Сегамегадрайв

VIII. Благо Наго

так исполнял один из музыкантов в особняке Ивана да Марьи, в стенах которого я провёл некоторое время в трудовом рабстве. Но обо всём по порядку.

Дикий рокешник: с огнём, металлом и байками — вот что меня интересовало. Как только я заикнулся об этом на людях, они меня сразу привели в «Тяжёлый металл». Это было то что нужно: пристанище мотоциклетно-струнных пивоглотов и крылоедов, обитель джи-джи-джи, жирный рок-бар с большой открытой площадкой.

Меня познакомили с их главным, Антоном Вольномясом — широким, бритым наголо, чернокожно-хромированным. Мы договорились делать событие «Жесть». Вскоре наступал последний день года, когда можно было законно делать мероприятия на улице, поэтому готовились мы быстро. Я был повёрнут на кросс-формате, мне было нужно, чтобы на событии было всё. И я накидывал: рок-концерт, прямая трансляция, мэппинг на улице, перформанс с огнём и водкой, концерт «Мусорщиков» и «Похорон Лунохода». Ещё я позвал чуваков из Soft Machineso, которые делают безумный автотюнинг и варят конструкции из металла.

Перед мероприятиями я всегда заряжался. Пойти на какую-нибудь театральную постановку или посмотреть фильм — уже давно не помогало. Меня вдохновляла только слепая ярость. Поэтому чаще всего перед мероприятиями я разъёбывался в кашу. Нужно было, чтобы моё тело страдало, и я давал ему это. Удалый баран не ходит без ран.

В тот раз я ехал на пенни-борде по Конногвардейскому проспекту, держась за рюкзак Петра Ли из «Оркестра Рестлинга» — он ехал на электросамокате. Мы ехали в пловную и ехали быстро, потому что плов не ждёт. Я посмотрел вперёд, оценил обстановку и понял, что мне надо было отцепиться секунд пять назад. Я отцепился, доска стала ходить, потому что пенни-борд — это как на быка сесть. Стало очевидно, что мой единственный выход — это упасть в асфальт вывеской. О эта смутная эра нападения тротуаров-убийц. Когда я ловил асфальт лицом, активировались мои рефлексы кошки, выработанные за восемь лет на доске, потому я отпружинил лицом от асфальта, поймал свою доску на лету и пошёл дальше как ни в чём не бывало, но испуская при этом адский ор, разбрасывающий людей в стороны. Не будь я так ловок, я бы просто оставил на асфальте всё лицо. Пётр Ли, не сбавляя скорость, повернулся и очень серьёзно и громко произнёс всего два слова: Не останавливайся. Да, плов не ждёт. Я снова зацепился за рюкзак Ли, и мы помчали дальше.

На «Жести» я едва мог ходить, у меня были разбиты лицо и нога. К тому же я был в говно, и мы ничего не успевали. Людей под завязку, тёмносгущённые облака поливают нас ливнем, но публика не расходится. Перед сценой в сизой пелене дождя полыхает кактус из лошадиных подков в три человеческих роста. Бендер из «Футурамы» рыгает огнём и наливает тебе водку. И на протяжении всей движухи чуваки из Soft Machine варят огромную вывеску «Тяжёлый металл» — во все стороны снопы искр.

В конце должны играть «Мусорщики», но Крэк слишком залип в баре, катаясь по девственным ушам каких-то малышек: «…и он, короче, в слоновьей дозе кэндифлипа, говорит, мол, чего мы глючим в этой комнате, а они — в другой, значит, есть между нами какой-то конфликт, значит, надо к ним ворваться и завоевать их, этих хуесосов…» Чтобы заставить Крэка выйти на сцену, мне приходится разбить о стойку недопитую бутылку водки.

Куда затруднительнее оказывается стащить Крэка со сцены в конце выступления. У нас с «Мусорщиками» уже было мероприятие в Севкабеле, где при задержке на пять минут мы оставались должны арендодателям пятьдесят тысяч. Мы задержались, но у меня не было пятидесяти тысяч. У меня были колени, и я стоял на коленях. Я стоял на коленях на сцене и молил «Мусорщиков» прекратить играть: Завязывайте, суки, иначе нам пизда! И в «Тяжёлом металле» ситуация повторилась. Я должен был остановить «Мусорщиков», а «Мусорщиков» остановить непросто. Особенно Крэка. Я подбегал, ставил руки между их руками и инструментами, чтобы они прекратили играть, устраивал разный саботаж. Не помогало. Я подошёл к Крэку и закричал: Крэк, нам пизда, остановись! Он не слышал, ему было весело, им всем было весело, им очень нравилось то, что происходило. Тогда я встал на сцене на колени и стал расстёгивать забзделые джинсы Крэка, чтобы ему отсосать. Конечно, в действительности я не собирался отсасывать этому гамадрилу. Но так мне наконец удалось привлечь к себе внимание. Некоторые зрители напряглись. Дана-юристочка смотрела с изумлением косули в свете фар — тогда-то я и видел её в последний раз.

