Сегамегадрайв

IV. День сурка

что-то такое исполняла Пэтти Смит в динамиках салона красоты, пока наши с Марой волосы красили и стригли кудреёбы.

Глядя, как мои волосы светлеют, я думал о том, что к тридцати годам восприятие жизни устаканивается, потому что ты окончательно кладёшь на него болт. Отпадают многие вопросы насчёт реальности вроде «Что вообще движет людьми?». Мой топ-три ответов: похоть, страхи и желания. Через них демоны находят путь — как в «Сейлор Мун» или в книге «Письма Баламута» Клайва Льюиса. Там молодого чёрта послали на Землю совращать людей. И он пишет своему дяде, старшему чёрту в погонах: Я не понимаю, что мне делать, мне кажется, я плохой чёрт, люди и сами прекрасно справляются.

В Петербурге нам с Марой организовал вписку у своего коллеги мой знакомый Даня, парикмахер из «Кудреёбов». Но прежде чем мы прибудем на вписку, мы участвуем в видеосъёмке: кудреёбы стригут и красят нас с Марой. Я, вымотанный переездной суетой, прею в парикмахерском кресле от крепкой покурки камня, меня красит в блондина Юра, к которому нас вписал Даня. Входит бухой в очечелло Даня, говорит Юре, что тот неправильно меня высветляет. Юра аккуратно откладывает инвентарь и прописывает Дане хук справа. Даня падает. Шатаясь, поднимается и отвечает Юре ударом ноги в живот. Полуокрашенный, через зеркало переглядываюсь с Марой. Девочки разводят ножничками и плоечками. Видеогруппа продолжает съёмку — такие кадры упускать нельзя. Я встаю и пытаюсь разнять мортал комбат. Юра и Даня откидывают меня в стену. Махач продолжается.

Даня в луже крови. Юра пинает его веган-мартинсом. Передо мной восходит морально-этическая дилемма. Человек, который вписал нас с Марой, лежит в крови, а человек, к которому он нас вписал, его пинает. Куда нам идти спать? Юра закончил с Даней и вернулся ко мне: пора, мол, смывать краску. На мой вопросительный взгляд он сказал: «Вы с Марой приходите. Только без Дани».

Мы у Юры решили долго не задерживаться. Сняли комнату на пересечении улиц Восстания и Некрасова. С нами переехала чёрная кошка Хелена Бонем Картер. Я нашёл Хелену Бонем Картер в Нижнем Новгороде возле ночного клуба. Она пыталась убежать от меня в церковь, там я её и поймал.

Психогенная фуга нашей с Марой густой, как бизонье молоко, любви строилась из аккордов чудовищно эффективных препаратов. Только не спидов — мы считали, что это подлинный джанк. Нам скучно? Сейчас машинка подскочит, всё поправим. Праздник каждый день.

Второй день в Петербурге. Мы с Марой в новом жилье. С утра обкурившись в грязь, я написал своей знакомой, попросил её помочь с выходом на мексикалин[4]. Усач в пончо зарядил мне прямо на Некрасова, в грязи уличного подоконника — вот это сервис.

Я поднялся домой и сделал две жирные порции нам с Марой. Как только это вещество попало в моё плотное физическое тело, все мои квантовые генераторы в полях и подполях дико взбеленились, а ещё я страстно, пламенно захотел срать. Никогда в жизни я не срал так, как в тот раз. Хотя, надо заметить, я чемпион сранья. Потому что я очень люблю срать. Когда я сру, я не зависаю в соцсеточках — я пишу стихи. Низвергаю могучий логос с белокаменного трона. Вот как люблю срать.

Но под мексикалином — о, я не просто срал. Я срал, как тысяча слонов, и с дерьмом из меня выходили все пороки, а ракушки на плитке туалета становились высокополигональными 3D-объектами и водили хоровод. Моё сердце оделось едким дымом ужаса: если меня так забирает и я сру Ниагарским дерьмопадом, то чем сейчас на кухне занимается Мара? Проверить я не мог: из меня текла великая нон-стоп-река дерьма.

