Сегамегадрайв

VI. Гнездо

так или почти так звучала композиция, которую слушал в моём детстве батёк, не знаю, почему я её вспомнил.

В центре Петербурга я вдруг столкнулся со своей знакомой поэтессой из Нижнего Новгорода — Полиной Болью. Боль шла на какой-то квартирник, и я обнаружил себя идущим с ней. Мы оказались в большой коммуналке на Литейном проспекте. На входе нас спросили, кто нас позвал. Мы сказали: Ну вроде позвал кто-то. Почему-то нас пустили, сказали: Ну заваливайте, чувствуйте себя как где хотите.

Местечко было лепное. В большой комнате расположились слушатели, перед ними стоял парень с голым торсом и в кокошнике и читал стихи под музыку порносаксофона. Я запомнил первую строчку, которую он произнёс: Как известно, большинство мужчин — пидоры…

Стихи были полная муть, а вот местечко интересное. На следующий день я вернулся туда с разведывательным ящиком пива. Это был коливинг «Гнездо».

Гнездо было суть червоточина, завихрение подпространственного континуума. Там обитали исключительно внеструктурные дикорастущие сущности, не готовые к любым проявлениям режимно-парникового социума. И всё это — прямо по соседству от центрального управления ФБС[9].

Гнездо свил Митя Голдфингер, меценат нашего времени, страшно умный человек, два высших образования: шахматист-ядерщик. У Голдфингера был хороший хостел на Невском проспекте, который давал стабильный доход. Поэтому Голдфингер придумал новый проект — Гнездо. Соавтором был Ваня Безнаказов, талантливый скульптор, у которого в Гнезде были жильё и мастерская — в одном помещении.

Мы договорились с Голдфингером, что я сделаю в Гнезде пробное мероприятие. Я устроил поэтический вечер в честь королевской сонаты «Охота на тигра» Ильи Сельвинского. Оно привлекло максимально разнородный сгусток людей и имело успех. Мы решили продолжить.

У меня было уже достаточно опыта, чтобы иметь метод: как сделать мероприятие, привлечь участников, поставить бар. Одна и та же комбинаторика на разных площадках, хотя с каждым разом всё интереснее. Но в Гнезде это было на порядок безумнее, потому что теперь я не только делал там мероприятия, но и жил. Нас было двадцать поехавших. И каждый — самый поехавший, раз живёт с остальными девятнадцатью.

Помню Айдын из Тувы, которая поддерживала в нас жизнь тем, что постоянно делала нам чай, готовила еду и мотивировала курнуть. Ещё была Ольга Вминаева, дама за сорок, которая прошла обряд посвящения в индийском клане — йог и массажист с тысячей глаз на ногах. Ты понимаешь это, когда она касается тебя ногами. Когда при ножном массаже лица твоя лопатка вдруг резко уходит вправо, ты осознаёшь, что вообще не знал, как устроено твоё собственное тело. Была Женя — выросшая в детском доме лесбиянка с густо зататуированным лицом. Супербрутал, как будто родом из Омска. Женя была стилистом и умела красть в секондах топовейшие вещи. Она просто выходила из дому и возвращалась с такими вещами, которые сам ты в секондах даже не найдёшь. А она их не просто находила, но ещё и тихой сапой приватизировала. Благодаря Жене я ходил исключительно в краденых брендовых шмотках.

Голдфингер поставил мне очень простую задачу: делать искусство и пинать других, чтобы они его делали. Многие гнездовые жили как тараканы: выполняли свой минимум и считали, что этого достаточно. Я стал их напрягать. Им пришлось шевелиться. Им это не нравилось. Площадка Гнезда стоила под сто пятьдесят кусков в месяц. Кто мог платить за жильё, платили. Я не платил. Я не имел к деньгам вообще никакого отношения.

Выдающийся ум Голдфингера не мешал ему дико угорать. Он жёстко торчал, но продолжал финансировать проект. В Гнезде жили люди, которые вообще ничего не делали. Сюда наезжали все фрики страны. Когда заселялся кто-то новый, я первые три дня с ним даже не здоровался. Потому что знал: шансы, что на второй день он съедет в ужасе, крайне высоки. Вход только для сумасшедших, как у Гессе. Самому мне выделили койку в общей комнате на восемь кроватей. Я мог там жить, пока делал мероприятия. И я делал максимально странные экспериментальные встречи. Где-то там я впервые учуял пришествие PSYNA. Но о ней позже, ибо PSYNA не терпит суеты.