В итоге мы успели свернуть концерт вовремя. Но нас всё равно швырнули на бабки. Вольномяс настаивал: Вы задержались. Я говорил: Какой задержались, я чуть Крэку не отсосал, чтобы мы вовремя кончили. Вольномяс сказал: Ладно, пойдём выпьем. Мы с ним выпили. Но денег я так и не увидел. Ребятам из Soft Machine, которые сварили им гаргантюанскую вывеску, Вольномяс тоже не заплатил. Поэтому на следующий день они приехали на своём грузовике черепашек-ниндзя и кувалдами демонтировали всё, что сделали на «Жести».

Шифер мой ехал уже основательно, издавая грубо аранжированные звуки некинетической музыки. Мне тоже хотелось ехать — желательно куда-то на край мирового диска. Я взвесил материи и принял решение бежать в Соединённые Штаты Абхазии. Там как раз был несезон, и мои знакомые почти бесплатно жили в отельном городке. Они поймали тачку автостопом, и водитель спросил их: Вы пёсиков любите? А они любят. Вот им и выдали жильё за копейки, чтобы они присматривали там за кошками и собаками, пока хозяева отельного городка живут в Сочи. Дом на берегу моря за шапку сухарей — ты в жасминном дурмане тёплых ночей где-то между Гагрой и Пицундой.

Незаметно для себя я начал становиться лесником. Три дня мы собирали дикую баню. Нарубили в лесу бамбука. Распилили его. С помощью болтов собрали куб два на два метра. Обтянули его полиэтиленом. Вырезали дверь и повесили шторку. Собрали большие камни с морского берега. Выкопали яму, выложили в ней камин и грели его костром пять часов. Нужно было следить за температурой, потому что от нагрева камни слоились, как хрустящие батоны под ножом, и с треском разлетались на куски. Достаточно прогрев камни, мы поставили сверху куб, стали поливать камни и париться. Когда становилось невыносимо жарко, выбегали из бани и, как стая морских обезьян, прыгали в вечно тоскующее и вздыхающее сизигийными приливами Чёрное море. Это было хорошо. Море принимает тебя любым.

Мне там понравилось. Но вскоре вырисовалась проблема: так как я жил со знакомыми, вокруг быстро оказалась половина тех, от кого я уехал отдохнуть. Петербург тянул за мной в Абхазию свой тентакль, состоящий из людей. Ты лежишь у себя в комнате, отдыхаешь, тебе в двери тарабанят: Возьми марку, срочно! Как отказаться? Ты закидываешься и думаешь: Приехал отдохнуть. Толпа знакомых с коксом, тяжёлый люкс, после которого чувствуешь себя вывернутым наизнанку. Положа руку на чистоту, я должен снова признаться, что никогда особенно не любил кокс. А вот кокс меня любил, везде настигал и абьюзил.

Через месяц такой жизни я уразумел, что не умею отдыхать. Меня трясло, как дом возле железной дороги с бесконечно проезжающим составом. В таком состоянии я ездил смотреть природные достопримечательности. Фонтаны, горячие источники, лечебная грязь. Мы с товарищем в грязи, как две свиньи, мажем ей друг друга, люди вокруг смотрят с недоумением, кто-то снимает на видео. В конце концов один добрый человек подошёл и объяснил нам, что это не лечебная, а обычная грязь. Мы насилу отмылись в море. Когда я смыл грязь, то обнаружил, что у меня пошла сыпь. Пришлось ехать в Сочи в больницу. Там ничего конкретного не сказали, но выписали какие-то таблетки, и они не помогали. Зато я увидел там плакат донорской службы с лучшим слоганом, который только может быть у донорской службы: Мы жаждем твоей крови.

Я вернулся в Россию, и мне было чудовищно скучно. Кто-то мог сказать, что у меня очень интересная жизнь: мероприятия, художники, сексапильные чокнутые девахи. Но я скучал, потому что всё время только работал. Ничего больше в моей жизни не было, и оттого я считал себя ущербным. Даже говорить ни о чём не мог, кроме работы.

После Абхазии я поехал на пару месяцев в Нижний Новгород, чтобы прийти в себя. Как говорится, дома и стены едомы. Ехал я в тот раз на автобусе. Не доехал — километров за двадцать до города автобус сломался. Водитель сказал пассажирам: Мы приехали, до свидания. Я и ещё пара человек попросили вернуть деньги за билеты, но водитель не мыслил категориями, даже близкими к клиентскому сервису, так что ответно послал нас подальше.

Пассажиры забрали вещи и стали вяло разбредаться. У меня не было денег, и я не знал, как теперь доберусь до города. Я увидел, что к водителю подрулили трое мужчин из пассажиров — по виду, бывшие зэки. Они ему на пальцах раскидывали, почему он им сейчас деньги за поездку как родненький вернёт. Я подошёл и стал рядом с ними четвёртым. Помахал руками немного, покивал. Ну и вернул он деньги нам всем четверым, извинился за доставленные неудобства.