Когда говнопотоп наконец остановился, у меня ушло полтора рулона туалетной бумаги, чтобы локализовать его последствия. Я с опаской вошёл на кухню. Мара сидела на подоконнике и хихикала. Она сказала мне: Смотри, как я красиво наблевала. Я подошёл и увидел, что Мара наблевала на подоконник. И это действительно было очень красиво. В жизни я не видел более красивой блевоты. В тот миг я полюбил Мару ещё больше.

Мы пошли гулять. Мы встречали людей. Я говорил им: О, привет, хочешь тоже в Мексику? Собралось человек семь. Марсово поле. Клетчатые пледы становились пончо, из людских голов вырастали сомбреро, нас пиздошило как сук, и мы насильно сливались с природой. Рядом крутились две породистые собаки с лицами Ницше и Шопенгауэра. Сгустились тучи, и я понял, что Марсово поле захватывают инопланетельцы. Нам с Марой пришлось спасаться бегством, пока та или иная иноплане-тян не оформила какое-нибудь межреальностное ипотечное проклятье на наши астральные фамилии.

У меня всегда был один план Б: придумать новый план А. И всё в мире почему-то было устроено так, что мне нужно было найти работу. Она нашлась в гастробаре «ЗаеБургерс» на Литейном. Я стал официантом, а через два дня и барменом — хотя не учился на бармена. Просто бармен сказал: Мне нужно отъехать на пять часов, обслужить свадьбу, вот тебе техническая карта, будешь за меня. Играет музыка, ползут чеки, официанты и управляющий хором орут на меня. Но в итоге я разобрался, в чём там пацифика, а того бармена уволили. Через пару месяцев я уже был старшим барменом. Мне понравилось. Если хочешь посвятить свою жизнь профессиональному убийству людей, ты идёшь не в солдаты — ты идёшь в бармены.

Родители Мары хотели, чтобы она поступила в магистратуру. Мара сказала им, что сделает это в Петербурге. И никуда там не поступила. Даже не попыталась. Она и не собиралась. Родителям осталось только смириться.

Мы с Марой жили в двушке старого образца. В другой комнате жили хозяева квартиры, соседи на вес платины: бабушка, её дочь и дочерин тридцатипятилетний сын. Коренные петербуржцы — а за стенкой мы с Марой поглощаем дары природы и человека.

Тридцатипятилетний юноша совершенно не был приспособлен к жизни в этом жестоком мире. Бездельничал, пил, морально разлагался. Мама с бабушкой почти не давали ему денег — одежду и то заказывали ему сами. Сынок вечно кричал. Называл мать шлюхой, стоило ей зажать полтос. Почему-то дословно помню один его выкрик: Золотой ядерный гриб — вот тебе и вся азбука вкуса!

В ночь гиперлуния мы с Марой досматривали второй сезон «Твин Пикса», будучи в первосортном углумбосе. Линч знал, что почём. Я ужасно загнался, услышав вопрос: «Как там Энни?» А позже загнался ещё сильнее, увидев, как там Мара. Прежде с живым интересом рассматривавшая ковровые узоры и трещины на стенах, Мара теперь вела себя так, как вёл себя Дестрой, прежде чем выпорхнуть в окно: ты смотришь в глаза Мары, а Мары нет. Я подумал: Не в мою смену. Пошёл закрыл окно, сел на подоконник и закурил.

Мара посмотрела на меня. Я сказал: «Ага, вижу, я привлёк твоё внимание. Тоже хочешь сигарету?» Мара сказала, что да, хочет, и подошла ко мне — и к окну. Мне не понравилось, что она подошла к окну, ведь это увеличивало риски. Я стал якобы шутить с Марой: Ты только не прыгай из окна, а то у меня ведь травма. Она говорила: Ладно. Я говорил: Нет, серьёзно, если я позволю тебе выпрыгнуть, мои внутренние пацаны не поймут. Это были семь часов адского бэд-трипа в Чёрном вигваме. Всю ночь я не выходил из комнаты ни в туалет, ни за водой, боялся оставить Мару наедине с окном.