Параллельно я был разнорабочим в Музыкальном училище на Петроградке. У меня там была мастерская со всеми инструментами и большим столом. Большую часть времени я ничего не делал: подай-принеси, смени воду в кулерах, включи мультимедийную доску преподавателю, он сам уже не может. Ещё я иногда доставлял письма, катаясь с ними на доске.

В какой-то момент я стал приезжать на работу на час позже. При этом даже не входил в училище, а садился в кафе поблизости и был там часов до двенадцати. Неужели никто не позвонит и не скажет, что делать? Не звонят. Хороший день. Но бывали и рабские периоды. Однажды мне пришлось разобрать до самого бетона все стены на одной из лестниц. Я вынес под тридцать мешков собственноручно отбитой штукатурки.

Электриком в музучилище был Гус из группы «Команчи», зычный внебрачный сын грома. Мы с ним помогали делать выпускной — концерт закрытия сезона. У меня в тот день было опаснейшее похмелье. Частицы света давили на меня как чугунные гири. Перегаром я мог сдувать лак с ногтей. Мы с Гусом таскали стулья, выставляли пюпитры. В определённый момент мы должны были выкатить в авангард сцены дорогущий рояль. Это было очень важно. Под две тысячи человек аплодировали, пока мы с Гусом катили рояль, а на фоне сто девственниц пели госпел. Меня и без того страшно тошнило, а сценическое волнение довело меня до апогея тошноты. До сих пор считаю чудом то, что я не блеванул в этот рояль. Только мистические сверхсилы могли помочь мне донести блевотину до кулис. Гус придержал мне волосы, пока я блевал в ведро, а поющие девстенницы, видевшие это, силились продолжить исполнять на серьёзных щах, сдерживая хохот и отвращение.

Вскоре мероприятия училища нам с Гусом надоели, и мы решили делать собственные кроссплатформенные события. Мы планировали их у меня в мастерской — под лестницей училища. Стали тихо заимствовать световое оборудование. Я внаглую проходил на сцену прямо во время репетиции, откручивал софиты, брал проекторы. С мраморным лицом, у всех на виду, чтобы они думали, что это происходит для каких-то внутренних нужд. Никто и предположить не мог, что мы с Гусом увозим аппаратуру на арендованной газели, чтобы сделать кроссформат в каком-нибудь там Гнезде.

Оседлавшие смерть, мы с ноги распахивали врата угара. В Гнезде было много залов и комнат, и мы делали в каждом помещении свою атмосферу. В одном били татуировки, в другом читали стихи, в третьем играли музыку, в других комнатах были выставка, квартирник, вечеринка, чилаут и комната бесконечности, где можно было под диджей-сет играть с аналоговыми камерой и монитором — делать вокруг себя фракталы. Особой популярностью пользовался мастер-класс скульптора Безнаказова.

Безнаказов заливал женские груди воском, потом заливал полученные формы гипсом, а когда гипс застывал, то отдавал груди нескольким художникам на роспись. Поразительно — невыспавшийся алкаш, к которому в комнату пачками идут девахи и добровольно раздеваются. Художники расписали в ту ночь бессчётное количество твёрдых белых персей.

Среди гостей мастерской был Ранорадский, кандидат в депутаты округа. В тот день президентом снова выбрали Вдалимира Паутина, и я по этому случаю с криками «Россия!» бил Ранорадского по жопе, пока ему по спине ходили голыми ногами, а он, хохоча, махал веером на чьи-то голые сиськи — и всё это в прямом эфире Гнезда в какой-то тогда ещё не запрещённой соцсети.

