мы с Крэком сидели и курили на подоконнике кухни в пустой коммуналке, пресыщаясь сантехничностью. Крэк позвонил заказчикам, но они не взяли трубку. Я начинал понемногу ненавидеть себя за то, что без боя отдал свой военный билет. На третьем часу в замке скрежетнул ключ. Вошла мама с дочкой и без мужа. Зато с ментами.

Сначала я, конечно, подумал, что дело в Крэке. Его могли искать практически за что угодно. Ещё промелькнула мысль, что мать семейства обвинит нас в сексуальном домогательстве, как это часто бывает — из мести за мой отказ. Однако я быстро вспомнил, что сексуальное домогательство крайне редко считается преступлением в моей стране. В России мужчины ебут женщин. Так сложилось исторически.

Оказалось, семейка поехала на автомобиле в кафе «Пропитание». Муж не хотел есть, поэтому остался спать в машине. У него всё было нормально. Последний день отпуска. «Бухать в Петербурге». Мама с дочкой пошли в кафе и наели там на пять тысяч. Что нужно заказать в этой столовке, чтобы вышел пятак, я не представлял. Разве что угостить весь зал, сотрудников и прикреплённых к заведению бомжей. У мамаши с собой не было денег. Муж спал в машине и, когда она звонила, не брал трубку. Поэтому мамаша решила, что оптимальным решением будет уйти вместе с дочкой, не заплатив. Их поймали. У неё забрали две единственные ценные вещи, что у неё были: серебряную цепочку и мой военник.

Пришлось мне идти в кафе «Пропитание» и объяснять: я сантехник, я дал заказчице свой военник как залог, я не знал, что она пищевая грабительница, и вы героически пресекли её преступную деятельность, но военный билет мне необходимо вернуть — без него не пустят на войну.

Симпатичная девушка на кассе посомневалась, но уломалась: дала мне военник и свой номер телефона. Прежде чем пожелать мне оревуаров, девица спросила: Они вам хотя бы заплатили? Я ответил: Мы работаем над этим. И вернулся в коммуналку.

Наконец пробудившийся глава семейства дал нам с Крэком денег на запчасти, мы поехали, купили их и вернулись. Мне было уже ясно, что дело идёт куда-то не туда. Надо было что-то заподозрить уже тогда, когда из дыры в стене выпал носок. Надо было просто сказать: Нет, спасибо. Такова горькая правда жизни: не каждый может быть сантехником.

Мы проковырялись ещё часа два. Когда закончили, семейка заявила, что им нечем заплатить нам за работу. Мы с Крэком переглянулись и поняли друг друга без слов. Он пошёл откручивать секцию трубопровода, а я стал мыть руки со словами: «Будут деньги — звоните, а до тех пор ваш душ не работает». Шестнадцать часов земной жизни псу под хвост.

Странно, но почему-то даже тогда я не сделал вывода, что работать сантехником с Крэком — это порочная затея. Нашим вторым заказом был детский сад в пригороде.

В канализационной системе детского сада мы с Крэком должны были реконфигурировать буквально всё. Сад был целиком на ремонте. Нам выдали ключи от комнаты «Смайл». Мы должны были везде проложить трубы, в точности как в комнате «Смайл». И вот мы с Крэком в комнате «Смайл» детского сада — нюхаем скорость. После этого я сру в детский унитаз размером с салатницу и чувствую себя Гаргантюа. Попасть в такой унитаз непросто. Это ужасно. В такие моменты ты как будто уничтожаешь саму жизнь со всеми её светлыми надеждами и анархомистицизмом. Думаю, именно после такого люди набивают себе тату свиней и начинают поклоняться свинье. А потом ходят в рейды по вырезанию людей, потому что люди — это у них зло.

Лицо Крэка, штробящего стену перфоратором, нужно было видеть. Челюсть гуляет во все стороны как силиконовая, бешеные глаза обжигают взглядом друг друга, вокруг фонтанирует пыль. Рядом я, делаю отверстия в полипропиленовых трубах паяльником (это странно, но нормально). Недели свистели пулями.

Маре к тому моменту почему-то разонравилось жить в нашем двухэтажном борделе. Мне, в общем, тоже. Потому что всё превратилось в грязь. Во все комнаты поселились наши с Гробом знакомые бармены и шеф-повара. Когда ты работаешь и живёшь с общепитовской тусовкой, где все не в адеквате, и кто-то регулярно приносит алкоголь, кто-то его пьёт, кто-то готовит еду, мастерски жонглируя сложными карбогидратами, кто-то её потом ест, кто-то вырубает траву, а кто-то её курит, то всё превращается в чёрную грязь. И она в принципе тебя устраивает, но ты уже стал старше и думаешь: Я знаю грязь, к дьяволу грязь. От мысли даже о половине того, что я делал раньше, мне становилось тошно. Впрочем, я был рад, что у нас постоянно была еда. Покидая нескончаемую вечеринку на кухне, я говорил: Дальше без меня, пацаны, мне утром в детский сад.

Мы с Марой были схожи в подвижности наших психик. Однако на фоне массовой торч-истерии и рекордной бедности между нами образовалась зазубренная жесть. У нас ничего не получалось, и никто нас не понимал. От этого мы в ходе фрустрационных припадков валили всё друг на друга. Я уходил посреди ночи, бегал по улице, возвращался. Тогда уходила Мара. Возвращалась. Я говорил: Ну что, давай поужинаем и посмотрим кино? И мы глотали обиды и ужин. И смотрели что-то из Виндинга Рефна.

