Сегамегадрайв

II. К греху поближе

так мне запомнилась песня из петербургского такси. Колыбель русского ампира. Холодная славянская Калифорния беженцев духа, где метамодерн захлёбывается в себе, а из ржавых кранов капает грязная святая вода. Оказавшись здесь, я сразу решил выучиться на кинорежиссёра. Поступил в Институт кино и телевидения. Стал учиться и при этом наруливать какие-то делишки на новом месте.

Как и большинство существ с девятью отверстиями, в те юные годы я не умел достигать единства несопоставимого, а потому ничего не доводил до конца: мне не хотелось, а заставлять себя я не любил. В итоге это взрастило во мне ненависть к себе — которая, впрочем, помогала мне действовать. Но в полную силу я начал двигаться, только когда понял, что всё вокруг фальшивое. Как в видеоиграх: вроде бы все NPC говорят тебе правду, но всё же кто-то лжёт. Скорее, даже все. Все лгут, а тот, кто говорит, что не лжёт, — это дипфейк, чтобы набрать классы. Не пизди-ка ты, гвоздика, что ты розою цвела.

Моя первая работа в Петербурге была в баре кинотеатра в ТРК «Восточный экспресс» на Обводном канале. Я выдавал гостям попкорн и колу. Я делал это три дня. А затем подумал: Да что же ты делаешь, Нагой? И тотчас ушёл.

Следом была серия подобных же работ. Почти не помню тот промежуток жизни, весь он смешался в сомнительное бурое марево. Помню только, что это длилось три месяца, и в итоге мы расстались с Верой. Мы куда-то шли, и она пилила меня прямо посреди улицы, и я сказал ей: Ты меня заебала в корень, я родился в прошлом тысячелетии, что ты хочешь от меня? — придержал шляпу и спрыгнул с корабля. То, что делала Вера, теперь называют «газлайтить». Тогда не было такого слова, но уже было ёмкое «заебала». Им я и воспользовался, после чего предложил Вере пойти и выебать саму себя, что, я надеялся, она с удовольствием и сделала. Ты амазонка, но я не амазон, бон вояж, подруга. Без Веры моя жизнь стала намного лучше. Потому что эпикурейская токсичность — это всё ещё токсичность. Да, я типичный Козерог, не смейте меня осуждать.

Я переехал в комнату в коммуналке на Обводном канале. Моя соседка была кавказка, она работала охранником в «Ленте» напротив. Я решил, что это автоматически позволяет мне воровать в «Ленте» продукты. Чем я и занялся, потому что мои тараканы уже сосали портянку: денег больше не было. Я понял, что поторопился, решив, что хорошо понял, как играть в эту всемирную карточную игру. На аренду комнаты денег вскоре тоже перестало хватать, а украсть комнату я не мог, потому напросился на вписку к Некому.

Бешеной души отшельник, Некий был талантливым физиком и сидел на скоростях — уже вполне долго, чтобы то, что он ещё жив, само по себе изумляло. В прериях его мозга могли бы вызреть удивительные работы, но он сам вставлял химические палки в свои колёса. Правдоискатель, много лет он изучал физику звука, строение атома и водородную хрупкость металлов, чтобы ответить на вопросы создания Вселенной. Я говорил ему: «Некий, я всё понимаю, но в жизни это применить невозможно, и потом, докопаться до истины — значит просто ёбнуться головой. Те, кто хочет докопаться до истины, в итоге превращаются в даунов, пускающих слюну. Человек, который всё понял, он юродивый, убогий. Ему даже телесная оболочка больше не нужна, он просто чудище эфира. Оно тебе надо?» Некий только отмахивался от меня — оставался верен своим поискам. Некий говорил: «Битва гениев. В Москве просто делят капусту. В Петербурге идёт тайная битва гениев».

Учёба в КИТе у меня не заладилась. Я быстро понял, что это тоже фальшивка. Было ясно, что там мне придётся работать со сценариями разряда «Внучок крадёт у бабушки деньги, чтобы покупать наркотики» — пик бытовых сцен в сфере. Слишком узко для меня. Я бросил учёбу. И мне это понравилось. Я решил обратить в практику время, которое мог потратить на обучение. Я собрался и поехал в Нижний Новгород, чтобы сделать довольно странную вещь: пойти в военкомат.