С Ранорадским завалил ещё тип, холёный такой, в рубашке со стоечкой. Когда мы остались с ним наедине в курилке, выяснилось, что он фэбээсник. Представился агентом Геймовером и начал мне зачислять: Ты, Нагой, кое-кого знаешь, кто делает видеоигру, которая должна превзойти все остальные игры. Ну понятно, думаю, Землемер выбил страйк, а как он так далеко зашёл, что им заинтересовались в ФБС, хотя ещё и игры никакой нет, — это, конечно, вопрос философский. Геймовер в крайне непринуждённой и дружественной манере, даже чуть нарочито демонстрируя теплоту и мощь своего федерального сердца, рассказал, что действительно с концептом такой игры у департамента обслуживания реальности ФБС есть проблемки — более того, концепт этот придумал не Землемер. Вернее, не только лишь Землемер. Этот концепт вообще постоянно выскакивает там и здесь, как чёрт из табакерки. И никто, сказал Геймовер, ни в коем случае не должен сделать такую игру без их присмотра, для осуществления которого, между прочим, сформировано целое отдельное ведомство, поскольку это вопрос, по самой крохотной мере, национальной безопастности.

Я попытался выяснить, что такого страшного в этой игре, но толком мне Геймовер ничего не объяснил, ограничившись поговоркой о крепком сне при малых знаниях. И сказал, что мне следует передать моему дружку (то есть Землемеру), что ему лучше выйти с Геймовером на контакт, потому что иначе он может и простудиться или, например, схватить коклюш. Я спросил: Это приказ? Геймовер ответил: Нет, это просьба, которую необходимо обязательно выполнить. Мы же, мол, по-дружески, без официальных визитов в пять утра. Я сказал, что передам его слова Землемеру при случае, хотя видимся мы довольно редко, а сетевых контактов с ним я не поддерживаю. Геймовер неохотно этим удовлетворился и вернулся к Ранорадскому праздновать успешное завершение выборов в окружении голых сисечек.

Немыслимо, но первое же наше с Гусом крупное событие вышло в плюс. Публика была в восторге. И я видел, что художникам нравится со мной работать. Самое приятное, что я слышал от художников и техников: Я готов сам платить, чтобы этим заниматься.

Всё завертелось. Мы привозили на гастроли музыкантов из Нижнего Новгорода. У меня откуда-то было много колёс. Я раздавал их каждому встречному. Когда всё работало как надо, закидывался сам и шёл на вечеринку.

Выступали «Папики», новая рок-группа Крэка Лежалого с программой «Иисус берётся за дробовик». Голдфингер там играл на бариках. Одиннадцать вечера. Окна Гнезда распахнуты, во двор-колодец извергается бешеная джаз-рок-липосакция.

Потом кинопоказ. Замастырен и взорван огромный, как трубка мира, косяк. Кто-то предлагает его мне. Я говорю: Давайте сперва проектор включим, а то потом не справимся. Включили. Запустили «Беспечного ездока». Все обкурены в лохмотья и чалятся в надувном бассейне с шариками. Кто-то открывает дверь, и входят менты — о, их лица надо было видеть.

Менты не знали, что в Гнезде, если резко распахнуть дверь, она задевает выключатель, и везде зажигается свет. Поэтому менты распахнули дверь резко, и везде зажёгся свет. Диджей закрылся от внезапного света рукой и сделал погромче — так он выражал желание, чтобы свет погасили. Но свет не погасили. Когда диджей убрал руку, перед ним уже стоял мент, выражая желание, чтобы тот выключил музыку.

Наступившую сценическую тишину колышет разрозненный возмущённо-мазанный гомон. Кто-то за баром по-быстрому снимает ценники. Вторженцев трое, у них экскурсия в страну чудес. Они заходят в каждую комнату, смотрят, что там происходит, и глаза их всё больше лезут на фуражки. Легавые в зазеркалье, в царстве людей-картин.

Стоит ли упоминать, что меня в это время хуярит как суку. И мне нет покоя, ведь я взял световое оборудование в музыкальном училище, и сейчас наступило время его где-нибудь спрятать, что я и пытаюсь делать.

Оказалось, менты пришли, так как в ходе концерта «Папиков» им позвонили около двадцати наших соседей по дому. Голдфингера вызвали в суд. Он не пошёл, и на этом всё закончилось. Спасибо, что хоть Роскультнадзор не вызвали, иначе нас живенько бы занесли в госреестры как секту патриархалов-моносексуалистов, отрицающих ход времени.