Это было не «Я люблю тебя — и я тоже, с милым рай и в лаваше». Это было «Ну а что сделаешь? Мы умрём несчастными, лучше смириться, иначе будет ещё хуже».

Мара начала принимать антидепрессант по совету психотерапевта. Узнав об этом, я сказал ей: «Мара, как ты смеешь. Ты предала тьму». Она ответила: «Ты заебал со своей тьмой. Я устала». Мара не могла выносить тёмную сторону реальности так долго. А мне, как творцу, не страдать было противопоказано — так я тогда считал. Я говорил: Можешь и дальше вести себя как ребёнок, но помни: я не католический поп.

Сильнее всего я страдал по утрам. Я ныл Маре: Не хочу в детский сад. Она отвечала: Надо, Шура, надо, вы справитесь, поставьте им там уже эти маленькие унитазики.

В какой-то из дней в детском саду Мара позвонила мне и сказала: Забери у Крэка ключи. Я спросил: Что произошло? Мара сказала: Просто забери. Я сказал: «Почему? Я должен знать. Я с этим человеком сру в один детский толчок. Это почти кровная связь». Мара не ответила.

Вечером оказалось, Мара имела в виду, что я должен взять у Крэка ключи, чтобы попасть домой. Мара собрала вещи и ушла, оставив записку: «Понедельник начинается в субботу, жаль, что мы узнали об этом воскресной ночью».

По коварной иронии судьбы Крэк в тот вечер упылил в Москву, выступать на шоу «В голос». Наверное, рассчитывал охмурить там за кулисами какого-нибудь заряженного продюсера, чтобы пригреться под его крылом. В итоге я и ещё одна моя соседка, у которой тоже не оказалось ключей, до трёх часов ночи сидели на крыльце и ждали, пока кто-нибудь из соседей вернётся с ночной смены. У нас откуда-то взялись бутылка водки и кольцо мерзейшей колбасы. Мы пили водку из горла и закусывали колбасой, чей вкус рождал колоректальные ассоциации. Это было очень плохо. Я написал об этом Маре. Она посочувствовала, но вернуться отказалась.

Мара больше не могла выносить этого. У неё были проблемы на работе, а меня не было рядом. Она написала мне: В такой ситуации нужно думать в первую очередь о себе. Поставила меня перед этим фактом и покинула. Много позже я понял её. Здорово, когда человек может разом взять и стряхнуть ужас, которым, будто полипами, обросла его жизнь. Я так делать не умел.

Крэк покинул город очень удачно для него, потому что на следующий день мы должны были сдавать работу в детском саду. Я приехал рано утром, чтобы кое-что доделать, а потом, когда придут заказчики, представить им проект. Однако, когда я явился, весь коллектив детского сада уже встречал меня, как нелюбимую рок-звезду. С порога они кричали мне: Какого хуя?! Я сказал, что хотел бы узнать больше о том, какова ситуация.

Мне грубо рассказали, что когда утренний охранник подошёл к двери прачечной и открыл её, то его снесло водой. Прачечная была заполнена до потолка, как в «Сиянии» — разве что водой, а не кровью. Но вода в этом случае была для меня страшнее крови.

В прачечной был пол с подогревом, и на вентилях, пускавших туда воду, должны были стоять пломбы, которые сантехнику трогать нельзя. Я клялся сердцем бога, что, когда мы открывали эти вентили, пломб не было. То же по телефону говорил и Крэк. Однако нас не слушали. На нас повесили всех собак и ничего не заплатили.

Я всё лучше понимал решение Мары уйти. Я и все вокруг меня выживали, и ни у кого это не получалось. Мара вернулась в Нижний Новгород и скинула мне две тысячи рублей, чтобы я мог поесть. Это было мило с её стороны.

Мара переживала за Хелену Бонем Картер. Забрать её в Нижний Новгород Мара не могла, потому что у её отца была аллергия. А оставлять Хелену Бонем Картер со мной она резонно опасалась. Как только Мара уехала, кот нашего соседа порвал Хелене Бонем Картер ухо. Когда я обрабатывал ухо Хелены Бонем Картер водкой, она говорила: «Мр!..» — и мне чудилось, что она пытается сказать: «Мразь».

Как ни странно, даже после этого и зная, что Ясир Арафат не ночует дважды в одном месте, я не сделал разумного вывода, что мне необходимо прекратить сотрудничество и любые контакты с оборванцем Крэком. Следующий заказ был втрое больше, чем детский сад, зато — так же далеко от города. Новый салон «Мерседес-Бенц». Прокладка труб на высоте. Третий этаж, но потолки такие, что ощущается как седьмой.

Незабываемые две недели. Ты переодеваешься в контейнере для рабочих. Собираешь леса. Влезаешь на них, чтобы весь день штробить стены и резать кирпич болгаркой, у которой сломан вход под пылесос для кирпичной пыли. Мы с Крэком были два Безумных Макса в масках и очках, которые вообще не помогали. В контейнере для рабочих можно было посидеть и выпить чаю с грязью. Съесть печенье с грязью. Покурить сигарету с грязью. Потушить её в своём чае. Допить этот чай. Нам было уже всё равно. Странно, но во мне не угасал вечный огонь энтузиазма, а газом для него была уверенность в том, что всё на планете грязи идёт нормально.

