Сегамегадрайв

XIII. Как я стал Максимом

так пелось в любимой песне медиахудожника Вани Пасти. Мы хоронили Пасть тяжёлой от влаги осенью. Он жил в Питере и настолько там всех одолел, что его сослали в Москву. За каких-то полтора года он в ней превратился в непотребного бомжа и умер — от бухла с таблетками. Становилось ясно, что дальше похороны будут только чаще.

Отпевания Пасти выглядели как артхаус. Мертвец и семь разномастных людей, в большинстве друг другу неизвестных, — те из знакомых Пасти, кто случайно оказался в Москве, среди них и я. Тащил похороны батя его бывшей. И сама бывшая присутствовала. И нынешняя, рядом с которой Пасть и отдал концы. Отпели. Сожгли.

Время стало тугоплавким. Появневшая близость смерти помогла мне наконец-то научиться говорить «нет». Я разговаривал с заказчиками по-пацански. У нас был заказ от чуваков, которые делали музей коней на ВДНХ. С манежем: клоуны, животные, медведь против жирафа, что-то такое. Думаю, жираф задрал бы медведя. Но вернёмся в отдел коней.

Когда на нас вышли создатели музея коней, им уже нужно было сдавать проект. И у них всё было хорошо. Качественный современный интерактивный музей. Только одну последнюю инсталляцию они сделали как бык поссал. Как-то изначально не увидели, что делают хуйню, и поняли это только в последний момент. Обратились к нам за спасением. Говорят, денег очень мало, всего сто пятьдесят тысяч, можете сделать лучше?

Суть инсталляции следующая. Есть среднеполигональная имитация залитого солнцем поля. Вдалеке по полю бегают кони. Когда ты подходишь, то один из коней подбегает к тебе, и у тебя с ним случается фото. Но выполнено это очень топорно, с помощью хромакея. Выходит фото уровня тридцатилетней давности. Мы взялись улучшить.

Вспышка — и я в поле с конём. Мы убрали хромакей, поставили нормальную камеру, добавили света и стали обрабатывать всё это нейросетью (кстати, это всё сказки, что ИИ хочет нас уничтожить, на самом деле он любит нас и хочет выебать[17]). Конечно, это было всё ещё говно — но стало заметно лучше. Заказчики стали требовать, чтобы было ещё лучше. А лучше за сто пятьдесят тысяч сделать было невозможно. Нет бюджета — нет сюжета.

Я прихожу домой после тренировки, выхожу на созвон, подключается их главный. Страшно недовольный бугаина. Орёт как дышит. А я только что подтянулся тридцать раз, и он мне представляется изначально поверженным ублюдком, просто живой рекламой презервативов. Я спокойно говорю ему: «Мужчина, не нужно так со мной разговаривать. Мы не потерпим редукционизма. Если продолжите в том же духе, то мы просто закроем договор и больше не будем с вами работать».

Бугаина становится попроще. Наш техдир вдохновляется, пишет мне в личку: «Красавчик», — и тут же объясняет клиенту популярно, почему инсталляция выглядит именно так, как выглядит, и почему раньше было пиздец как хуёво, а теперь просто хуёво. Сделать из пиздец хуёво просто хуёво в Москве за сто пятьдесят тысяч — это уже большой успех.

В тот день я сказал всем непрофессионалам мира: «Пожрите говна, потому что главное — это любовь, уважение и добросовестность».

Всё постоянно перестаёт работать. Всё, что ты понял, к чему привык. Наша хрупкая заёрзанная реальность постоянно трансформируется. Иногда кажется, что ты всё понял, но это не так. Перед тобой всегда неизведанность. Очередная пропасть, в которую нужно шагнуть. Всё, что было хоть каким-то ориентиром, растворяется прямо в руках. Нужно формировать себя заново.