Обведя неусыпное утро страстным проецирующим взглядом, я написал нашей с Марой подруге, которая жила неподалёку. Пригласил её зайти в гости с парой бутылочек боржоми. Она пришла. Мы с Марой поцеловали боржоми взасос, и нас попустило. Мы трое пошли встречать рассвет, и он был эпикальным. Эпикалимптическим, не побоюсь этого слова.

Когда мы вернулись домой, я спросил Мару: Как дела? Мара сказала: Всё супер, было так красиво. Я сказал: Хорошо, а я вот подумывал зарезать тебя и себя. Мара, поразмыслив, ответила: Тогда получается, что у тебя дела не очень. Я сказал: «Ну да, я понял, что ты хочешь покончить с собой, и хотел тебя спасти. Хорошо, что у нас шторы синие. Будь они красные, я бы зарезал тебя и себя». Мара сказала: «Ну хорошо, Нагой. Извини, что я испортила тебе ночь гиперлуния. Если хочешь, ударь меня». Я видел в глазах Мары всамделишный стыд. Я не стал бить Мару. Но я повторял ей: «Я бы тебя зарезал, понимаешь? Тебя и себя». Мара отвечала просто: «Понимаю. Ну хорошо. Спасибо, что не зарезал».

Мара не всегда была такой покладистой. Иногда она часами ходила с недовольным лицом, и я считал, что это я виноват. Включалась защита. Почему ты всем недовольна? Я люблю тебя, а ты почему такая сука? Я страдаю оттого, что люблю тебя. Тогда Мара вновь покорствовала: «Спасибо, что любишь меня, извини, что я такая сука. Но что я поделаю, если у меня такое лицо? Я постараюсь быть лучше, раз ты меня так любишь». Я отвечал: Я так люблю тебя, что умру за тебя, мразь.

Я стоял на смене в баре «ЗаеБургерс», за стойкой чалился какой-то металл-хипарь с патлами и бородой, требовал вегетарианский бургер, как не в себя пил виски и красный эль. Он говорил мне: «Опять эти иконоборцы против иконописцев? Хуйня это, брат. Главное — победа неудачников. Наступит день, и вся полиция будет неоднократно арестована прохожими. Так что береги своего внутреннего лоха, ибо он — потенциальный царь космоса». Я подумал: А это интересно. Этим человеком оказался всеобщий метафизический предок Сергей Иннер, тогда ещё только писавший свой антироман «Овердрайв», публикация которого ознаменовалась психоделическим исчезновением автора[5].

Наутро я проснулся дома сильно пьяным и в верхней одежде. Карманы моей куртки были забиты коробками спичек из «ПирОГов» на Восстания, с лицом Джима Моррисона. С трудом я вспомнил, как напился с Сергеем Иннером, будучи на смене, а потом зашёл ещё в несколько баров с ним и коллегой. Я пил только крепкое. Но в конце ночи с лозунгом «Пиво не пьёшь — откуда силы берёшь?» кто-то залил в меня пенное, и наступил финиш: меня размотало как шланг.

Проснувшись, я вижу, что в комнате бодрствуют Мара и её подруга. Я всё ещё пьян, у меня раскалывается голова. Первое, что я хочу — это плюху. Завариваю себе две. Ловлю бледного. Хочу блевать. Прошу Мару принести мне ведро. Она приносит. Блевануть не выходит. Мара говорит: Может, лучше в туалет пойдёшь? Я отвечаю: Прекрасная мысль, действительно, почему я делаю это в комнате? Встаю, снимаю верхнюю одежду, иду в ванную. Я всегда любил блевать в раковину, а не в унитаз. В унитаз блевать технически более правильно, но в раковину всё-таки приятнее. Особенно когда ты в говно.