Крэк перестал выходить на объект ещё раньше, чем я. Мне пришлось найти другого напарника. И вот уже я сантехник, обучаю следующего джедая. Передаю ему метасуть работы сантехником умственно-венерическим путём. Чтобы потом, когда новичок будет готов, я мог уйти, как ушёл Крэк. Есть в этом что-то вселенское. Круг жизни.

Кирпичной пылью я харкал ещё недели три. Кинули ли нас на деньги в тот раз? Безусловно.

Лишь тогда я стал понимать, что, когда мы начинали, у Крэка знаний в области сантехники было в лучшем случае процентов на двадцать больше моего. То есть всего двадцать процентов. Просто Крэк умел со всем разбираться по ситуации — как и я. Но всё-таки Крэк был живым подтверждением того, что ситуация эта хотя бы отдалённо должна быть связана с твоей специальностью. Без навыка и опыта на выходе получается чистая боль.

Я понял, что не хочу больше так жить. Решил просто напиваться. Запой быстро крепчал. Я пил и писал стихи и рассказы. Например, «Семь выстрелов в голову» — по мотивам смертей кислотной ночью в Нижнем Новгороде. Я писал от руки, в дневниках и блокнотах.

Как говорится, писать — не работать. И я больше нигде не работал. Но каждый день накатывал километров тридцать на скейте. Я ездил на доске в центр города, потому что у меня не было денег, а мне нужно было где-то поесть и выпить. Тридцать километров на скейте ежесуточно — это много. Первый месяц жутко болели ноги. Потом заболела спина. Я приходил домой, снимал ботинки, а с ними и часть ног. Мои ноги превратились в какие-то мясные огрызки. Мне хотелось засунуть их во фритюр.

Пытаясь разнообразить свой рацион, я освоил около шестидесяти вариаций приготовления макарон. Соседи помогали чем могли: плюхами, водкой, пивом. Иногда едой. Все они работали в заведениях, и у всех была куча проблем. У кого-то только начинала ехать крыша, а кто-то уже успел стать завсегдатаем в дурдоме. Там были очень талантливые люди. Но даже самые талантливые порой не выдерживают себя и ломаются. Это печально.

Ломался и я. В какой-то момент я осознал, что уже давно просто играю в человека. По утрам я брал флягу, наполнял её водкой или дешёвым вискарём, который всегда был дома, брал рюкзак и шёл до метро «Бухарестская». Идти было минут двадцать пять. Я шёл к метро с видом, что у меня есть какие-то дела, что всё отлично. А между дворами опрокидывал флягу.

У метро я минут десять стоял, как будто жду кого-то. Заходил в вестибюль, делал вид, что обнаружил, будто я что-то забыл дома, и выходил. Шёл в сторону дома — теперь с видом, будто у меня закончились дела. И так же опрокидывал флягу. Был в этом какой-то мутный электроблюз.

Мара написала, что живёт в Нижнем Новгороде у другой Мары, и они там пьют с каким-то другим Шурой. Другая Мара тоже хотела переехать в Петербург. И я хотел, чтобы другая Мара переехала. Я даже отправил ей денег на билет — те две тысячи, что Мара мне прислала на еду. Мара об этом узнала, и ей это сильно не понравилось.

Каждую ночь в апогее пьянства две Мары и другой Шура решали: всё, завтра мы едем в Питер автостопом. А утром трезвели и молчали об этом. А однажды протрезвели и не стали длить молчание. Собрались и пошли на шоссе. Каждый из них до последнего думал, что они угорают. Это и сыграло злую шутку. Их подобрали, и они поехали. Мара тогда страдала из-за меня, другой Шура — из-за какой-то девахи, а другая Мара страдала просто за компанию. Они добирались на попутках, веселились, плакали и танцевали в своём горе.

Мара знала, что красивых девочек лучше берут в автостоп. Поэтому оделась очень красиво: платье с разрезом до бедра, газовая белая сорочка поверх, нарисовала стрелки до висков. Другой Шура сказал ей: «Мара, зачем ты так оделась? Нас убьют». Другой Шура был в шляпе с пером. Другая Мара была в свитере. Водители думали, что это две проститутки и сутенёр. Так что подбирали их с охотой дать на клык за подвоз, а вызнав, что им даже сиськи вряд ли покажут, расстраивались, но было уже поздно.

Почему-то доехав до Петербурга живыми, Мара с другим Шурой вписались к его подруге, а другая Мара — ко мне, взамен Хелены Бонем Картер, которую Мара забрала к себе. Вскоре у Мары был день рождения, и мы собрались вчетвером: два Шуры и две Мары. У Мары была марочка, и мы с ней её разделили — оба других отказались. На то они и другие.

Когда другая Мара вписывалась у меня, с ней всё было нормально. Со мной — нет. Как-то раз мы с соседями пили на кухне. Изрядно пьяный, я стал над чем-то смеяться и не смог остановиться. Минут через пять от этого стало очень страшно, но я всё равно не смог прекратить смеяться. От этого стало ещё смешнее. Смеясь, я пошёл к себе и лёг на кровать. Я лежал и смеялся.