Я верю в то, что люди умирают намного чаще, чем раз в жизни, просто они этого не знают. Я умер за свою жизнь много раз. А в какой-то момент у меня наступила старость. Я ничего больше не хотел делать. Не хотел выходить из дома. Не было на всей земле чего-либо, что меня бы не заебало. Хотелось делать что-то охуенное, но для этого нужно было самому быть охуенным, а это сложно. Просто считать себя охуенным недостаточно, нужно постоянно себе доказывать, что ты охуенный — а себя не наебёшь.

Я пил три или четыре месяца кряду, мой неокортекс инволюционировал и жидчал, я превращался в исковерканную версию себя. Меня не узнавал Face ID. Я перечитывал «Степного волка» Гессе и устраивал неконтролируемые внутренние перформансы. Работал в баре. Договорился с барменом, чтобы он пробивал мне водку за сотку и делал с ней физз. Потому что пить водку девять часов подряд сложно. А физз с газировкой и ликёром — нормально.

Был злой рассвет, я подумал, что пора домой, рассчитался с барменом, он дал мне травы, я скурил её во дворе бара, и она меня обняла как нелюбимая женщина. Я приехал домой, взял первый выпуск газеты МИЛКО, обоссал его и облизал, снимая это на видео. Посмотрев его, редакция МИЛКО пришла в задумчивый неоплатонический восторг. Тебе не мерзко — это бухое исследование. Ты умозаключаешь: солёненькое, вот и всё. Собачья философия. Как у Диогена и киников. Да, перед смертью я увижу, как лижу обоссаный МИЛКО. Максимально стрёмно, но почему бы и нет. Чем ты старше, тем больше ценишь такие моменты — или хотя бы способен их помнить.

Одержимый всеми демонами, я стремил себя в бурое грядущее. Была ночь, и я приехал на Бекетова из Благо Наго, уже изрядно красивый, и достал из холодильника вино. Подумал, что будет отлично выпить холодного вина перед сном. Полез в шкаф, чтобы достать хрустальный бокал, потому что мне нравилось дома пить из хрусталя. Потерял равновесие и упал вместе с бокалом. Он сломался у меня в руках и разрезал мне руки. И тогда открылся портал в ад.

Все эти годы Сатана пытался завладеть моей душой через сонные параличи. Так мне казалось с детства. Но в действительности он брал меня измором. И тем вечером наконец взял. Я посмотрел на вылизанную, свежеотремонтированную постсоветскую хату батька. Всё было аккуратно и мертво, потому что никто этим не пользовался. А я не люблю, когда вокруг кладбище. Я подумал, что будет неплохо добавить в этот интерьер жизни, а заодно перестать держать всю свою кровь в теле. Я стал бить себе руку осколком хрусталя и брызгать повсюду кровью. Я залил кровью всю кухню и переместился в гостиную. Там я снимал со стен картины, клал их на пол и заливал кровью. Потом ванная. Там всё было светлое, поэтому хлестать кровью было ещё интереснее. Глядя в зеркало, я колол и резал себе грудь и хохотал, не узнавая себя. Выполнив этот проект, я вернулся в гостиную, чем-то перемотал руку, лёг на диван и прикрыл глаза.

В алой мгле квартиры, сидя в бабушкином кресле спиной ко мне, некто играет в «Сегу». На его экране пиксельный я: езжу на скейте, хватаю бутылочки и таблеточки, иногда падаю лицом в асфальт, а вот какую-то девку выеб, посыпались монетки. Мне понятно, кто в кресле. Это Велиал. Исходный зверь. Сатана. Я вижу над креслом его рога и чую его зловоние и доброту — ведь он играет с моей жизнью лишь из самых лучших побуждений: чтобы мне не было скучно и тоскливо, чтобы мне всегда было чем заняться. Ему это ничего не стоит.

Используя как топливо мою жизненную энергию, кресло с Сатаной начинает левитировать, а вся другая мебель — ездить в разные стороны по стенам. Кресло с Сатаной поворачивается ко мне, и я вижу его целиком: варёнораково красный, плечистый, скотоногий, в костюме-тройке с золотыми эполетами, а его лицо — это моё лицо, только очень маленькое относительно головы, обрамлённое толстоволосыми бакенбардами, длинными ушами и кручёными рогами, но что наиболее странно — у него одна большая ноздря вместо двух. Раздувая её, Сатана начинает вбирать меня, чтобы окончательно завладеть моей душой, и я не могу ничего с этим сделать — ещё немного, и тридцатисчемтолетний вопль моей жизни навечно стихнет.