«Нельзя изменить мир за три месяца. Тем более что осталось два», — сказал мне как-то Голдфингер. Мы с ним сдружились. Пили как черти. Я на этих пьянках отвечал за Ницше. Мы несли тяжёлую ношу. Голдфингер всегда меня поддерживал, что бы ни взбрело в мою бесноватую голову. Мы построили в Гнезде второй этаж, поставили там кофейню и назвали это место «Дупло». У меня снова был дом на дереве. В Дупле были кофемашина, холодильник с пивом, машинка для самокруток. До полудня пьёшь кофе, затем пиво и весь день куришь самокрутки. К выходным делаешь мероприятие — значит, будут девки.

В очередной раз, когда кто-то съехал из отдельной комнаты, я взял и, никого не спрашивая, переехал туда из восьмиместного люкса. Никто мне ничего не сказал. В моей новой комнате было всего три предмета: сложенная из пяти матрасов кровать, телевизор, который я забрал с кухни, потому что его всё равно никто не смотрел, и PlayStation. Ещё в углу был огромный камин под защитой ЮНЕСКО. Я чувствовал себя персонажем GTA: начал с лоха и уверенно поднимался вверх.

Мероприятия собирали всё больше людей. Я предлагал что-нибудь, и все соглашались. Я люто бухал. После каждого вечера поэзии юношествовал какую-нибудь очередную звезданутую поэтессу. Я делал это, чтобы преодолеть страх, ведь я боюсь ебанутых женщин. Поэты тщатся найти выход из своего безумия через стихи. У кого-то даже получается. Сколько раз я это видел: ходит поэт и ищет, где бы ему взбунтоваться по-чёрному. В Гнезде я разочаровался в стихах в целом. Среди выступавших я видел от силы десять процентов тех, кто действительно занимается поэзией. Остальные неумело выёбывались. На последних вечерах поэзии я просто обхуяривался и кричал на поэтов, как только они заканчивали свои выступления: «Зачем?!.. Чего ради?!..» Ел варёную картошку, запивал её коньяком и орал инвективы. Как говаривал Гроб: Мы, криэйторы, народ простой.

Был вечер поэзии, посвящённый Вольтеру. Перформансы, читка. Опредмечивается педоморфная миловидная поэтесса Дикая Слива, на её майке надпись «Пожелай меня, Боже». Она выходит и читает:

Послушав стихи Дикой Сливы, я сказал ей: Ты прошла краш-тест, результат — я твой краш.

Она была слегка на массе, и это был мой первый секс с пухлой малышкой. На самом деле это очень приятно. Как будто ебёшь облачка. Я видел, как мои друзья встречаются с пухлыми девахами, и не понимал их, а тогда понял. Естественно, Дикая Слива, как большинство поэтов, оказалась наглухо ебанутой.

Мы вышли с джема в «Юнион-баре»: я, Дикая Слива и мой сосед Аркадий. Это был пятый бар за вечер, так что мы с Аркадием и Дикой Сливой были уже довольно нарядными. Дикая Слива едва стояла на ногах, а мы с Аркадием — на досках. Мы несли с собой бутылку джина и флакон бурбона. Ехать до Гнезда было всего-то километр. Однако в дороге Дикую Сливу начало перекрывать, и довольно жёстко. Она начала орать на весь Литейный не хуже Лоры Палмер.

Аркадий от её криков упал с доски и поймал бледного. Мы с Дикой Сливой стояли над Аркадием, он сидел, уронив голову между колен, Дикая Слива не прекращала орать. Аркадий поднял голову и из последних сил выдавил: Родная, молю, сдави ты ебало наконец, или я тут сейчас сдохну. Это её успокоило — ненадолго.

Мы вернулись в Гнездо и уложили измождённого Аркадия спать. Мы с Дикой Сливой угнездились у меня в комнате, и она устроила второе отделение концерта. Стены тонкие, в квартире двадцать человек, уже четыре двадцать утра или какое-то другое грязное время. И она верещит, верещит, верещит… Дверь комнаты трясётся и гремит так, будто в неё колотят уже человек семь. Я пытаюсь успокоить Дикую Сливу, ничего не выходит — даже когда я угрожаю насильно сделать ей ребёнка. Тогда я впускаю соседей: Попробуйте сами. У них тоже ничего не выходит. Повинившись, они разбредаются.