В НиНо мне встретилась знакомая малышка-колдунья и шепнула: Ну-ка предъяви натальную карту. Мы пошли к ней, чтобы открыть чакры пошире. Затем, одевшись, гадалка раскинула мне таро и сказала мне: Смотри, это карта подвешенного на струне за яйца, а сейчас коридор затмений, это значит, что если ты не будешь аккуратнее, то перегоришь окончательно, получишь отёк третьего глаза и перестанешь делать то, что делаешь. Я молча оделся и ушёл. Что тут сделаешь, по зодиаку я тунец, у меня сильная аура нетерпимости.

Нижний Новгород — древне-кислотное место, где происходят настоящие чудеса. В России бытует мнение, что нижегородцы сплошь ебанутые. В принципе я согласен, хотя, возможно, это рекламный ход. Отмечу, что сам я ебанутый не в поддержку Нижнего Новгорода. Это не моё осознанное решение. Это, как говорит мой знакомый фотограф из Египта, Аллах-план.

В 2021 году, ровно через семьсот лет с того момента, когда Данте закончил «Божественную комедию», нижегородцы пришли ко мне и предложили открыть вместе с ними Благо Наго. Как мне было отказать нижегородцам? Мы отыскали место — склады близ порта — и стали делать там ремонт. Я выстраивал работу по бару и мероприятиям.

Нижнему Новгороду в тот год исполнялось восемьсот лет, поэтому вся Россия работала на Нижний Новгород. Всё чинят, весь город перекопан, ты не можешь ходить, не можешь вызвать такси: здесь роют гигантскую червоточину, для того чтобы потом сделать всё заново.

Создание Благо Наго заняло у нас полгода. Мы открылись в конце марта и в первые три дня его работы чуть не вздёрнулись. Было не протолкнуться. Мы спали в подсобке на матрасах и ветоши. Мы жили в Благо Наго. Уезжать оттуда было невыгодно, учитывая, что заработок только начинал отбивать затраты. Да и невозможно — в связи с червоточиной к восьмисотлетию города. Мы завтракали в пять-шесть часов утра. Питали себя гречей, бобами и томатами черри. После завтрака курили на балконе и принимались за работу. Убирали следы прошлой вечеринки и готовили новую. Проверяли, как выставлен свет — это очень важно. Потом открытие и работа до последнего клиента — то есть тех же пяти-шести утра. Спали вахтово.

Среди нас был субтильный шумный парень по имени Санёк, но все его называли Сатанёк. Сатаньку было восемнадцать лет. Он работал в алкомаркете «Крепкое и слабое» и был наглухо отпиленным фашистом. Каждое утро он делал по городу пробежку в виде свастики — чтобы космические фашисты могли заметить его и забрать к себе в Межгалактическое арийское братство. А коротать свой век на Земле Сатанёк очень любил за хорошей дракой — если вернее, то любил он не драться, а отгребать.

В первый день работы Благо Наго Сатанёк напился и под рёв металла в мошпите сломал себе ногу. Его увезли на скорой. Во второй день он пришёл в гипсе и с костылём — уже пьяный. Почти сразу же поднял и вывел на улицу каких-то парней. Они сломали ему ту же ногу ещё раз. Возможно, его же костылём. Мы думали, что на третий день Сатанёк уже не придёт. Но он пришёл. На двух костылях. Мы не пустили Сатанька, чтобы его не убили. Если уж убьют, то пусть хоть не в Благо Наго.

Мы отдыхали в учреждённом в катакомбах Благо Наго Храме Чувака — священном зале травянисто-ковровой релаксации. Пренебрегая религиозно-культовым статусом помещения, Сатанёк изо всех сил пытался вызвать мой гнев, чтобы получить по лицу, он говорил: «Да ты просто космополитическая левомордая крыса, не чтишь рубиновую чистоту славянской крови, поклоняешься капиталистическому медиаиблису и позволяешь мигрантам обскурантировать сексапильных русских тёлочек, вот и всё». Я положил руку на его плечо и сказал с напористой мягкостью неочищенного зелёного банана: «Сатанёчек, я знаю, больше всего на свете ты хотел бы усики как у Гитлера и чтобы я начистил тебе шнапак, но ты не можешь всегда получать то, чего хочешь, а слов, произнеся которые, ты способен оскорбить меня, не существует». Сатанёк поник, а окружающие захихикали. Всё они про него знали.

В Благо Наго была старинная лестница — крутая настолько, что Чак Норрис не мог по ней подняться. Эта лестница вела на верхний этаж, в бывшую мусорскую комнату допросов с пристрастием. Мы в ней оборудовали курилку. Сатанёк, держа открытую бутылку авторского пива, спускался из курилки. Я шёл за ним и видел, как он начал падать с этой лестницы на кафель. Видел, как бутылка оказалась между кафелем и его лицом. Слышал, как окружающие ахнули животами. Сатанёк поднялся. Сквозь кровь почти не было видно кожу. Мы закрыли курилку. Это не должно было повториться.

Мальчишник Дока — моего врача, подработавшего на масложирокомбинате. Мы близ Нижнего Новгорода, на Чистых прудах. Красиво: сосны, маленькие прудики, домики, которые арендуют, чтобы рыбачить. Посреди этой пасторали мы пьяные до степени, когда можно буквально спутать хуй с пиздой, едем до пляжа через лес на Доковом «Ниссане Жуке».