Мне было девятнадцать лет, а в таком возрасте, как известно, зачем-то нужен военный билет. Я подумал: Ну заберут тебя в армию, Нагой, пойдёшь в армию, и не такое видали. Пришёл в военкомат. Мне говорят: Иди в тот зал. Я пошёл в тот зал. Там за столом женщина, которую я знаю с детства, — подруга маминой сестры. С ходу мне: О, привет, Шура, я тебе ничем помочь не могу, но если у тебя есть проблемы со здоровьем, ты можешь пройти обследования по всем направлениям. Я сказал: Ладно.

У меня в тот момент было какое-то кожное заболевание: на ноге в одном месте не успевала генерироваться кожа, и там возникло небольшое шероховатое пятнышко. Я подумал, ну раз это единственное, что меня беспокоит, пойду к дерматологу.

Я всё ещё ходил с дредами, поэтому люди думали, что я продаю траву детям. Это было не так. Я продавал траву не детям. Я делал всё — как в видеоигре: ты делаешь всё, что позволяет управление. Однако моральный камертон у меня хотя бы и робко, но уже звучал, так что траву детям я всё-таки не продавал. Я был чертовски убедителен в речах и не мог себе позволить злоупотреблять этим талантом. Пиздюки должны были повзрослеть и без моего участия решить, что им курить, а что нет.

Я добыл заключение дерматолога касательно своей шершавости и пришёл с ним в военкомат. Стою в коридоре в трусах и наушниках, слушаю музыку. Наушники у меня были пушка: зелёные, металлические, с изображениями обезьян. Очередь принимал начальник военкомата. Жёсткий дед, полковник лет под девяносто, эдакий русский Клинт Иствуд. Когда приблизился мой черёд, то я снял наушники и через дверь услышал, как дед люто распекает всех вошедших в его кабинет. Заходит чувак и говорит: У меня на сердце опухоль, мне нельзя физические нагрузки, иначе у меня сердце лопнет, как перезрелый томат. Дед отвечает: Да это же просто как прыщ на женской груди — годен, сука!..

Мне было страшно к нему заходить, но я собрал в кулак все яйца, что у меня были в том возрасте, зашёл и сказал: Здравствуйте. Дед сказал: «Здравствуйте. Где вы были целый год?» Я сказал: Учился, работал, переехал в другой город, теперь вернулся и пришёл. Он почитал мою медкарту, дошёл до заключения дерматолога. А моё пятно на ноге к тому моменту уже практически зажило, так что я на него и не рассчитывал. Полковник сказал: Ну, это ничего — годен! Я сказал: Спасибо.

Полковник встал и повёл меня к врачу, который замерял рост и вес тела. Не знаю, с чего вдруг повёл — другие сами шли. Мы зашли, врач посмотрел мои документы и сказал: «Тормозись, никуда ты не годен. После майских приходи для получения формы военного билета». А великовозрастная медсестра сказала: Да ты посмотри на него, весь в татуировках, на голове хуй пойми что, ему нужно к психиатру. Полковник осадил её: Ладно тебе, это у него стиль такой, он пацан нормальный. Я стоял и думал: Что тут вообще, нахрен, происходит?

Я вышел из военкомата, позвонил батьку и сказал, что мне выдадут военный билет. Батёк ответил: «Да они тебя наёбывают. Придёшь, а тебя просто заберут в армейку». Я сказал: Ну заберут и заберут.

После майских праздников я вернулся в военкомат. Мне выдали бумаги для заполнения, рассказали, какие надо собрать документы и какую сделать фотографию. Я заполнил бумаги, собрал документы и сделал фото. Через несколько дней мне выдали военный билет и отпустили.