От меня не остаётся уже почти ничего, когда из прихожей доносится утробное рычание, сотрясающее пол. В комнату врывается огромная чёрная собака о трёх головах — наподобие кане-корсо, только в человеческий рост. Её бычьи шеи одеты в ультрамариновые неоново-голографические ошейники с длинными шипами. Это PSYNA. PSYNA набрасывается на Сатану, валит его вместе с креслом, он падает на ковёр. Сатана в ярости. Он жестом поднимает в воздух телевизор и швыряет его в PSYNA, отбрасывая её к моему дивану. Я лежу без сил пошевелиться и наблюдаю, как они разносят квартиру батька. Наконец PSYNA вышвыривает Сатану в окно и прыгает вслед за ним.

Я открываю глаза. Я проснулся среди ночи от миазмов крови и дерьма, которыми пропитан диван подо мной. Это знатно приободряет. Раньше я думал, что боюсь запаха крови. Но когда я проснулся от коктейля запаха крови и фекалий (как догадался внимательный читатель, я обосрался во сне), о — вот это был реальный суперметалл!

Я начал подозревать, что ситуация вышла из-под контроля, и позвонил Доку. Была глубокая ночь, однако Док нашёл в себе мощь ответить на звонок. Я сказал: Док, я натворил хуйни, приезжай и заштопай меня.

Док ехал долго. Мне захотелось прилечь. И я прилёг — на сухой край дивана.

Снова проснулся от запаха дерьмовой крови, сдобренной домофонным звонком. Встал, пошёл к домофону, нажал на кнопку открытия двери подъезда, отпер дверь квартиры и потерял сознание.

Док привёл меня в чувства. Он стоял надо мной, я голый валялся в прихожей. В прихожей, кстати, было чисто, потому что её мне не хотелось поливать кровью. Потому что это же всего лишь прихожая, зачем на неё кровь тратить. Док осмотрел меня и сказал: «Ебать тебя в глаза, Нагой, тут просто так не заштопаешь».

Док — нейрохирург. Мы учились вместе с шестого класса. Я приносил в его жизнь веселье и траву. У нас с Доком была своя банда латиносов: я завербовал малолеток, чтобы они выполняли разные мелкие поручения. Например, держали нам определённые места в столовой. Они это делали, хотя ничего за это не получали. Просто тусили с нами, потому что мы были старшими и крутыми. Так это и работает: всё держится на респекте. Если в школе у вас не было банды, вы ничему там не научились.

Док был одним из немногих людей, с кем я продолжил общаться после школы. Остальные все превратились в какие-то лужи, а он нет. Когда Док учился на медицинском, я снимал квартиру недалеко от его мединститута, и он приходил ко мне после занятий. Мы накуривались и играли в 'Driver' на Xbox. Там нужно было уходить от ментов, а их машины появлялись от ударов молний в асфальт. Считаю, так должно быть и в реальной жизни.

Когда Док стал нейрохирургом, я перестал спрашивать у него, как дела. Потому что в ответ на этот вопрос он всегда показывал фотографии расчленёнки, вскрытых голов и всего в таком духе. Однако потом в этом проявился терапевтический момент. Когда я думал, что жизнь моя слишком тяжела и ужасна, я приходил к Доку в гости, мы курили на балконе, я смотрел на бивни дыма, посылаемые из его носа, и слушал, как проходит его жизнь. Как он зашивает бомжей. Как какая-нибудь восемнадцатилетняя дура медная залезла на капот движущейся машины, а потом её скальп намотало на колесо, и Док пришивал ей шевелюру обратно (хотя, как помнит внимательный читатель, и сам Док был на её месте как минимум единожды).