Это двухдверная машина. А нас в экипаже было трое, и никто не захотел отодвигать сидения и садиться назад, поэтому на правах именинника Док поехал на капоте. За рулём был Монгол, я рядом. Мы хасанили по редколесью с Доком на капоте и истерически смеялись. Док еле держался и очень смешно повторял одно и то же слово: «Хорош!.. Хорош!..» Монгол, едва дыша от хохота, только сильнее давил газ в палас. Если бы мы врезались в дерево, мы бы убили Дока. Но мы не убили Дока, мы зашли на пляж в дрифте, перепугав рыбаков. Док хлопнулся в песок. Встал. Начал блевать фонтаном. А мы кричали: «Хорош!.. Хорош!..» — и смеялись.

Пляжные бездельники, в семь утра мы сидели на песке и хлестали привезённую Монголом с Кубы настойку с травами и ящерицей. Она круто забродила на старых щах. Мы пытались рыбачить, но безрезультатно — рыба нас боялась. Скрежеща, поднималось кипящее солнце. Утро становилось жарким. Мне было дурно. Я раздевался и ходил принимать холодный душ в пляжной кабинке. Чтобы держаться в сознании, мне нужно было делать это каждые десять минут, так что я перестал раздеваться и одеваться и начал принимать душ прямо в одежде и солнцезащитных очках.

Потом мне и это надоело, и я перестал ходить в душ. Вскоре случилась вспышка. Когда я пришёл в себя от солнечного удара, то открыл глаза и почувствовал, что у меня кто-то ползает по яйцам. Я осознал себя лежащим на муравейнике. Пацаны стояли передо мной. Док вскричал: Он живой, всё нормально! Я вскочил, опять упал, начал стаскивать с себя одежду, путаясь в ней, вытряхивая отовсюду кусавших меня муравьёв. Парни кричали: «Хорош!.. Хорош!..»

Когда я отсыпался после этой пьянки, мне приснился длинный реалистичный сон о смерти батька. Это было очень плохо.

Я позвонил батьку и сказал: «Авва, отче. Я в Нижнем. Давай тусить. Давай общаться как отец и сын. Давай поиграем в эту игру». Он согласился. Но у нас так и не получилось. Батьку было просто лень этим заниматься. И мне тоже.

Я был на смене в Благо Наго, и мне пришла СМС от батька: «Сегодня буду спать на Бекетова на диване». Я понял, что он, вероятно, поругался со своей женщиной. Закончив смену, я на острие прикола залетел домой, разбудил батька, включил на беспроводной колонке что-то из шестидесятой психоделии. Спустился в круглосуточный магазин, взял там пива и водки. Нормальной какой-то водки — даже акцизная марка была.

Мы пили с батьком. Как выяснилось, он уже был слегка убранный, и водка хорошо зашла ему на старые дрожжи. Я задавал ему неудобные вопросы. Я говорил: Ты же понимаешь, что ты проебался? Батёк отвечал: Да, я немного проебался. Я говорил: Ты не немного проебался, ты лет на десять проебался.

Батёк вёл очень пассивный образ жизни. А для меня это было самое страшное, что можно представить. Тебя спрашивают, как дела, а ты отвечаешь что-то вроде «да нормально», или «по-старому», или «потихоньку». Это ужас, тепловая смерть. Ты при жизни умер и попал в лимб с социальным пакетом.

Было семь утра, когда батёк сказал мне, что переживает только о трёх вещах: чтобы я не курил спайс, не трахал малолеток и чтобы меня не посадили в тюрьму. Я сказал: Ладно. И запалил косой. Я сказал батьку: «Хочешь? Тебя разъебёт как мразь». Он сказал: Да, я старый, меня разъебёт. И не стал со мной курить. Может, и к лучшему. Словил бы ещё бледного. Батёк лёг спать. А потом и я. Это был наш единственный откровенный разговор за всю жизнь.

Мне позвонил Кирилл из «Кудреёбов». Уже два года он жил в американском Нижнем Новгороде — Нью-Йорке. Кирилл рассказал, что намеревается делать там выставку в галерее Doors и предложил мне спродюсировать её удалённо.

Я почему-то согласился делать это, параллельно работая в Благо Наго. Кудреёбы были ушлые ребята. Но к тому моменту они уже превратились в уставших ребят, которые просто куют деньги, а не выёбываются так, как раньше. Их бывшие коллеги открыли свои студии красоты, такие как «Плохие космы». Позже я слышал, что «Кудреёбы» отжали «Плохие космы», прибегнув к рэкету. Короче, не сомневайтесь, трихологическая мафия в случае чего подровняет вам кончики, а то и побреет наголо.

Мало того что я согласился продюсировать выставку, мне в голову пришла блестящая, как хрен кита, идея платить своими деньгами моушн-дизайнерам прежде, чем я получу аванс. Сумма вышла крутая. Денег мне перестало хватать на что-либо, но «Кудреёбы» с авансом не торопились.