В ту ночь я понял, что у мужчин и женщин есть игра. Когда женщина нахуяривается в хлам, и ты ей что-то говоришь, и она вообще не слышит, пора начать игру. Я стал разговаривать с Дикой Сливой максимально жёстко. Говорить иначе было всё равно что кричать в стену. Я кричал: Заткнись, или, клянусь, я продам тебя в шлюхство! Я кричал: Завали ебало, или я его тебе сейчас сломаю! Никогда в жизни я ни с кем не разговаривал так грубо, как с ней тогда. Но — даже это не помогло. Мне пришлось выгнать Дикую Сливу на улицу. Она стояла под моим окном и звонила мне. Я взял трубку и сказал: «Стоишь внизу? Вот и стой. Иначе я спущусь и раскрошу тебе челюсть».

В итоге я спустился. Но не чтобы раскрошить ей челюсть, а чтобы проводить домой, так как она наконец успокоилась. Пока я провожал Дикую Сливу, она успела обоссать моё любимое здание на Литейном — особняк Бэтмэна на пересечении с Белинским. Просто остановилась, присела, испражнилась на фундамент и пошла дальше. А я постоял ещё немного, глядя ей вслед, и пошёл назад в Гнездо. Вопрос, который занимал меня в те минуты, был примерно таким: Если уринотерапия помогает от всех болезней, то почему не от болезней уретры?

Бывало, курьер, приносивший в наше конфетное царство еду, пытался выяснить, жителям какой из пятнадцати комнат эта еда предназначается. Чья это пицца? Всех спросили, никто не признаётся. Я начинаю видеть страх в глазах доносчика еды. Он пробыл здесь уже слишком долго, чтобы ему не начало казаться, что он пришёл в старейший в городе притон неоново-химического разврата. Он робко произносит: Это заказ для Нагого. «Маргарита» из Pizz-Dezz с сырными бортиками. На коробке написано: 'I’m so sorry'. И я задумался: почему так? Почему, когда ты нежен и внимателен с женщиной, между вами ничего хорошего потом не происходит? А когда ты грозишь сломать ей челюсть, на следующий день тебе приносят от неё пиццу? Где наше общество, прикрываясь могучим и веским «Мы», свернуло не туда?

Мы тусили с Дикой Сливой. Я был в запое, она была поэтессой, зарабатывала вебкамом и жила в коммуналке где-то на Фонтанке. Я приходил к ней с бутылкой джина или виски. Она спрашивала, какой цвет волос я хочу сегодня. Я выбирал один из её париков. Дикая Слива надевала его и делала мне образцовый минет, её абоненты наблюдали и донатили.

Однажды я проторчал у Дикой Сливы двое суток и понял, что больше не выдержу. Нужно было ехать в Гнездо. Я вызвал такси, оно быстро приехало, но я не помнил, как выйти на улицу через лабиринты коммуналки и дворов-колодцев, поэтому взял и прыгнул из окна. Это был второй этаж. Я знатно отбил пятки.

Очередной Новый год стал для меня неожиданностью — ведь недавно был прошлый. Тогда я и начал впервые догадываться о свойственной моему восприятию нелинейности хроноса.

Мерилом успешного события для меня было то, когда люди в конце не уходили, а ложились на пол и спали — это значило, что им было достаточно уютно и они не хотели домой. В тот Новый год по итогу всех празднеств я открыл дверь в подсобку — маленькое помещение, заваленное хламом. А там лежит один из оливьедов, свернувшись, как червь, и лицом в пол задаёт храповицкого.

На каждом мероприятии в Гнезде царило сплошное фи-фи-фа-фа: А я знаю таких-то людей, а эта режиссёр моя хорошая подруга… Какая-нибудь залётная девка из балета втирает тебе некие имена, которые ты якобы должен знать. Я никогда не делал вид, что знаю. Не понимал зачем. Мне не нужно было, чтобы кто-то думал, что я кого-то знаю. Я просто шёл по Литейному с варёной картофелиной в одной руке и рюмкой коньяка в другой. Я шёл как Робин Гуд, стреляя у богатых сиги и раздавая их бедным, шёл, избивая брусчатку подошвами. Мы с чуваками направлялись на гаргулья-челлендж: необходимо было залезть на любую высотную конструкцию и сесть там, как гаргулья. Я забирался в разные труднодоступные места, откуда потом очень трудно слезть, даже будучи трезвым как младенец.