Я не знаю почему. Я никому ничего не купил, ни конфетки, ни цветочка не положил на братскую могилу — вообще ничего. Кому я потом ни показывал свой военник, они не понимали, что здесь к чему, потому что там было очень многозначно написано, что я вроде и не годен, но если мне станет получше, то в принципе могу взять в руки оружие, впрочем, лучше всё-таки не надо. И моя фотка с дредами. Когда я получил военный билет, у меня зажёгся внутренний зелёный свет на все мои безумные действия.

Я тебе сейчас всё ебало расцелую, — так мне написала Мара, каким-то образом узнав, что я в городе. Она с кем-то встречалась. Но это продлилось недолго — лишь до тех пор, пока она не начала встречаться со мной. Наконец-то мы совпали. Мара пришла ко мне в лоснящемся вечернем платье, в котором она была почти голой, ногти её были выкрашены золотым, а в ушках блестели серьги в виде молекул дофамина и серотонина. Я сомлел перед скрипочными изгибами её внутренних сторон бёдер. Мара шепнула мне эрогенное словцо и, не особо напрягаясь, накрепко завладела моими сердцем и яйцами.

Люди говорили: Вы такая красивая пара. Я отвечал: Это вы ещё не видели, как мы ебёмся. Мара играючи терпела маниакальные смены моего настроения. Она понимала, что я не могу жить в стабильной фазе. Ей нравилось, что, следуя путём грусти, я страдал, но при этом был весёлым. Мара сострадала мне, когда я предельно разочаровывался во вселенной. А это происходило довольно часто, потому что люди вокруг делали говно, и меня это не устраивало. Когда я рассказывал об этом Маре, она пыталась мне помочь, мол, давай что-то сделаем. Я отвечал: Не надо мне помогать, я просто рассказываю. Я уже понимал, что ничего здесь не сделаешь. Только как при этом жить, не понимал.

Со времён своего буйного семнадцатилетия я был знаком с одной группой лиц гораздо старше меня. Одна из них, Дашильда, работала в нижегородском филиале компании «ГлавНефтьКач» — вела департамент организации мероприятий. Мне нужна была работа, и я позвонил Дашильде. Она сказала: Я с тобой работать не буду, потому что это меня будет сильно отвлекать. И устроила меня в отдел, которым руководил её муж.

Отдел занимался проектированием нефтепроводов. Моей задачей было анализировать и готовить к запуску проекты — даже такие, за которые другие не брались. Заказали детали в одном городе, повезли их в другой, там обработали цинком, отвезли в третий город на доработку, в четвёртый — на сборку, в пятый — на стройку.

Это были первые схемы и чертежи в моей жизни, но я быстро разобрался. Мне нравилось, что, будучи дредастым щеглом, я сижу и принимаю решения наравне с важными мужиками в пиджаках. В другом офисе в том же здании работал мой чумба, мы с ним вечно пыхали в обед. Было неплохо. Но всё же офисная работа мне быстро наскучила. Мои друзья художники Дима Нексус и Надя Хтонь предложили мне открыть вместе с ними кафе «Гинфорт». Я уволился из офиса и вписался.

Гинфорт был грейхаунд одного рыцаря из окрестностей французского Лиона. Рыцарь ушёл на охоту и наказал Гинфорту охранять своего маленького сына. А когда вернулся, то увидел, что колыбель перевёрнута, в детской беспорядок, ребёнка нигде не видно, а Гинфорт скалится окровавленной пастью. Рыцарь в ярости убил собаку, а потом начал разбираться. Он нашёл ребёнка невредимым под опрокинутой колыбелью, а рядом — мёртвую гадюку, очевидно, убитую Гинфортом. Собаку похоронили с почестями: бросили на дно колодца, завалили камнями и посадили вокруг деревья, оформив таким образом пёсий склеп. Местные стали почитать Гинфорта как святого и приносить к склепу больных детей, чтобы он их излечил — что и происходило. Один стрёмный инквизитор посчитал собачий культ издевательством над господом и объявил мёртвому псу священную войну. Воистину, глупость — боль земли.

Эту легенду мне рассказывал Нексус, пока я сносил стены кувалдой «Понедельник». Это мне нравилось куда больше, чем сидеть в нефтяном офисе. Мы делали капитальный ремонт для кафе «Гинфорт».