Благонаговские рок и металл оглашали городские раскопки. Мне нужно было ехать в Петербург по делам нью-йоркской выставки — грешным делом мне уже начинало казаться, что и она приурочена к восьмисотлетию Нижнего Новгорода. Но вокруг меня кипела Россия. Когда я проезжал в маршрутке мимо Советской площади, там стояла сцена, и на ней перед всем городом выступала группа «Уматурман». Вокруг долбили асфальт и вытаскивали из-под него ржавые трубы. Прямо на моих глазах возле сцены начал бить фонтан говна высотой с трёхэтажку.

На другой улице маршрутка не смогла проехать: рабочие устроили пикет и перекрыли дорогу. Хотели привлечь внимание к тому, что их бригадиры не платили им уже три месяца. Предводитель рабочих кричал: «Если не заплатите, вам пизда!» Переполненная маршрутка наблюдала всеми глазами. Росла пробка. При мне вечно происходит что-то подобное. Какие силы избрали меня для этого? Хотелось бы знать.

Петербург. Каждый раз я приезжал сюда как будто с другого материка. Густой и наваристый серый ритм и погрязшие в нём люди, которые не знают, что такое деньги. Порой хотят узнать, но что-то им мешает. Петербург не раз взъебал меня по-отцовски. Знаю, формулировка сомнительная, но иначе не сказать.

В Петербурге Вархаммер и его напарник уже неделю сутками без сна и продыха монтируют контент для выставки в Нью-Йорке. Я приехал за сутки до того, как работу нужно сдавать. Они двое уже едва ощущают действительность, их нервные системы взбиты и высушены. Вархаммер засыпает за компьютером, его напарник говорит мне прямым текстом: «Я ни хуя не понимаю». Мне приходится самому на месте учиться пользоваться 'Adobe After Effects' и помогать им.

Не знаю, почему и как, но мы успели. В Нью-Йорке в день открытия выставки был сильный ливень. Пришло мало людей. Наши невообразимые усилия пошли насмарку. Узнав об этом, я воскликнул: «Да! Это медиарабы!» Так появилось название сообщества. Всё, что связано с диджитал-артом, — это просто божественная комедия. Я знал много людей из крупных компаний, кто этим занимался. Все они делали проекты на полнейшей жести, не щадя себя и окружающих. Медиарабы — иначе не сказать.

Я понял, что мне нужно отдохнуть. Хотя бы недели две. С момента решения отдохнуть прошло не более пяти часов, прежде чем я встретил на Кирочной улице Настю Деточкину, петербургско-чикагскую художницу с еврейскими корнями. Я делал ей выставку пару лет назад. Не хочу ли я помочь ей с новой выставкой? Конечно же, хочу. Выставка «Лапочность»? Конечно хочу, Настя, самоочевидно, изнемогаю от желания.

Мы приезжаем в трёхэтажный особняк на канале Грибоедова. Домишко как из «Петербурга» Андрея Белого. Один из первых в городе. Заказчик подарил его женщине, которая занималась театром. Она делала там закрытые представления: всю дорогу, куда ни глянь, там были голые сиськи, волосатые яйца, бухло, кокс, и всё это при свечах и в бархате. Цифровая божественная комедия продолжалась. Кстати воскликнуть, Данте не называл её «Божественная комедия». Он назвал её просто «Комедия». Это уже после смерти Данте, когда все у него отсосали, то добавили слово «Божественная».

Деточкина познакомила меня с администраторами особняка Иваном да Марьей, мажорной парочкой средних лет, сросшейся в нечто самоцелое: гладкое, ухоженное и требовательное ко всему, что не являлось ими самими. Я сказал: «Ну что, вы хотите мутить движуху на все свои три этажа?» Чокаясь устрицами, шмыгая носами, Иван да Марья ответили: «Ещё как хотим, у нас особняк уже месяц простаивает». Так я стал делать фестиваль «Армагедонизм» от Медиарабов.

К делу я подошёл со всей самурайскостью. Начал с того, что поехал в Москву — без денег и с пятью граммами шишки. Там я ездил по гостям, накуривал людей и рассказывал им о том, что такое Медиарабы, и о том, как мне нужно, чтобы они приехали в Петербург и помогли мне, став нашими режиссёрами по свету и авторами инсталляций. Событие века. Проезд за ваш счёт. Почти все соглашались. Контуры события очерчивались.

С чьей-то лёгкой руки у Медиарабов появился негласный слоган: «Мы подняли цифровое искусство Петербурга с колен на корты — удобнее не стало». В каждом твоём начинании должен быть потенциал разочарования. Должно быть что-то, что может тебя уничтожить. Я готов был впрячься в любой проект, который бы меня уничтожил. Пусть я уйду в долги на годы — такова цена плохого опыта. Плохой опыт заложит такой фундамент, на котором можно потом выстроить что угодно. Нужно разогнаться на скейтборде и раскроить себе череп, чтобы в следующий заезд разогнаться на скейтборде и миновать национальный фонд черепно-лицевой боли. Нужно играть по правилам скоростей, на которых всё крутится. Придумать сюжет и оригинальный геймплей для видеоигры нетрудно. Трудно реализовать это тысячей рук. Иногда нужно просто начинать с другой идеи. Иногда у тебя есть идея, которую тебе очень хочется реализовать, но её необходимо отложить в сторону и сделать для начала что-то другое. Выполнить несколько побочных квестов, дополнительных миссий, перед тем как двигаться по сюжету. Как в GTA V, где есть миссии, к которым нужно готовиться. С ходу банк не грабанёшь, тебе надо сначала найти команду, угнать машины, достать оружие и прочее. Здесь то же самое, только подсказки не такие явные.