На этот раз в одном из дворов мне попалось шикарное крыльцо, увенчанное высоким козырьком. Я стал забираться на козырёк по литой опоре, но элемент, за который я ухватился, оторвался и вместе со мной полетел вниз. Чуваки поймали меня и поставили на землю. Тут же прогрузились суперквадратные возрастные мужчина и женщина, стали кричать: Да мы тебя сейчас здесь в бетон закатаем! Я сказал: Мы во дворе, тут только лужайка и асфальт, здесь нет бетона. В ходе словесной перепалки мужчина не выдержал и ударил меня в лицо. Я принял боевую стойку и завопил: Ну-ка иди сюда! Он ударил мне в лицо ещё раз. Я был просто в кашу. Я вскричал: Давай ещё! Он добавил хороший джеб. Нас растащили, и меня увели.

Потом мне рассказали, что этому мужчине было очень стыдно. Я считаю, стыд делает людей лучше. Он помогает пересилить в себе пагубные желания. Жаль, самому мне никогда не было стыдно. А если и было, то лишь как Артюру Рембо.

Мы делали события с Мованом. Он играл на флейте и крутил свои фильмы. Я просто выёбывался. Мы делали это в богатых местах. Делали в бедных местах. Нам платили деньгами, травой, коксом, марками. Нас это устраивало. Это было богемно. Либо у тебя есть деньги, либо у тебя их нет. Либо ты пьёшь коктейли, скучая в хорошем баре, либо стоишь с перуанецем в «Спаре» на Литейном и считаешь мелочь, чтобы купить еду. Вы играете, у кого больше мелочи. Ты победил. Вы берёте на все два доширака и идёте их есть, закусывая кислым.

Иногда к нам присоединялся Аркадий. То злосчастное утро, когда мы с ним взяли в руки микрофоны и пластинки с музыкой Чайковского, определило нас и наше будущее. И имя этому будущему было PSYNA. Я тогда ещё не понимал до конца, что такое PSYNA, но был в ней уверен. Всё остальное может исчезнуть. Тебя могут уволить с работы, тебе могут перестать обламываться выступления и проекты. Ты можешь сдизморалиться, превратиться в копа, у которого началась боязнь оружия. Такое может произойти с каждым, в любой сфере. Но PSYNA останется. PSYNA не может быть правильной или неправильной, она всегда случается, когда должна случиться, именно так, как должна.

PSYNA была всегда. Она не всегда называлась PSYNA — это я её так назвал, поскольку обитаю в дозволенных человеку рамках языка, где без понятий ты никчёмен. За понятием PSYNA стоит то, что выбрало меня его транслятором в новое время. PSYNA постучала когтистой лапой в двери моей души, снизошла на меня концепцией, и я выпустил её в мир в лучшей из форм, которые были мне доступны — в форме интермедиального публичного телерадиособытия. До этого PSYNA шла в тех измерениях, для восприятия которых у большинства людей недостаёт врождённых органов чувств. Я стал её безжалостным медиумом.

Мы с Мованом возвращались со съёмок на Конюшенной площади — снимали перформанс для парикмахерской «Санта-Барберы». Зашли в «Спар», купили еды. Принесли её на кухню Гнезда. Там сидела незнакомая строго одетая девушка статуарной красоты. Я ничему не удивлялся. Я просто сказал ей: Сырники будешь? Она сказала: Буду. Мы стали пить чай. Её звали Амалия Михайловна. Я сразу же страшно влюбился.

Как Амалию Михайловну занесло в Гнездо — одна из величайших загадок вселенной. В ней чувствовался класс. Она преподавала историю в школе. Рядом со мной Амалию Михайловну удерживала жажда безумия, подспудно доходящая до предела в каждом чрезмерно приличном и системном человеке. Я делал всё, что мог, для удовлетворения этой жажды. Не прошло и месяца с нашего знакомства, как мы с Амалией Михайловной, будучи в канонической дозе высокоактивных препаратов, выбрили друг другу головы наголо. В школе её после этого обязали носить парик. Амалия Михайловна однажды сказала мне: А ведь газообразное, жидкое и твёрдое — это же подумал, сказал и записал. Я это записал.