Нексус специализировался на афишах панк-концертов и музыкальных фестивалей. Он же рисовал мультики с пионерами для видеоигры 'Atomic Heart' — вроде того, где демонстрируется новая способность, и пионер замораживает струю мочи злодея, после чего протыкает его этим мочевым колом. Занятная игра. Убивать зомби под drum’n’bass-версию песни «Я так хочу, чтобы лето не кончалось» — через это надо пройти.

Я снял комнату поближе к «Гинфорту», в историческом центре Нижнего Новгорода. В другой комнате жил парень по имени Елизар, к нему приходила его подруга. Она была симпатичная девочка, но по разговору — просто бык быком. Я про себя так и называл её: «девочка-бык». Они двое постоянно курили спайс. Я просыпался в семь утра, чтобы идти в «Гинфорт», а Елизар уже зависал на кухне с пипеткой спайсухи — вещества, от которого ещё ни разу в мировой истории ничего хорошего не происходило.

Мне нравилась одна девочка, Лиза, и она как-то написала мне: У меня день рождения, можно мы с моим парнем его у тебя отметим? Я рассудил, что это довольно странно, и ответил: Конечно!

В день рождения Лизы, в обед, ко мне запорхнул Дима-алхимик и возвестил: Чувак, у меня две новости, хорошая и вторая, с какой начать? Я сказал: Начни со второй. Алхимик сказал: Он твой. Я ответил: Ладно, какая первая? Алхимик сказал: Я сделал бутират.

Алхимик протянул мне пластиковую мензурку с жидкостью. Как будто мне было мало спайсовых за стеной. Я сказал: Чувак, бутират — это стрёмно, я его не пробовал и не собираюсь. Алхимик, движимый невидимой рукой космоса, оставил мензурку у меня на столе и ушёл.

Итак, я жду Лизу с её парнем и гостями, чтобы отметить её день рождения. Играю в 'Killzone'. Ко мне заходит Елизар что-то спросить. Между делом говорю ему: Не изволите ли бутирату, сударь? Он говорит: Ещё как изволю. Я налил Елизару десять миллилитров, он выпил и ушёл. Минут через двадцать вернулся. Видно было, что его чуть-чуть мажет, но больше он переигрывает. Попросил ещё. Я дал. Не стал отмерять, просто налил ему в стопку. Елизар выпил. Мы подкурились. И тогда это началось. Елизар больше не переигрывал. Он даже больше не играл. Елизар ящером ползал по комнате и шипел. Он приполз к креслу, где я сидел и пытался играть, схватился за подлокотник в эзотерическом припадке и прошипел: Давай съедим кислоты!

В тот период жизни я всегда говорил да. Оторвал ему полмарки. Сам продолжил играть.

Приходит девочка-бык, видит Елизара в полном невминосе, говорит мне: Ты что ему дал? Я отвечаю: Да всё нормально, он просто курнул лишнего. А меня и самого начинает штормить. Мне пишет Лиза, у которой день рождения, они уже подходят, встречу ли я их? Я отвечаю, что встречу, и говорю Елизару: Пойдём на улицу. А он уже не Елизар, и даже не ящер, он Минотавр. У него голый торс, на его запястьях большие женские браслеты, которые мне батёк зачем-то привёз из Турции. Елизар ревёт: «Нагой! Не оставляй меня здесь одного! Клянусь, не оставляй меня здесь одного!..» Я говорю: Так пойдём со мной. Елизар кивает. Пытается собраться, но у него не получается. А мне выйти и зайти три минуты. Ну ладно, думаю, что с ним за три минуты произойдёт. Говорю: Просто стой здесь, я сейчас приду.

Чрезмерно ли я обжабан? О да. Я выхожу на улицу. Подруливают человек двадцать. Я говорю им: «Всем привет! Я Шура. А как вас зовут, мне уже неважно, пойдёмте». Мы поднимаемся ко мне. Елизара нет. Девочка-бык ищет Елизара в наводняющей квартиру толпе, спрашивает меня, куда я его дел, а мне самому интересно, где он.