Тогда был в моде сериал «Во все тяжкие», и каждый второй говорил мне, что я похож на Джесси Пинкмана. Люди на улицах и в барах подходили ко мне сфотографироваться по этому поводу. Пришлось мне посмотреть «Во все тяжкие». Я остался доволен. И сходства действительно были. Я смотрел эпизоды, где Джесси Пинкман жил в съёмном доме, в котором были только матрас и большой телевизор, и к нему приходила эта девочка-героинщица с чёлкой. А у меня в комнате было пять предметов: матрас, огромный телек, PlayStation IV и пара кресел. Только героинщицы не хватало.

Быть трикстером весело. Люди соглашаются на всё, что ты предложишь. Люди не соглашаются на всё только в одном случае — когда ты хочешь на этом нажиться. Они это сразу чувствуют. А когда ты просто говоришь, что будет весело, и когда ты сам в это веришь, то в итоге бывает весело. Но веселье тоже бывает разным. Бывает грустное веселье. Бывает веселье невыносимо тяжёлое.

Очередь на вход стояла за пять часов до открытия «Армагедонизма». Я подумал: выглядит как успех. Но это ещё не всё. На событии должен быть соблюдён баланс людей денежных и богемных — тогда все довольны. Удел богатого — скука. Когда богач выпивает пятый бокал игристого, ему становится интересно поговорить с чуваком в рваных ботинках. Тогда происходит магия и зачинаются новые проекты.

У нас было девять залов на трёх этажах особняка — в каждом своя атмосфера. Современное искусство, цифровой зал, дополненная реальность, танцы, перформансы. Все три дня постоянно выступали музыканты. Когда те или иные музыканты заканчивали выступление, я говорил им: Пацаны, на хуя вам гонорар, давайте я просто с ним сейчас уйду и вернусь с кокером. Мой дилер жил прямо за углом. Никто из музыкантов не отказывался.

Можно было надеть VR-шлем и ходить по всей площадке, рисуя виртуальной краской на стенах. У нас были коконы гусениц в специальных инкубаторах. На второй день мероприятия родились и разлетелись по всей площадке бабочки. Мы брызгали на гостей сахарным раствором, чтобы бабочки садились на них. Иногда те действительно садились. Был танцевальный перформанс, а вокруг — сотни бабочек. Я был пьян, нанюхан и обкурен — всё на булочке с кунжутом, — поэтому начал тоже участвовать в танцевальном перформансе. Отплясывал с двумя маленькими любострастными красотками. Они танцевали хорошо, я — омерзительно. Случайно ударил кому-то из гостей ногой в лицо. Танец зашёл в дебри. Я понял, что мне пора срочно редислоцироваться, сделал кувырок с полусальто и оказался в соседнем зале.

Там стояли художник и музыкант, разглядывали картину, висевшую на стене из голого старинного кирпича. Я влетел в эту картину и в кирпич головой. Они бросились оказывать мне первую помощь. Я поднялся и стал их успокаивать. Я сказал им: Всё нормально. Они были не согласны. Они повели меня в туалет. В зеркале туалета показывали меня с лицом и одеждой в крови, как будто я вышел из 'Hotline Miami'. Давя хохот, я сказал: «Свет мой, зеркальце, молчи. Заткнись, сука!..» Художник и музыкант с опаской переглянулись. Взглядом через зеркало я вытолкал их из туалета.

Бабочки на третий день события вымерли. Но они успели подарить нам много красоты.

После того как ты описываешь цифровому художнику, какую тебе нужно сделать инсталляцию, он говорит тебе: Без проблем. И насчитывает смету на два-три мульта. И это нормально, потому что столько это и стоит. Однако у меня было много знакомых, а у них было много своего оборудования. Моё обаяние удешевляло смету на две трети, и проект обходился в шапку сухарей.

Мы заполнили особняк техникой, которая стоила астрономических сумм. А внизу на двери, открывавшей доступ ко всем залам, был всего-навсего четырёхзначный пароль, и нужные кнопки были порядочно затёрты. Так что мы спали прямо в залах, обнимая приборы, как секта техноёбов. В итоге обошлось без потерь. Лишь в последний день события я обнаружил, что подушки с некоторых старинных диванов отодраны — видимо, кто-то из наших обустраивал себе лежанку. Я тогда подумал, что Иван да Марья нас просто уничтожат. У меня случился спазм оборонительной паники на фоне похмелья и черепно-мозговой травмы, получить диагноз о которой мне ещё только предстояло.

В те достославные времена я ещё работал с друзьями. Пытался их везде подтянуть. Я не знал, что так делать не надо. Ты хороший друг, когда можешь угостить друга пивом или занять ему денег — этого достаточно. Если ты зовёшь друзей в чём-то участвовать, ты потом в любом случае плохой друг.