Я говорил: «Док, я буду наблюдать, как ты сойдёшь с ума. Ты работаешь на скотобойне. А на скотобойне официально можно работать максимум пять лет, потому что дальше уже едет крыша. Нельзя существовать в таких условиях». Однако наши врачи существуют. В России, чтобы подняться, если ты врач, тебе нужно брать часы в поликлиниках как дежурному врачу. И когда ты ночами зашиваешь тела, а к семи утра едешь в поликлинику, чтобы до четырёх часов дня что-то слушать, анализировать и говорить, а потом немного спишь и снова едешь зашивать тела, — то ты герой в ловушке. Ты пускаешь свою жизнь под откос ради жизней других.

Однажды мы с Доком пили в Благо Наго. Он засмотрелся на какую-то модную деваху. Он сказал: Пойду с ней познакомлюсь. Я ответил: Не смей ломать человеку жизнь. Док ответил: Я спас достаточно жизней, чтобы иметь право сломать одну. И я был с ним согласен, хотя и не был согласен.

Док сказал мне: «Штопать тебя здесь не вариант, надо ехать в больницу. Ты потерял много крови, вероятно, понадобится переливание». Док позвонил жене, она у него тоже врач. Посовещался с ней. Вызвал скорую. Эту часть помню особенно смутно, потому что у меня был пик кровавого похмелья. Я снова отключился.

Меня снова привели в чувства — теперь врачи скорой. Док ушёл прежде, чем они приехали, иначе утонул бы в бюрократии. Я рассказал врачам, что случилось. Сначала они хотели меня везти в дурдом, но увидели, что я сам оделся и собрал рюкзак, так что поняли, что я в адеквате. Меня погрузили в машину скорой помощи. Я говорил им: «У меня похмелье, я сейчас сдохну, помогите». Мне в задницу укололи какое-то снадобье, мне стало легче. Фельдшер оказался нормальный мужик. Любитель 'Gravity Falls'.

В больнице я пролежал часов восемь в какой-то проходной комнате. Рядом лежал мужик с половиной лица и тоже с похмельем. Он рассказал, что ему нельзя пить, а он пьёт. С возрастом он стал терять сознание от алкоголя. И вот снова налакался и где-то конкретно разложился.

Я думал: Нагой, как же так получается, ты сейчас даже не хочешь домой, ты хочешь оставаться в больнице, а если бы и хотел домой, то не смог бы встать, ведь каждый раз, когда ты пытаешься встать, ты блюёшь в выданный тебе специально для этого пакет, и уже несколько раз ты вызвал такси, но ты не можешь дойти до него, а значит, всё-таки хочешь домой, но едва ли попадёшь...

Врачи определили, что я потерял около литра крови. Нужно было делать переливание. Но мне его почему-то не сделали. Заштопали и выставили за дверь. Я решил снять номер в отеле и отлежаться там — подумал, что если приеду домой, то заблюю там всё поверх крови, потому что у крови отвратительный запах, особенно когда она смешана с говном. Номер, который я снял, оказался в мансарде. Лифта не было, и я поднимался туда пешком часа полтора. Рухнув на кровать, я позвонил Соне и рассказал о случившемся — без подробностей. Соня приехала и привезла мне еды. Мне пришлось рассказать ей больше. Соня держалась молодцом, не знаю, что бы я тогда делал без неё. Успокаивало лишь то, что батёк точно не зайдёт домой — он на смене трое суток.

Как только я об этом подумал, мне позвонил батёк. У него были вопросы. Оказалось, мой двоюродный брат Рома был рядом и решил зайти посмотреть новый ремонт батька. У Ромы был ключ. Он позвонил в домофон, ему не открыли, он зашёл сам и попал в сеттинг хоррор-фильма. Позвонил батьку и непрерывающимся криком описал ему, что стало с квартирой. Я сказал батьку, что Рома преувеличивает и что я порезался.