Я высоко, как подъёмный кран, и я смотрю артхаус: девушка, которая мне нравится, её парень, её гости, все пьют и шумят, девочка-бык очень обеспокоена отсутствием Елизара, она нагнетает и нагнетает, в конце концов она говорит, что если все сейчас же не уберутся, то она звонит главенствующей шайке (читай: вызывает легавых), и все принимают коллективное решение уйти на другую вписку.

Чья-то ветхая трёшка в панельке, хрипло дубасит хаус-музыка. Второй час ночи. Мне звонит Док — это мой врач Тёма, мы знакомы со школьной скамьи — и орёт: «Чувак! Выслушай! Мы с чуваком нашли подработку в ночь — масложирокомбинат! Там рядом жильё стоит копейки, потому что смердит этот масложирокомбинат как дохлый мамонт, всё время хочется блевать! Вот, и мы, короче, с чуваком несли большой пакет жира, и этот засранец порвался у нас в руках. Нам нужна одежда, сейчас!» Я говорю: «Я не дома и мне не очень, но вы подъезжайте, порешаем».

Меня плющит как морского ската, я выхожу их встретить. Смотрю в окна нашей вписки: похоже на встроенный в панельные кубики пресса ночной клуб: басы глухо шатают основы, свет дешёвого неона выливается из окон и течёт по бетонным стенам. Тормозит полицейская синеглазка, два легавых идут мимо меня в подъезд. Тут же, чуть не въехав синеглазке в зад, паркуется Доков «Ниссан Жук». Док выходит в одних трусах и ботинках, с ним одетый так же тип, от них исходит зловоние регионального масштаба. Им нужна одежда. А я даже не взял ключи от дома, когда уходил вместе с толпой, какая там одежда. Мы стоим с двумя чуваками в трусах и ботинках, курим и смотрим, как менты разгоняют вечеринку и пакуют особо буйных. Домой я в ту ночь так не попал — не смог дозвониться до соседей. Спал у батька в гостиной на Бекетова.

Елизар вернулся в нашу реальность только в следующие астрономические сумерки. Он рассказал, что с ним приключилось за те три минуты, что меня не было. Он собрался с духом и вышел на улицу. Меня не увидел. Пошёл в магазин. Сказал кассиру: Мне пиво и сигареты, — протянул косарь. Но крючило его при этом до того карикатурно, что кассир забеспокоился и отказал. Елизар сказал: Нет, ты дай. Кассир сказал: Нет. Елизар сказал: Дай, или я тебя сейчас запихаю в холодильник для пломбира. Кассир дал. Елизар вышел на улицу, закурил сигу, затянулся, открыл банку пива, сделал глоток, и случилась вспышка.

Очнулся Елизар, целуя бордюр. Рядом был кассир, он спросил, нужно ли вызвать скорую, Елизар сказал, что это лишнее, встал, поднял ещё тлеющий бык сигареты и банку, из которой вылилось ещё не всё пиво, доковылял с ними до угла дома, зашёл за него, сделал ещё одну затяжку и ещё один глоток — случилась ещё одна вспышка. На этот раз Елизар пришёл в себя в коридоре больницы, ремнями закреплённый на каталке. Вокруг стонали люди. Врачи сказали Елизару, что он чуть не сказал своё последнее «ух ты»: у него дважды останавливалось сердце, и его спасли в реанимации.

С тех пор Елизар перестал курить спайс и начал верить в бога. Какое-то время я даже считал это своей заслугой. А потом я заказал гроу-бокс, чтобы выращивать дома травку. Когда Елизар и девочка-бык его увидели, у них возникли следующие вопросы:

Нагой, ты чё, нахуй, творишь?

Ты чё, ебанутый?

Ты чё творишь, блядь?!

В принципе, я их понимал. Мне на их месте тоже бы такое не понравилось. Потому я без лишних разговоров съехал.

Позже я узнал, что Елизар полгода всех одолевал тем, что он теперь верующий зожник. Потом опять начал курить спайс, вскоре после чего окончательно поехал и свернулся калачиком в дурдоме. Потом вышел и устроился проверять билеты в кинотеатре, где-то в области, и ему очень нравится.