«Армагедонизм» вышел в отрицательную прибыль сто пятьдесят тысяч. Иван да Марья начали валить всё на меня, чтобы весь минус оказался моим. Я сказал: Давайте присядем. Мы присели и начали считать. Смотрите, сказал я, что сделал я, и что это принесло, и что сделали вы, и что это принесло. Они сдали назад. Теперь они говорили, что мы вкладывались поровону, а значит, и делить минус надо поровну. Я сказал: Нет, это вы проебались, иначе мы бы сейчас делили заработанное.

Это было правдой. У нас на входе стоял фейс-контрольщик, который заработал за три дня по милости Ивана да Марьи какие-то баснословные деньги. В то же время я говорил им: Чуваки, нужна еда, это ваша часть. Но они были слишком нанюханы, чтобы выбрать не самый злопорядочный кейтеринг трёх столиц. Нам привезли чёрствые тарталетки с жалобно заветренным салатом. Их никто не покупал, и нам пришлось есть их самим. На следующий день они были уже испорчены. Привозят новую партию, а она ничем не лучше.

Когда я рассказал Ивану да Марье, в чём они не правы, то увидел совершенно другую их натуру. Они вновь стали настаивать на том, что я должен им всю сумму. Я сказал: Ладно, должен так должен, только денег у меня в помине не было, давайте я вам скатаю ещё пару мероприятий, так и рассчитаемся. Они похмурились и согласились.

Я устроил Ивану да Марье самый страшный Хэллоуин в истории людской расы. Мы обкатывали три этажа по полной. Экспериментировали с баром и кухней. Ребята из театра в костюмах нечисти разыгрывали сцены с гостями — иммерсивный театр. Перформеры были настолько пьяны, что всё превращалось в мясо прямо на глазах. Из каминов особняка лезли черти.

Повар Дионис с наружностью мятежного викинга заявился с утра пораньше с литровой баночкой пива, а к началу мероприятия был пьян в срало. Дионис готовил бургеры, сэндвичи и картофельные стейки (так он именовал драники) при гостях. Если Дионису не нравилось то, что он приготовил, он выкидывал это в мусорку и начинал заново. Иногда по несколько раз подряд.

Вскоре Дионис сильно порезал себе руку ножом. Ему предложили вызвать скорую, он интеллектуально запротестовал. Нож попытались забрать, он не дал. В итоге Дионису сломали нос, забрали нож и вызвали скорую. Через сорок минут он с перебинтованными рукой и головой вернулся на площадку и продолжил готовить и выбрасывать еду.

В апогее Хэллоуина скульптор Безнаказов, тогда ещё бывший на свободе, вышел на берег канала Грибоедова с режиссёром программы — бородатым шкафом в шубе на голое тело. Они двое начали махаться. Следом вышел Иван — в единственный раз без Марьи. Иван подошёл к Безнаказову и режиссёру и сказал: Минуточку! — раздвинул их в стороны и быстро технично удостоил по ебалу одного и второго. Я наблюдал сцену с балкона и аплодировал: Вот это иммерсив!

Я понял, что со старыми особняками шутки плохи. Это перекрёстки, где встречаются несколько миров, как у Клайва Баркера: раскрываешь книгу, а из неё идёт кровь. Неподготовленные люди на наших событиях начинали ехать головой буквально через полчаса. Особняк уничтожал личности тех, кто не был готов, даже если они не пили и не курили. Их перекрывало от энергетики порочной флюоресцирующей тьмы. Очередная интерсубъективная червоточина, вскрытая неоновыми скальпелями диджитального андеграунда.

Я понял, что на мероприятиях не нужно зарабатывать. Ими нужно показывать свой уровень. Собирать правильных осознанных людей и делать с ними что-то большее, чем сумма частей. Нужны полыхающие люди. Иначе у вас не будет трёхчасового перформанса по «Дао дэ цзин» Лао-цзы. У вас не будет трансляции из Южной Америки, где диджей играет лайв прямо с алтаря, на котором инки устраивали жертвоприношения. Публика не будет смотреть три часа, не моргая. А у нас так было.

Следующее мероприятие в особняке я делал для университета ИТМО и двух французских институтов. Сдача экзаменов, сопровождаемая выставкой. Приехала делегация французов. Я чувствовал себя Дедом Морозом, который дарит подарки. Ко мне подходит девятнадцатилетняя девочка из Москвы — девочка, у которой всё хорошо и родители оплачивают ей учёбу во Франции. Она чего-то хочет. Хочет, чтобы её видеоигра, созданная на Unity, была выведена на проектор и люди могли в неё играть. Хорошо, девочка. А ты, мальчик, чего хочешь? А я хочу, чтобы на моё панно из мха сделали проекцию анимации. Не вопрос, мальчик. А тебе чего?.. И так дальше. Мы всё сделали. Французы угощали нас своими вином и сыром. Один их преподаватель напился водки и начал исполнять на флейте вместе с нашими музыкантами.