Не без участия всезнающей Амалии Михайловны я занимался тем, что находил в мировой истории концепции новых мероприятий. Мы отматывали историю на сто, двести, тысячу лет назад. Потом я приходил к Гусу, мы с ним обсуждали это, ели борщ и шли среди ночи кататься на досках.

Я ездил дьявольски быстро. Проезжал километров двадцать в день. Есть маршрут, на котором меня четырежды сбивали машины. Один раз я летел с горы в припаркованный автомобиль. Я пытался затормозить, но понял, что уже не успею, поэтому спрыгнул с доски. Доска влетела в шину автомобиля и отрикошетила мне в лоб — я потерял сознание и видел Дон Кихотов, штурмующих ветряки с плазмомётами.

Мы с Гусом катались по Васильевскому острову, передавая друг другу косячок и развивая идеи. Наши лимбические системы были на злом расслабоне и потому работали на полную. У нас было очень много созидательной энергии. Мы понимали, что главное — друг друга не останавливать. Идея? Да, давайте сделаем это, давайте умрём, но сделаем, давайте уничтожим себя во имя этого.

Августовским днём 79 года нашей эры извержение Везувия уничтожило три острова. Жители Помпеи старались уплыть. Они не знали, как работает извержение вулкана. Ты выходишь в море и думаешь, что спасся. Но вскоре умираешь в кипящей воде. Разве что слегка позже остальных.

Был август, и мы сделали мероприятие «Везувий». Семнадцатичасовая программа, посвящённая экологии. Голицын-лофт, дом, где когда-то заперли Пушкина и он написал оду «Вольность». Пушкин кое-что знал о контролируемом безумии. Или, как он его называл, иноумии: ум путешествует в грёзы, но ты держишь его на поводке.

Я позвал на «Везувий» двадцать музыкальных групп. Никто не останавливал меня, и это было проблемой. Все соглашались на всё, что я предлагал, не оценивая. Никто не говорил: Давайте перестанем рвать жопу. А мне временами этих слов не хватало.

Я хотел, чтобы у нас было много растений. Мы собрали все растения со всех этажей лофта. Мне было мало. Мы с Гусом раздобыли серые комбинезоны, арендовали «Газель», секатор, лестницу и поехали на Петроградку. Мы искали места, где стены были обтянуты зелёным плющом. Мы срезáли плющ и грузили в Газель. Возрастной мужчина с собакой поинтересовался: Зачем вы это делаете? Гус сказал: Тут будут вешать камеру, поэтому необходимо убрать плющ. Это подействовало.

Всё, что мы делали, было очень сложно. Повесить картины и поставить диджея каждый может. В любой коммуналке, на любой площадке. А мы тратили сотни тысяч на детали: например, чтобы нам сделали выпуклые зеркала, в которых рассеиваются динамические лазеры. Мы сделали большую голограмму, которая реагировала на звук музыки и создавала визуальную аранжировку. Самым дорогим артистом был Мован. Он отыграл за билет до Берлина. И уехал в Берлин.

«Везувий» имел оглушительный успех. При этом мы ушли в минус на двести пятьдесят тысяч. Прилюдно обосраться — ценнейший опыт. Это необходимо. Я для этого практиковал самообман. Делал что-то новое и думал: если усрусь, это будет выгодно. Лучше обосраться в начале пути, чем в середине или в конце. Сначала болевой опыт, потом всё остальное. Боль — золото. Базис превосходства.

Мы делали безумно сложные тусовки. Зачем? По-другому у нас не получалось. Однажды половину гостей из Голицын-лофта увёз ОМОН, потому что мент подрался с гитаристом и вызывал подмогу. Когда мы со всеми оставшимися на свободе демонтировали и выгрузили четыре этажа реквизита в пять машин, я просто кончился.

После того мероприятия мы с Амалией Михайловной встретились в «ПирОГах» на Фонтанке — одном из немногих круглосуточных мест. Я заказал кофе. Кофе — единственное, чего я хотел после всего этого. Мне ответили, что кофе будет только через час. Это был финиш. Огромный камень, который я сгенерировал, в конце концов придавил меня. Я ничего больше не мог. Амалия Михайловна всё поняла и сказала бармену: Раз нет кофе, дайте светлого пива. Я сидел, пил это светлое пиво и чувствовал себя аутистом. Наконец я сказал Амалии Михайловне: С тобой я счастлив, как на похоронах врага.