Но блевануть в раковину у меня тоже не получается. Коварные вертолёты не дают мне поднять голову. Я падаю в ванну. Пытаюсь выбраться — не выходит. Включаю душ. Рвотный рефлекс сохраняется, но я всё ещё не блюю. И тут в моей психике срывает какой-то блок, о существовании которого я даже не догадывался. Я понимаю, что со мной не может произойти ничего плохого. То есть вообще. Я начинаю вставать и снова падать в скользкую мокрую ванну. Таким образом я издеваюсь над собой минут двадцать, и меня это очень забавляет. Я всемогущ и неуязвим — наконец-то! Так происходит до тех пор, пока я не понимаю, что очень хочу срать.

Выбраться из ванны мне так и не удалось. Поэтому мной было принято решение обосраться в ванне. Я насилу снял штаны и трусы, после чего произвёл на свет огромную рыхлую кучу дерьма. Мы с кучей дерьма лежали в ванне. Я чувствовал, что с ней нужно что-то делать. Я открыл максимально горячую воду и стал продавливать дерьмо в водосток насадкой душа. Да, сэр, напоминаю, блока сознания, отвечавшего за любые ограничения, больше не было. Я мог всё — и даже это.

Когда спустя два часа я смог выйти из ванной, то подумал: А ведь об этом приключении даже никому не расскажешь. Даже Маре и её подруге. Действительно большое путешествие. Путешествие дерьма.

В другой раз была кислота. Смех Мары звенел чистой речной водой. Маре позвонила другая Мара, наша подруга из Нижнего Новгорода. Другая Мара приехала в Петербург на концерт, и её вписка слилась. Можем ли мы её вписать? Конечно, попробуй впишись, подруга. Только, возможно, тебе не понравится, ведь ты ничего не употребляешь, а мы упороты двадцать четыре на семь. Но попробуй.

Приехала. Сидим трое, миленько смотрим «День сурка». Обожаю смотреть «День сурка» в кислоте. Фильм на тысячелетия. Самый большой наёб реальности с момента того рокового удара молнии в плодородный минеральный ил заключается в том, что каждый день, который ты проживаешь, выглядит разным. Многие не понимают, что их дни на самом деле и есть дни сурка. Я покуриваю травку, мы с Марой хихикаем, другая Мара смотрит немо. Стук в дверь. Открываю. Вот он, живой пример суркодневания — тридцатипятилетний сынок.

Он в мохнатой шапке, он пьян и зол, кулаки его сжаты до хруста. С драматизмом существенно выше среднего он спрашивает: Нагой, тебе вообще сколько лет? Я задумываюсь о том, как посмотреть на эту ситуацию. Прежде чем я успеваю ответить, сынок говорит: Пойдём на кухню, поговорим. Ладно. Закрываю дверь, приближаюсь к Маре, шепчу ей на ушко: Сейчас будет пиздец. И выхожу из комнаты. Зря я так сказал. Нельзя говорить такую фразу и выходить из комнаты. Я шёл на кухню, и в уме моём носились комбинации, как у гайричиевского Шерлока Холмса: вариации того, как и чем я должен атаковать бухого соседа. Я обязательно должен атаковать первым, ведь он больше меня в три раза. При этом важно его не убить, чтобы не сесть в тюрьму. А на кухне ножи…

Сынок громоздится посреди кухни в троглодитовой ярости. Я не понимаю, как себя вести. Лишь минут через пять бессвязного диалога понимаю, что ему просто скучно. Если отбросить внешнюю ярость, то он просто бубнит что-то классически-алкашеское и спрашивает, нет ли у меня чего курнуть. Я говорю, что нет (хотя у меня есть), и ухожу с кухни. Мара и другая Мара в коридоре — наблюдали из-за угла, что за пиздец сейчас будет. Идём досматривать кино.