Другая Мара заглянула ко мне и спросила: Что с тобой? Смеясь, я сказал: У меня всё хорошо, просто не трогай меня. Я хохотал, у меня текли слёзы. Другая Мара ушла. Через пять минут я вышел из комнаты, продолжая смеяться. Я увидел нашего соседа Глеба, он куда-то собирался. Увидев меня, смеющегося, он замер. Смеясь, я прочитал на его лице страх. Я понял, что дело плохо, смеясь, зашёл в ванную, встал на колени и начал биться головой об раковину, чтобы аккуратно себя вырубить. У меня ничего не выходило в силу моей бухости в говно. Я лежал на полу ванной в крови и смеялся. Поднялся, смеясь, вышел из ванной с залитым кровью лицом. Увидев это, Глеб пошёл к себе в комнату и заперся. Другая Мара не знала, что делать. И это было нормально. У всех такая ситуация бывает в первый раз. Это диско.

Проснулся я назавтра тоже почему-то на полу в ванной. Всё ещё пьяным. Из зеркала с презрением и болью смотрело бледно-салатное лицо. В тот день мне нужно было помочь своему дяде Серёге с ремонтом. Я взял наушники, взгромоздился на скейт и поехал к метро. Даже сам я чувствовал, как от меня смердело — так постеснялся бы вонять и сортир на заправке в долине смерти. Увлёкшись метафорированием своего запаха, я не заметил, как меня сбила машина. Из неё кто-то вышел и что-то мне говорил, но я не слушал. Сбитым оленем я встал и поехал дальше.

Напотевшись на доске, я спустился в метро и зашёл в вагон. Все, кто там был, сразу ушли в другую половину вагона.

Я приехал к дяде Серёге, в двухэтажку на отшибе, между военкоматом и стройкой — туманный райончик, из тех, по какому хорошо двигаться, ощущая в руке приятную тяжесть пистолета с глушителем.

Открыв дверь и увидев меня в антилегендарной кондиции, дядя Серёга поинтересовался: «Зачем ты приехал? Что полезного ты сделаешь в таком состоянии?» Я сказал, что всё могу. И действительно всё смог. Сделал то, что от меня требовалось по части ремонта. А на следующий день переехал к дяде Серёге. Потому что больше ни дня не мог существовать в условиях вечной пьянки.

Да, мне нужно было выбраться из лап алкоголизма. На помощь пришла дядисерёгина фирменная кокс-терапия. Дядя Серёга работал в руководстве металлургического завода, и у него постоянно был кокс. Недавно он развёлся с женой, она уехала с обоими детьми. Дядя Серёга каждый день вызывал шлюх, чтобы те сосали ему хуй и убирались в квартире, потому что сам он не убирался. Это был дом наслаждений и боли.

Мне было плохо без Мары. Наш разрыв повлиял на меня очень сильно. По невероятному стечению обстоятельств Мара жила теперь в том же районе, где жили мы с дядей Серёгой. В пяти минутах ходьбы.

Другая Мара вскоре тоже съехала из двухэтажного борделя. Потом я узнал, что она начала торчать и оказалась в секте. Переехала в подсобку бара, где работала. В конце концов за ней из Нижнего Новгорода приехала мама. Когда другая Мара открыла дверь подсобки, мама, не разуваясь, взяла её за шкварник и забрала в рехаб.

Мне двадцать лет. Каждый день я нюхаю кокс с дядей и его друзьями-металлургами. На всех нас чёрные брюки и белые рубашки — заседания героев рабочего класса. Кто-то должен ездить в магазин за коньяком, и этот кто-то я. Пешком я больше не хожу и даже не езжу на доске — пользуюсь услугами такси. Еду в алкомаркет за сорок пять рублей, беру там бутылку коньяка за семь тысяч и еду назад ещё за сорок пять рублей. Я в полном раздрае. Мара зовёт меня в гости на пару кружечек текилы-санрайз.

Мы у Мары на кухне с пивом. Она рассказывает, что с ней происходило с тех пор, как мы расстались. Мара переехала в этот район, обосновалась, нашла офисную работу. Заработала там денег, собиралась лететь на отдых в Турцию, ночью перед рейсом пьяная скакала по крышам гаражей, упала и сломала спину. Но всё равно полетела. Её грузили в самолёт компании «Аэрофлоу» на носилках. Такова воля русской женщины к отдыху.

На самом интересном месте на кухню внезапно зашёл мой друг Руслан. Оказалось, Мара теперь с ним. Я был очень чувствительным мальчиком и воспринял это маниакально. Они могли бы предупредить. Я ничего не сказал. Вскоре Руслан уснул на диване, а мы с Марой сидели на полу и пили. Слушали наши дыхания. Соприкасались плечами. И я думал: как же это ужасно. Это худшая ситуация за всю позднюю эволюцию. Встречаться с бывшими друзей — это не по-христиански. Мы страдали, потому что должны были. Мы должны были отдать ровно столько же, сколько забрали. А забрали мы всё.