На следующий день я приехал домой без сил. Попытался что-то оттереть. Сложно описать чувства, которые я испытывал. Не было отвращения или страха. Просто было очень странно. В итоге мы вместе с батьком отмывали хату дня четыре. Кое-где кровь не оттёрлась, так что нам пришлось сделать перестановку. Ещё примерно месяц я чувствовал себя на шестьдесят пять лет. Потом стало помладше.

Брат Рома с тех пор не отвечал на мои звонки и сообщения. Даже когда я его пытался поздравить с днём рождения. Он просто вычеркнул меня из жизни. А с ним и многие другие родственники. Это удобно. Я всегда считал, что у меня слишком много родственников. Страшно, когда родственников слишком много. В какой-то момент, когда я в очередной раз вернулся в Нижний Новгород и дома были гости, я заметил, что те, кто раньше был пиздюками, стали большими, а те, кто был пиздюками теперь, — их я вообще не знал, чьи это дети, когда они успели, эти кровомесы. Они почковались крайне быстро, особенно по линии отца, и я не успевал следить. Короче, без родственников у меня высвободилась масса времени.

Вспышка — и я снова в Москве, в квартире художника Лёхи Хомо. Со времён кровоизлияния я стал поспокойнее. Постепенно возвращался к занятиям спортом. Но вскоре почувствовал себя плохо, пришлось опять вызывать скорую. Приехали, сделали укол. Врач сказал, что заболевание похоже на пневмонию, велел мне пойти сделать снимок лёгких. Я подумал, что пневмония звучит именно как то, что я чувствую.

Я не поехал делать никакой снимок. Заказал еды и впервые за много дней поел. Смог осилить только немного арбуза. Это был спасительный нектар. Правда, сразу после я пошёл блевать. А потом вызвал скорую ещё раз. Меня забрали в больницу.

Мне понравилось лежать в машине скорой помощи и глядеть в окно. Медленная любвеобильная тьма Москвы нарушалась мигалками с сиреной. Мы довольно резко входили в повороты — видимо, куда-то торопились. Я увидел в окно, что меня привезли в дорогую московскую больницу — чуть ли не в Москва-сити. Однако мы проехали по её территории и завернули в какой-то старый замшелый корпус — как в 'Last of Us'. Меня выкатили и пересадили с носилок на коляску.

Это было инфекционное отделение. Мне сказали, у меня жёсткая интоксикация и меня будут откачивать. Каждый день в меня вливали по три с половиной литра снадобий из капельниц и хорошую порцию чьей-то свежей крови.

В палате со мной были ребята, которые работали в алкомаркете «Крепкое и слабое», а в выходные накидывались по собственному дисконту и говорили своему администратору: Ой, мне плохо, нужен больничный. Их отпускали, и они по три-четыре дня чалились в инфекционке, как в санатории. Ещё был дед, ему было девяносто три года, и он был весьма озабочен судьбой мира. Прочитав очередную новость, брызжа слюной, он восклицал, обращаясь к политикам всего мира: «Ссаные мудоёбы! У вас не выходит! Старайтесь лучше, ёб вашу мать!..»

Я был с ним согласен: не выходит. А критики в сильных выражениях сильное правительство не боится — оно её использует для улучшения своей работы. Однако никакие правительства не могут всерьёз помешать любить друг друга тем, кто способен к такой любви — и для такой любви совсем не обязательно всем миром одномоментно сжигать паспорта. Дед говорил: «Я вас, сопляки, научу делать хороших политиков будущего! Это нетрудно. Просто возьмите, подонки, и не будьте уёбками. Сами увидите, как иные из тех, c кем вы обошлись хорошо, придя к власти, не будут мстить состоящему из вас народу. Ну, как вам такое?!»