Я считаю, необходимо пить с иностранцами. Понимания мало, но все радуются. И хорошо, что нет понимания. Без понимания диалог идёт на чувствах. Ты не пытаешься объяснить человеку другого менталитета фундаментальные вещи своего — никому это на хуй не вонзилось. Просто вы проводите какое-то время совместно на уровнях палеомаммального мозга, а это знакомство близкое. Пусть возвращаются к себе в страну, оформив паттерн «Этот ёбнутый русский», и распространяют его вирусно, способствуя качественному национальному легендированию России.

Я жил мечтой свинтить из особняка Ивана да Марьи, но моё рабство у них продолжалось — я всё ещё был им должен. Кроме того, через меня к ним пришло тридцать — сорок артистов. Иван да Марья стали с ними договариваться о чём-то новом уже напрямую, без меня.

Когда я узнал об этом и спросил, почему так происходит, Иван да Марья дали понять, что считают Медиарабов нашим совместным проектом. Может быть, потому что они вкладывались в рекламу мероприятий, может, ещё почему-то — я не знал, но сказал им, что они конкретно попутали. Иван да Марья, в свою очередь, настаивали на том, что попутал я.

Одним прекрасным утром я проснулся и обнаружил, что у Медиарабов исчезла страница в инсте[12]. Оказалось, её удалил Иван. Он сделал это, рассчитывая поставить меня на место, потому что считал, что я хочу забрать себе все лавры. Так началась моя битва хуй знает с чем. С гнилосердием? С перитонитом души? Я не знал, что именно в мире движет людьми, выбирающими такой способ носить обувь. Знал только, что моё внутреннее море выйдет из берегов, если я стану с этим мириться.

Я превращался в серого кардинала медиасферы. Любил стоять на входе гардеробщиком, чтобы разглядывать людей, которые приходят и уходят. Это важно — понимать, кто и когда приходит и уходит.

Быть публичным лицом мне интересно не было. Я умел кое-что другое. Я был в процессах. Когда кто-то подходил и говорил мне: Ой, а вот это можно было сделать лучше, а чего вы рекламу не купили, — я отвечал: Так возьми, блядь, и займись этим. Я делаю триста шестьдесят семь действий одновременно. У меня руки по локоть в говне, а говно в огне. Большинство людей порочны и мелочны, и конечно, ты думаешь, что ты не из них, но эй. В своём глазу бревну бревно заметить трудно, а в прочих даже с ним всё видно чудно. Попробуй увидеть, как много ты требуешь от других и как мало требуешь от себя — и ты поразишься собственным раскалённым безднам.

Печатный двор. Восемнадцатиметровые потолки, всюду золотое сечение. Бенуа кое-что понимал. Аренда зала стоит лям в месяц, а нам его на три месяца дали бесплатно — так мы договорились. Световая инсталляция художника Благовещенского. Закрытый показ.

На открытие явился Иван, чтобы снова рассказать мне о том, что я должен ему денег и что Медиарабы — наш общий проект. Мне это надоело, и я у него на глазах удалил наш телеграм-канал. На войне как на войне. Иван видел во мне врага и не скрывал этого, и я стал играть по его правилам: намотал на боксёрские перчатки колючую проволоку и приготовился оставлять кругом выжженную землю. Пришла пора грубо рубиться. Посмотрим, кто бесконечнее. Как говорил Призрак Цусимы: Пусть смерть твоя украсит всё живое.

Иван не понимал суть Медиарабов. Трудно понять лучших. Мне легко было пожертвовать телеграм-каналом, потому что я знал: Медиарабы — это нечто большее, чем мессенджеры и соцсети. Это люди, связанные между собой преобладающим духом коллективного индивидуализма, незримым воннегутовским карассом.

Количество подписчиков и реакций вообще не показывает уровень того, что ты делаешь. На хуй соцсети и этику «Репост да молитва». Даже когда я просто говорил с кем-то, Медиарабы существовали. Это тайное общество жило в умах, и этого было достаточно. Даже если бы Иван да Марья зарегистрировали торговую марку «Медиарабы», в их исполнении это было бы полное говно. От официальных сообществ одни проблемы. Участники сообщества должны быть максимально свободными, ни к чему не привязанными. Как только ты к чему-то привыкаешь, это ломается, исчезает, перестаёт работать — так устроена реальность.

Смысл Медиарабов был именно в том, что они никому не принадлежали. Исходное понятие раба держится на том, что у него есть господин, но мы своими действиями доказывали обратное. Мы осмеливались быть не квадратными, работали тяжело, хуярили круглыми сутками, подавляя инсульты и гипертонические кризы. Мы не понимали, что делаем и зачем, и в этом заключалась наша сила. Однако мы приходили лишь туда, куда сами хотели, и уходили, когда хотели, — только на этих условиях мы были согласны на рабство. Все мы были в рабстве искусства. А такое рабство — честь.

Иван да Марья сделали чат, куда пригласили всех наших общих знакомых. Стали меня там поносить и называть аферистом, пытаясь настропалить ребят против меня. Все собравшиеся в чате над ними угорали, но Иван да Марья этого не понимали. Благовещенский сказал мне: «Аферист — звучит статусно. Из Медиарабов в аферисты — вот это я понимаю личностный рост».