Сутки после этого я сидел дома у дяди Серёги на полу, не спал, не ел, но нюхал и пил. Наступило девятое мая. В семь утра я пошёл в круглосуточный магазин, чтобы купить соды и газировки — они нужны были дядисерёгиным друзьям. У магазина размашисто дралась пара бомжих. Вокруг них шумела дикая свора их коллег. Я сказал: Женщины, вы что делаете, вы что, тёплые, что ли?! А кто-то ответил: Христа ради, не трогай! Я сказал: Ради Христа не буду — ебашьтесь дальше. Я зашёл в магазин, взял соду и газировку. Вернулся с ними домой. Друзья дяди Серёги показали мне, как в домашних условиях изготовить из кокса чугун.

Согласно официальным слухам, чугун изначально делали из отходов производства кокса. Такой я не пробовал. На самом деле мне и кокс никогда особо не нравился. Но чугун, сделанный из хорошего кокса, производил на меня впечатление в промышленных масштабах. Он впечатлил меня своей литейной способностью. Своей коррозийной стойкостью.

По заповедям дядисерёгиных друзей я взял чугунную стружку, положил её на перфорированную иглой фольгу, предварительно насыпав туда сигаретного пепла, чтобы стружка не провалилась, затянулся и прокричал: Вау, бля! Это было куда интереснее стрёмного коксового бреда, когда ты совершенно оголён, глуп, беззащитен и смешон в своём горе.

Знаю, то, что там происходило — это очень странно[7]. И совершенно непростительно. Пятеро взрослых мужиков и двадцатилетка нюхают кокс и курят чугун — куда это годится? Я бы это остановил каким-то образом, если бы мог. Но я не мог. Это был фильм «Реальность» Квентина Дюпье: Здравствуйте, мне кажется, я — это вы и мы находимся в чьём-то сне. Ты в белой комнате, где нет звука, и ты слышишь только какой-то писк, спрессованный белый шум, предвестник неизвестно чего, и никогда не будет известно чего. Рафинированный психоз — вот и всё, чем отплатила нам постсексуальность за своё изобретение.

Как там это говорится? Если у тебя горит баня, то задумайся, блядь, — или что там. Типа того. Понимаете, о чём я?

Очередным чудом я понял, что мой единственный официальный шанс выжить — это уехать в Нижний Новгород. И уехал.

В НиНо меня свели с мужиками, у которых тоже был какой-то завод и — несколько пивнушек. Парочка мультяшных свинов при галстуках, они хотели открыть бар «Свято место». Я взялся им помочь.

«Свято место». Мы делали коктейльный бар с алкоголем навынос. Коктейли готовят на месте и разливают в бутылки. Особая система упаковки: двойная винтовая закрутка, отдельно стаканы, завакуумированный лёд и закуски — вроде чипсов из дегидрированных овощей.

Я постоянно был пьян. Один раз вызвал такси до дома, сел в него, закрыл дверь и ударил себя ей по голове. От удара я отключился. Водитель привёл меня в чувство, уже когда мы приехали.

Зато я снял хорошую квартиру. И жил там с самой рыжей женщиной из всех, кого я знал, — Полундрой. Полундра намяла мне глаза, ещё когда мы открывали «Гинфорта». Но тогда мне нравилась её подруга. А теперь мы затусили с Полундрой. Я сказал ей: Красивые туфли, я хотел бы не видеть на тебе ничего, кроме них. Полундра это устроила, добавив, впрочем, к туфлям готичный кокошник и гагатовые серьги. Я отсмаковал её, и с тех пор мы не расставались. Романтика. Вы встретились, и всё — пока все не разлучит какая-нибудь хуйня, такая вот герменевтика субъекта.

Полундра была вуду-бимбо с точёной попкой, громкая, большеглазая, сексуально достойная. Мы постоянно трахались до безмускульного мления. Моё чистое беспригрышное сердце не требовало ответной любви. Но хуй — да. Мы еблись как кролики. Потом ругались. Потом опять еблись до изжоги. И так декады напролёт. Задумчиво куря, постоянно взмокшая Полундра говорила: «Я заглянула тебе в голову, а там дьявол играет в шахматы. Вот только не пойму, с кем».

Однажды я вполз домой в полном невминосе, грубо выебал Полундру и сказал: А сейчас уёбывай на хуй. С солями десяти морей в глазах, ничего не понимая, Полундра лепетала: Что, почему?.. Я заорал во всю глотку: «Да здравствуют жизнь и смерть! Да цветёт баланс всех энергий! Анафема! Сайонара, блядь!!!» Тогда Полундра всё поняла, вскочила и исчезла из квартиры с такой скоростью, что я воспринял это как дематериализацию. Я уснул и проснулся, всё ещё не понимая, что произошло. Не было времени думать об этом. Мне нужно было в «Свято место».

Я приехал в «Свято место», выпил двести граммов виски и не почувствовал, что пьян. Я подумал, что это, должно быть, оттого что я по-мордовски тоскую от расставания с Полундрой. Но мне не было грустно. Пришёл мой коллега. Мы накурились. Я снова не почувствовал эффекта. Я сел за компьютер, начал работать и вдруг очнулся дома. При мне был врач. Он сказал, что мне нужно в больницу. С трудом встав, я посмотрел в зеркало. Там показывали барыгу, который продаёт грязнейший джанк в городе и не брезгует им сам.

Я в больнице, в какой-то жёваной футболке и непонятных штанах. Меня водят по врачам без очереди, я выгляжу как непутёвый депутатский сын. Два часа обследований. Два раза заглянули в задницу. Это как-то помогло установить, что у меня сотрясение мозга. По всей видимости, от удара дверью такси.