Лишь Амалия Михайловна удерживала во мне любовь к жизни. Мы сидели в пустом баре, её прекрасное и строгое лицо сияло передо мной в бело-медовом свете лампы. В тёмном окне за её спиной промчалась машина легавых. Свет мигалки преломился в дифракционных решётках волос Амалии Михайловны, обратился в некий оптический звон, нимбоподобно обрамил её голову, замедлился и вспорхнул в системе зеркал бара сотнями бабочек цвета сапфира.

Через несколько дней мы с Амалией Михайловной были в Выборге на детском празднике её класса. Такой сеттинг она выбрала, чтобы сказать, что больше меня не любит. Фоном звучала детская песенка: «Вниз-вниз по лесенке…» или что-то в таком духе. И вот это было жестковато даже для меня. Высшее измерение — наиболее глубокая тьма. Любовь — это хардкор.

Той ночью на моей душе скреблись волки. Я пытался уснуть, а кто-то под окнами долго орал пьяным обезумевшим голосом на весь Литейный одно слово: «Почему?!.. Почему?!.. ПО-ЧЕ-МУ?!..» О эта обязательная шпионская драма твоей жизни — завораживает.

Амалия Михайловна бросила меня из-за моего поведения. У меня постоянно были вспышки депрессии, перевороты сознания, а это трудно выносить. В одни моменты я был заряжен и мне всё давалось само. В другие я просыпался утром и отправлял всё к чёрту на несколько дней. Никогда не чувствовал точки завершённости. Каждый раз делал многое ради одного вечера. Трудность была в том, что я начал понимать: события и не должны приносить больше денег, чем на них потрачено — иначе они перестают быть искусством. Чтобы заниматься искусством, нужно зарабатывать на чём-то другом.

Когда Амалия Михайловна ушла от меня, я начал сжигать блокноты, в которых писал. Рушил всё вокруг себя. Инстинкт самосохранения взял отпуск. Я много пил. 'Heavy Fuel' — каждый день как дешёвый вестерн.

Я сделал из этого расставания драму. Пытался вернуть Амалию Михайловну. Клялся ей в любви до гроба, совершал безумные поступки. Неважно, положительный это в итоге либо отрицательный опыт — это ярко, это на всю жизнь. Ты хоть что-то будешь помнить, когда будешь подыхать.

Но Амалия Михайловна не вернулась. А я понял, что страшно устал делать выставки художникам, которые не могут сами повесить картины, делать концерты музыкантам, которые не умеют сами подключать звук. Я понял, что начинаю перегорать. Точечным знаком, чтобы сменить обстановку, стал ковид.

В пандемию Голдфингер был вынужден продать свой хостел на Невском. Он подытожил, что за два года потратил на Гнездо четыре мульта. Голдфингер сказал обитателям Гнезда: Я больше не могу это тащить один, давайте что-то решать. Большинство ответили: Ты просто проебался и хуёво всё делаешь. И послали его подальше. Так закончилась ещё одна эпоха.

Мы с Голдфингером одновременно жёстко перегорели. Расставшись с Амалией Михайловной, я сутками заседал на кухне с гитарой и играл одну и ту же мелодию. Даже не мелодию — просто бренчал что-то на трёх струнах. Меня это успокаивало. А соседей раздражало. Соседи забирали у меня гитару и прятали её, но я её каждый раз находил и продолжал играть. Чувак, который жил через стенку от кухни, не выдержал, подошёл ко мне и начал шуметь. В конфликт живо включилось всё Гнездо. Голдфингер от греха подальше увёз меня в загородный дом в Лисьем Носу.

В Лисьем Носу мне понравилось. Я перечитывал черновики романа в недожжённых блокнотах. Ходил на берег залива, писал стихи, ел и спал — меня не касались тени прошлого. Но центра города всё же не хватало. С понедельника по среду я держался, а в четверг, как голодный пёс, срывался, прыгал на электричку и через сорок минут был уже в сердце Петербурга, где растрачивал накопленную энергию. Сливал её в мусорный бак — вместо того чтобы мстить у станка. Тратил все силы за два-три дня и побитой собакой возвращался в Лисий Нос зализывать ультрапохмелье и преодолевать надвигающийся абстинентный кошмар.