Одного из крепко-слабых парней звали Максим, и дед постоянно до него докапывался: «…и ни одна, слышишь, Максим, паразит, ни одна структура не может превзойти добродетель человеческой природы — она может лишь создать иллюзию, что такое возможно, сучий ты потрох! И это только кажется, что ничего правительства не боятся — как бы не так, Максим! Правительства ничего в мире не боятся так сильно, как народного гнева. Повторяю, Максим, правительства больше всего на свете боятся лично тебя-долбоёба!» Максим просто хотел, чтобы дед отстал, и ни с чем не спорил, но деду нужен был оппонент, чтобы у него был повод транслировать свои вызревавшие без малого век идеи всей палате. Он спешил распространить себя, ему оставалось недолго.

Если Максим всё-таки решался ответить деду что-то вроде: А что сделаешь, мир таков, каков он есть, и его не изменить, — то дед обрушивался на него: «Я тебе сейчас, Максим, скажу, что делать: иди на хуй! Мир — одно сплошное изменение. Единственное, что мешает ему меняться, — это твоя ссаная пассивность. Ты задроченная ржавая шестерня, Максим. Ты не веришь, что возможна жизнь без войн и несправедливости, как пещерный человек не верил, что возможны самолёт или телевизор. Пока они кажутся чудом таким дегенератам, как ты, их уже изобретает твой сосед — а если не их — значит, то, что к ним приведёт. Да, политики такие же ссаные мудоёбы, как ты, но мир не изменится, пока ты не перестанешь всё сваливать на политиков. Потому что, делая это, ты оправдываешь свою бездеятельность и не ищешь корень общественных проблем именно там, где он находится — в тебе. И таких злоебучих мракобесов, как ты, миллионы! Возьми ответственность на себя, и политика станет номинальной! Влияй, Максим, Влияй! Если не влияешь — ты лох!..

Когда Максима выписали, Максимом стал я. Буквально. Дед не просто стал до меня докапываться, он стал называть меня Максимом. Я его не поправлял из сочувствия. Старики постоянно глядят, как молодые недовольны тем, о чём они в свои годы и мечтать не могли. Им нужно давать выпустить пар. И дед выпускал — хотя я даже не вступал с ним в разговоры: «Какая тебе, нахуй, революция, Максим, щенок ты безмозглый?! Поменять людоедов на живодёров? Не от власти надо освобождать людей, а от них самих — что эффективно и совершенно легально, глупое ты божедурье!..»

Я лежал и нагонял ужас на правительства Земли, всасывая третью капельницу за день. Мне их ставила крутая медсестра — байкерша с татуировками. Она как-то услышала, что дед меня называет Максимом, и посмотрела на меня вопросительно. Я сказал, что это норма. Шесть дней я был Максимом. Я терпел. Я подарил деду книгу «Тошнота» Сартра. Начал было читать, но подумал, зачем мне эта история в таком состоянии, пусть лучше дед читает, может, хоть помолчит. Не помогло. Зато теперь дед меня хвалил: «Такая интересная книга, Максим, спасибо тебе большое!»

Я всё ещё не мог ничего есть. Нам каждый день подавали один и тот же суп под разными названиями. А на закуску — суфле. Знаю, суфле звучит как что-то вкусное, но то суфле было похоже на перемолотые и переваренные кости. Как будто в той, дорогой больнице готовили нормальную еду, а её из объедков делали суфле для алкашей в инфекционке.

Вся Москва обсуждала мои эпикалии[18]. Когда Медоед узнал, что со мной, то поднял всех на уши. Они с пацанами вышли на главврача: что там с Санёчком, дайте ему это и вон то. А никто не знал, что с Санёчком. Санёчек придумал новую форму извращения. В инфекционке Санёчек не мог спать, потому что к нему вернулся аппетит и он постоянно хотел есть. Постоянно ждал очередного приёма пищи. Но когда эту хуету приносили, Санёчек вновь убеждался, что есть это невозможно. Поесть из мусорки рядом с «Дикси» — и то было лучше, чем это суфле: как будто тебе нарыгали в тарелку. Поэтому Санёчек находил в соцсетях аккаунты, где выкладывали видео приготовления еды, и смотрел. Ему очень нравилось. Чуваки помыли в речке камень и шинкуют на нём стейки, томаты, чеснок — объедение. Какая-то деваха из Лос-Анджелеса показывает в камеру факи, а потом готовит торт. Санёчек испытывал к ней лютую ненависть. Санёчку хотелось приехать к ней в город, зарезать её и съесть перед камерой. Если бы Соня иногда не привозила Санёчку нормальной еды, неизвестно, чем бы всё это кончилось.