Мне прописали таблетки и сказали постоянно лежать. Одно лишнее движение — и я труп. Я стал лежать. У меня были PlayStation IV и проектор. Когда у тебя сотряс, тебе нельзя смотреть на телеэкран. Но проектор — это другое. Так что, пока мозг срастался, я с удовольствием проходил 'Last оf Us'.

'Last of Us' мне очень понравилась. Ничто тогда не предвещало войны с зомби, но убивать заражённых на экране проектора, залечивая сотрясение мозга, было очень хорошо. Когда проходишь 'Last of Us' на самом высоком уровне сложности, открывается ещё один, который называется 'Ground'. Это просто невозможно. Тебя убивает любой чих, у тебя ничего нет, ты как краб передвигаешься с одним кирпичом среди толп врагов. Однако некоторые игры необходимо проходить на сложнейшем уровне, чтобы оставаться джедаем. Это одна из них.

Что меня беспокоило, так это игры серии GTA. Поначалу их делали всё более похожими на реальный мир. Но в какой-то момент я заметил, что реальный мир стали делать всё более похожим на игры серии GTA. Например, оплата банковской картой в магазинах, постепенно становящаяся оплатой по идентификации лица. Ты куда-то приходишь, у тебя тупо списывают деньги со счёта. Ты даже не достаёшь бумажник или телефон. Всё техническое становится утрированным, чтобы ты мог заниматься сутью миссии. Конечно, если у тебя есть миссия. Ты становишься похож на героя компьютерной игры, у которого автоматом списываются деньги, очки или карма, чтобы не заморачивать этим игрока. Автоматизация системных процессов делает реальность всё больше похожей на игру. Вот только отсылок к классике в GTA куда больше, чем в реальности. Аккумуляция культуры — прямо как «Улисс» Джойса. Туда же и легендарный вестерн 'Red Dead Redemption 2' той же студии Rockstar Games.

Когда я играл в PlayStation, я чувствовал себя на своём месте. Мой мозг получал достаточно информации, чтобы не думать о чём-то лишнем. Не думать о диске с игрой «Человек-паук», который продаётся в магазине дисков за десять кусков. Кем нужно быть, чтобы одновременно хотеть поиграть в «Человека-паука» и быть готовым потратить на него десятку? Это как кроссовки известных фирм, которые люди покупают за такие деньги, что эти кроссовки, видимо, должны давать плюс пять к интеллекту. Но не дают, потому что через год те же люди покупают такие же кроссовки снова.

Когда мозг излечил себя, первым делом я объяснил Полундре, что я не отвечал за свои действия, когда выгонял её. Полундра ко мне вернулась. Мы опять ругались и еблись как проклятые. Я пил таблетки и не бухал. Организм перезапустился, но всё в нём пошло под откос. Начались проблемы с кишечником и желудком. Меня полоскало как мразь. Токсины выходили недели три. Несмотря на всё это, я продолжал делать бар «Свято место».

В гости снова заехал Некий. На его руках я увидел свежие татуировки. На правой было написано: «Спасись». А на левой: «И сохранись». Некий сказал: «Нагой, мы с Землемером теперь в Москве делаем величайшую игру в истории вселенной. А ты что вообще, блядь, делаешь? Ты понимаешь, что делаешь?» И я подумал: «А действительно, понимаю ли я, что делаю?»

Пытаясь ответить себе на этот вопрос, я понял, что я снова открываю бар в Нижнем Новгороде. А ведь это уже было. Сюжет зациклился. Зачем мне это? Что мне это даёт? Пока я думал над ответом, Некий вручил мне кислоту под названием «Сибирь». Очередной доб. Спустя два земных дня и вечность путешествий в тайге бессознательного, о которых я не могу распространяться в силу соглашения о конфиденциальности, подписанного с высшими силами, я вернулся в реальность и написал партнёрам из бара: «Техкарта готова. Я обучу персонал и уезжаю в Петербург».

Мы переехали в Петербург вместе с Полундрой. Бросили кости у моего чумбы, близ метро «Тангенциальная», напротив так и не оконченного мной Института кино и телевидения. Чумба нас поил самогоном на коре дуба и жжёном сахаре, который гнал кто-то из его родственников. Этот самогон звучал почти как виски. Мы с Полундрой киряли, ругались и еблись как проклятые кролики.

Вновь объявился мульти-пульти-легенда стратосферы, король и шут в одном лице — Джон Гробунов. Мы с ним скоренько реализовали пижамную вечеринку в скейт-парке. Потом я устроился барменом в ресторан «Квартира Феди Крюгера», но он как раз сдулся: было уже плохо, но всё ещё дорого. А потом мы с Гробом и чуваками открыли рок-пространство «Затемно» в новом арт-кластере на площади Сахарова, прямо напротив Библиотеки Академии наук.