А вот бабуля его реально шарила за жизнь. Однажды мы пили с компанией у нас в комнате. В шесть утра одну девочку жёстко перекрыло. Ей не понравилось, как с ней кто-то говорил. Она стала орать, выбегать в коридор, падать там на пол. Мы затаскивали её назад, а она вопила как резаная. К нам постучала бабуля. Я приоткрыл дверь, извинился за шум, сказал, что у нас всё нормально, просто девочка перепила. И бабуля ответила: Ну, главное, никто не умер. И пошла к себе. Это было достойно.

Я зверски убивал дни, потрошил их. Я пытался устроить себе искусственный день сурка. Сделать так, чтобы каждый мой день был аналогичен предыдущему. У меня был список из восемнадцати действий. С его помощью я намеревался привести свою жизнь в порядок, а себя — в нужное состояние духа, чтобы взаимодействовать с проклятым миром. Я придерживался списка. Проснувшись, дышал и смотрел в окно. Вставал с кровати. Шёл чистить зубы, думая о том, что больше не могу выдержать ни дня психоза, в котором провёл всю предыдущую жизнь, о том, что давно уже должен был навести порядок, но очень сильно мешал себе в этом. После чистки зубов опять смотрел в окно. Потому крутил четыре косяка, чтобы взять их на работу. Из остатков крутил ещё один мини-косячок и шобил перед выходом.

Иногда заходил в чайную «Кузен Дзен», которую открыл в нашем квадранте мой знакомый Никола Дао: жёлтые стены, колокольчики, мандалы, Ганеши. Мы пили травяной чай, и Дао, оглоушенный нирваной, сказал мне: Я пришёл к спокойствию, и мне до того заебись, я могу просто смотреть на природу, и всё. Я ответил: «Я могу сказать по этому поводу всё, что угодно. Так что промолчу».

Смакуя осеннюю сансару, я думал: Смотри, Никола, смотри и кайфуй, пока можешь, ведь это продлится недолго. Всё будет происходить в любом случае. Можно провести эксперимент. Уехать в любой город. Вот хотя бы в Самару. Отключить интернет, неделями сидеть дома. Пусть. Всё равно что-то с тобой начнёт происходить. Ты куда-то выйдешь. Кто-то влетит в твоё окно. Я ведь издевался над собой подобным же образом. В награду за это я понял, что самое большое наказание для меня и всего человечества — это потеря действенности. Когда ты говоришь себе: «Мне не нравится то, что вокруг. Но я ничего не буду делать, пока не начнёт происходить что-то, что мне нравится», — это ты себя наказал. Это отлив. А приливом должен стать ты сам.

Почему я пил и курил? Я так путешествовал. Когда меня не устраивало то, что было вокруг, я начинал пить и залегал на дно, как субмарина. А когда всплывал, всё уже было иначе. Иногда я всплывал в другом городе. И у меня были в нём какие-то знакомые, какие-то дела, в том числе интересные. У меня были перспективы. Тогда я переставал пить и начинал делать вещи.

Когда приходишь к нулю, то понимаешь: всё не имеет значения. Тогда и начинаешь выполнять правильные действия. Ведь ты уже не заложник ситуации. Всё одновременно прекрасно и ужасно. Всегда, у всех в истории. Если тебе кажется, что всё прекрасно, ты чего-то не видишь. Если кажется, что всё ужасно, ты всё ещё чего-то не видишь. Ты можешь попытаться сбежать в позитив, но тогда не увидишь обратную сторону, не заметишь, как она сожрёт тебя. Ты должен брать в расчёт всё.

Какие инструменты нужно иметь в руках, чтобы включить это состояние и начать что-то делать? Необходимо создать персонажа. Он будет участвовать в геймплее. Но сам ты не персонаж. Когда ты читаешь хорошо сделанную книгу, ты отождествляешься с персонажем. Но со своим героем в жизни надо растождествиться. Ты не персонаж. Ты игрок, читатель, зритель.