В Затемно я время от времени стоял на баре. Помню день, после которого перестал бухать на работе. Когда ты работаешь барменом и при этом бухаешь, это тяжело. Была среда. У какого-то музыканта был день рождения, он его отмечал в Затемно. Я работал за стойкой, ко мне подходили его гости — душные как чуланы. Они пришли не в Затемно, они пришли на день рождения, но посреди этого дня рождения оказался бар. Ой, а почём у вас это, а чего у вас этого нету и этого нету?.. Они просто стоят и выёбываются. А всего только три часа дня. И я говорю себе: Ну ничего, я буду самым весёлым на этом празднике. И я стою за стойкой и пью в своё удовольствие. Ничего не происходит час, два. Я выхожу покурить, встречаю знакомого, чернокожего парня. Мы с ним пьём водку и курим джойнт. Я возвращаюсь за бар и понимаю: сейчас блевану. Иду в туалет через весь зал. Но когда я подхожу к туалету, то уже не хочу блевать. За мной через весь зал тянется зелёный след, как будто я слизняк. Гроб суёт мне половую тряпку со словами: Ну ты и мразь, Нагой. Я вытираю свою блевотину. Начинается хоть какое-то веселье. Непросто содержать мировую семью.

Закончив ту смену, я шатался по кластеру и нашёл какой-то пристрой, где была комната без четвёртой стены. Три стены были исписаны фрактальными петроглифами. На полу, строго в центре комнаты, лежал ветхий матрас, на котором сидел кудрявый смуглянин и ел банан. При нём были электрогитара и широкий арсенал примочек. Его звали Мóван. Мован был из Перу и ни слова не знал по-русски. Мы поладили.

Мован рассказал, что учится в России уже полгода, а перед этим обучался на медиахудожника в университете Перу, а затем путешествовал по разным странам. Был в джунглях Мексики — ездил к шаманам снимать арт. Показал мне видео со Дня мёртвых. В кадре был древний морщинистый дед, и он был очень зол, он был хуже дьявола — опаснейшая мрачнина. Лицо деда постоянно видоизменялось. А Мован выступал перед этим дедом и шаманами: в свете костра, в белой вязаной маске из альпаки — играл на флейте.

С тех пор мы с Мованом время от времени тусили или выступали где-нибудь. Одни раз делали концерт на крыше какого-то отеля, и нам заплатили кислотой. Закинувшись, мы с Мованом впервые посмотрели «Космическую одиссею» Стенли Кубрика. Мы были невероятно впечатлены: кто мог знать, что Артур Кларк и Стенли Кубрик изобрели Apple!

Всё связанное с весельем имеет мрачный оттенок. Ты не можешь уследить за всем. Посетители (или лучше назовём их «потусители») — подавно не могут. Если у них проблемы и они пьют, то эти проблемы становятся твоими. Как-то раз все пороли колёса, а какой-то девахе не дали. И я увидел, как эта деваха прописала двоечку чуваку, сидящему рядом на диване. А он ей ничего не мог ответить. Он сказал: «Хочешь меня ударить? Ударь ещё». И она снова прописала двоечку. И хорошо прописала. Видно было, что он пожалел о своих словах. Больше так не говорил.

Со второго этажа Затемно вниз, к бару, вела очень крутая лестница. Здесь случилась одна из наиболее странных вещей, что я видел в жизни. Бухая девка спускалась по этой лестнице, споткнулась и упала со второго этажа. Она летела виском прямо в острый угол барной стойки. В такие моменты время замедляется, и ты созерцаешь последние семнадцать мгновений её жизни, понимая, что уже ничем не помочь. И вдруг из ниоткуда появляется чувак, выставляет руки и спасает её, как чёртов Кларк Кент. Невозможно — однако происходит на твоих глазах.

На минус первом этаже у нас была маленькая комнатушка, подсобка. Она была под замком. Бухой чувак упал в лестничный пролёт с третьего этажа и пробил потолок этой комнатушки. Это было как в мультике про койота и страуса, когда койот падает через этажи и оставляет за собой дыры-силуэты. Чел лежит там в крови с пробитой башкой. Комната заперта, ключ увезли. Ломаем дверь к приезду скорой, его забирают. Может быть, и откачали.

Новый год в Затемно. Черноплодное музло. Вагон иксов. Колёса я никогда не любил, но когда они были, я иной раз стрелял ими себе в горло. И других обкармливал. Где-то там я понял, что моя жизнь превратилась в то, что я впитывал с самого детства: мрачный фильм про рок-н-ролл. Люди думают, рок-н-ролл — это весело, и не понимают, сколько это веселье стоит. Когда веселье кончается и приносят счёт, у многих появляются вопросы. У меня вопросов не возникало. Я врубался в эстетику варварства и киберджанк, знал, почему живу по впискам, почему у меня почти нет материального имущества, почему я езжу на доске через полгорода, чтобы поесть. Знал, почему со мной происходили насекомо-мерзкие вещи, и как именно я их притягивал, и почему не делал ничего, чтобы всё было как-то иначе.

К Новому году мы забодяжили адское пойло. Мы назвали его «Лимфосоздатель». Мы сделали много литров настойки, и она была откровенно мерзкая. Она была невкусная и разъёбывала по-грязному и экспоненциально. Мы попросили Антона Волкодлакова, самого опытного бармена, которого знали, чего-нибудь туда добавить, чтобы было сносно. Он добавил апельсиновый топпинг. Стало получше. Семнадцатирукий Гроб притащил съедобные блёстки для шампанского. Вышло адское пойло с блестяшками. Утром первого января, когда люди извергали из себя эту отраву, все три этажа лестницы были залиты сверкающей блевотой.

Кто-то подбегал и орал: Нагой, там людям пиздец, они с ума сходят! Потому что после двух-трёх порций Лимфосоздателя тебе весело, а потом ты обращаешься в существо, лишённое морально-уголовной этики. У нас был полный зал не людей, а рептилий. Они ползали по всей грязи, по стенам, потолку. Кто-то рвало на лестнице, он просто не знал, кто он и что ему делать. Это был трудный Новый год.

Под утро я нёс выбрасывать большие мешки, полные мусора. Ко мне подошёл бухой чел со словами: Братан, давай я тебе помогу. Он вырвал у меня один мешок, тот сразу порвался у него в руках, и на его штаны полился мусорный сок. В этот миг он стал мусором сам. Я смотрел, как мусор идёт, а за ним сочится помойный ручеёк.

Под конец праздников я проснулся на вписке, где никого не узнал. Был вечер. Все разъезжались, а мне было некуда. С Полундрой мы уже расстались — не заставляйте меня вспоминать, как и почему — и я жил по впискам. Я пресмыкался, вот чем я был занят. Я выходил на какие-то смены в барах. Что-то зарабатывал, что-то ел, где-то спал. Тщился монетизировать бесполезность. Прожигал время. Наматывал один и тот же круг до немоты в ногах, до разломов щиколоток. Но и это прошло.

Конец эпохи начался с перезапуска Затемно. Там стали рулить другие чуваки, и всё стало не то. Не те музыканты, не те люди за баром. Теперь это был просто бар, где играет музыка. Тогда он для меня и умер. Нас там больше не было. Да и никого не было. А потом его закрыли.

Я помню наиболее тёмную ночь. Мы стояли у воды в Севкабель-порту, я, Гроб, Крэк, все из Затемно, все из «Мусорщиков», человек двадцать, люди-пауки, нимфоделические иконы. Стояли в сумеречной зоне, на брусчатке, под которой таился пляж. Вышли из последнего кармана тьмы и курили, молча бессмертно смотрели на развратный танец флюоресцирующих волн, на ломаный горизонт, уплывающий в небо, окрашенное каким-то внезапным федеральным салютом, понимали, что теряем океаническое чувство и что такого больше не будет нигде и никогда[8]. И никто не узнает, что это было. Кое-что мы передадим словами, но это будут всего несколько крупиц необъятного, исторического случившегося. Затемно — это отдельная веха истории Петербурга. Сочная, жирная, легендарная эпоха, которую почти никто не заметил. Она просто шла вместе с одними мимо других. И в этом сама жизнь. Это могло быть лишь тогда и там. Это было настоящее. Вот оно есть, а вот ветер сменился, и больше так уже не пахнет, и больше так не звучит. Таков рок-н-ролл. Такова победа над молодостью тех, кто пережил её и почему-то не сдох.

Рок-н-ролл — это тяжело. Ничего простого здесь нет и не должно быть. Потому и желанно, что люди не выдерживают. В порыве им классно, но потом они ломаются, творят хуйню, спиваются, кончают с собой. Никто не виноват. И всем вокруг поебать. Мы в надёжных руках друг друга.

Наступило утро, когда я наконец проснулся богатым и знаменитым. Это был очередной сонный паралич. Сатана издевался. Я проснулся снова, корчась на угловом кухонном диване. Я жил с художником Никитой Вархаммером и его девушкой Алиной Милкивей в ЖК «Я романтик». Они двое занимались вебкамом, и один американец, поклонник талантов Милкивей, взял её содержание на себя. Теперь мы все трое жили за его счёт. И хорошо жили. По утрам нам доставляли клубнику в шоколаде, к вечеру — игристое.

К последним дням работы «Затемно» я был знаком с многими ребятами, которым было интересно, чем я занимаюсь, а мне — чем занимаются они. Они были музыкантами, художниками, работали с мультимедиа, аналоговым фидбэком и ещё бог знает чем. Где-то там я познакомился с Вархаммером и Милкивей. Мы говорили с Вархаммером про заимствования в искусстве, и я сказал ему: «Восхищаясь — берёшь себе, завидуя — отвергаешь». Вархаммер ответил: «Слабый заимствует — сильный берёт».

Я спал на кухонном диване, и меня всё устраивало. Хотя я и страдал о Полундре. И о Маре. Мне никогда не была чужда глубоко пиздострадательная жизненная позиция, которую я описал в двустишии:

Я становился одиноким пьющим человеком. Я понял, что обрёк себя на это, потому что во мне с детства была какая-то ошибка. Я не мог себя анализировать, не мог как-то относиться к себе — разве что как к подонку. И каждый раз, когда я встречал женщин, которые проявляли ко мне хотя бы немного симпатии, я принимал это за любовь на всю жизнь. Я отвечал им: «Да, погнали! Поехали со мной в Петербург!» Я считал, что каждая новая любовь — это предательство себя прошлого. Но меня это не смущало. Зато потом, когда мы расставались, я считал это неопровержимым доказательством того, что я очень плохой мужчина.

Чтобы развеять хандру, нужно было занять себя чем-то всерьёз. Мне нужен был масштабный проект, желательно связанный с мультимедиа. Реальность уже отдала этот мой заказ официанту, и он нёс его мне, вернее, катил тележку с огромным блюдом «Ебашь» и бутылочкой «Не любить себя — это для слабаков» из урожая 1991 года с южного склона Нижнего Новгорода.