Что самое главное? Ничто, блядь!

Генри Миллер писал о том, что человек готов заплатить круглую сумму, чтобы почувствовать что-то высокое и мимолётное от искусства, краешком ладони прикоснуться к чему-то потустороннему. Он заплатит за книгу, билет на концерт или выставку. Сделает это вместо того, чтобы самому постоянно быть в этом возвышенном состоянии и делиться им с другими. Вместо того, чтобы быть игроком, а не персонажем игры.

Я с детства говорил: мы поколение, которое будет сидеть на пригорке и смотреть, как полыхает город. Но этого не происходит. Потому что хватает людей, на которых всё держится. У системы есть чёткая регуляция. Пусть кто-то остаётся NPC — игроков всегда будет достаточно.

Ты программист, который создал игру и, заигравшись, позабыл, что он программист.

Ты Эрик Берн, который забыл, что «Я в игры не играю» — это тоже игра.

Герман Гессе писал, что, когда сущности оказываются в бесконечности и время не имеет значения, единственное, что могут делать мертвецы — это смеяться. И действительно, что ещё делать в бесконечности, кроме как угорать. Ну или танцевать.

Жадный и недальновидный правитель заберёт себе всю власть, тем лишив её большинства игроков и дав им причину у него эту власть отнять. Мудрый правитель возьмёт себе столько власти, сколько необходимо для оптимального развития государства, но часть её распределит так, чтобы другие игроки могли самореализоваться. Если держать власть слишком долго и не передавать её дальше, то, когда правитель умрёт, начнётся кровавая битва за престол. Выборы — спектакль. Власть передают, и передают всегда по-разному. Ельцин залез на танк? Залез в том состоянии, в котором я не мог выбраться из ванны? Серьёзно? Я думаю, его хорошенько подсадили.

Опасно. Но игра должна быть опасной, чтобы оставаться интересной. В ней должны убивать с одного выстрела, прямо как в 'Hotline Miami'. И вокруг эти мужики в хороших пиджаках и с флёром девяностых. Априори голодные ебальники, которые держат мир за жабры и берут от него всё, что захотят. Выглядит как секта. Секта, которая строит города будущего и делает инсталляции в нексусе Москвы. Видеоигры, кислота и сектантство. Что может быть интереснее? Да что угодно. Кому-то дельтаплан, кому-то манекены, кому-то бухгалтерские учёты.

Илона Маска, ещё до того как он слетел с катушек, спросили, с какой вероятностью та реальность, в которой мы находимся, основная. Он сказал: Вероятность того, что мы там, где мы есть, и мы то, чем являемся, крайне мала. Что бы это ни значило, я в деле.

Мара была на работе. В её ожидании я вертел косяки с травой и камнем. Когда Мара пришла, мы закинулись марками и покурили. Мы весело проводили время. Вдвоём мы с Марой любили кислоту вчетверо сильнее, чем поодиночке. Наш совместный быт немало пошатнул юность наших психик.

Когда меня стало переть, я сел играть в 'Hotline Miami 2' — она только вышла. Вскоре у меня закончился табак, а мне необходимо было покурить. Я стал собирать по всему дому мелочь, как в 'Disco Elysium'. Набрал хорошую жменю. Спустился с ней в магазин «Продукты 24». По взглядам очереди и кассира сразу понял, что от меня веет опасностью — через гангста-вайб, вынесенный из 'Hotline Miami 2'. Я понял, что мне можно без очереди. Меня действительно пропустили — или мне так показалось. Я посмотрел кассиру в глаза и сказал: Мне самые дешёвые сигареты, пожалуйста. Протянул кулак и высыпал в блюдце кучу мелочи. Кассир не стал её считать. Не отводя от меня глаз, он наощупь вытащил какую-то пачку сигарет и сунул мне. Я вышел из магазина победителем и отправился писать историю.