Вспышка — и у моей постели сидит Землемер с отсутствующим лицом. Едва выдавливая слова, расспрашивает о моём здоровье. А потом рассказывает, что игра была уже почти готова, когда ФБС её прикрыли. Им даже стараться особо не пришлось, они просто сначала наполнили студию Землемера деньгами, а потом резко обрубили кэшфлоу. Вкусившая крови система быстро зачахла от жажды. Это случилось пару месяцев назад, Землемер только-только начал отходить от потрясения, и ему захотелось поделиться этим со мной, наблюдавшим весь путь создания игры.

Землемер сказал: «Когда это случилось, я испытал странное чувство. Я понял, что уже знал, что так будет. Что это предписано сюжетом. Ты, наверное, слышал о концепции "самоубийство бога". Игра должна быть опасной, чтобы быть игрой. Игра содержит в себе потенциал собственного уничтожения. И этот потенциал реализуется на всех уровнях — в нужный момент сюжета. В игре есть немыслимая свобода действий, но всё в ней зависит от всего, а концы замкнуты. Реальность постоянно убивает себя, чтобы жить дальше. Понимаешь?»

У меня не было сил говорить, и я кивнул. Землемер сказал: «Из этого следует наиболее интересная часть. Свобода живёт внутри ограничений. Она создаётся ими. Чистая свобода даже неинтересна — потому что это не игра. Ты играешь с проблемой, с обстоятельством, танцуешь, уклоняясь от пуль, выбирая реплики и действия, — тогда интересно. Когда же ты всемогущ, ты хочешь лишь одного — избавить себя от этого мучительного всемогущества. Мы действительно создали игру, превзошедшую все другие игры. Мы создали игру, по величию равную самой реальности. В "Божественной комедии" сказано, что седьмой круг Ада предназначен, кроме прочих, для тех, кто оскорбляет небесное и земное величие. А я оскорбил их, создав реальность, по величию равную нашей реальности. Если бы мы выпустили эту игру, настал бы конец света, а я бы отправился в ад. Но ты подумай: как изящно и просто реальность предусмотрела это и защитила себя от уничтожения, как вовремя поставила меня на место и при этом уберегла от попадания в седьмой круг ада. Божья милость безгранична, чувак, божья милость безгранична…»

Не успел я ничего ответить, как вошла медсестра-байкерша и прогнала Землемера — часы посещений закончились, а её милость была небезгранична. Прежде чем она вытолкала Землемера за дверь, он успел сказать лишь одну фразу: Мы так усердно создавали иллюзию бога, что забыли, что он есть.

Что я хотел сказать Землемеру? Да много чего. Например, что его кинули фэбээсники, а он нашёл им оправдание, заполнив душевную пустоту божественной милостью, чтобы заглушить боль потери дела всей жизни. Но полежав с этими мыслями несколько минут, я понял: хорошо, что я не успел ответить Землемеру. Сюжетов игры бесконечное множество. Каждый сюжет возникает под ногами идущего, лично для него. Стоит ли выбивать почву из-под его ног другим сюжетом, другим пониманием игры. Если ваши пути местами пересекаются, то интересно пройти вместе эту часть. Но рано или поздно они разойдутся, потому что двух полностью одинаковых сюжетов быть не может. И каждый лучше всех знает, куда идти лично ему. Тогда я внезапно понял, как оказался в больнице и ради чего все эти дни лежал под капельницей, ожидая новую порцию суфле.

Сама игра не порочна, ты просто не умеешь в неё играть. Законы физики работают превосходно: все атомы прогружаются вовремя, корпускулярно-волновой дуализм превращает волны в частицы с точностью до микросекунды, второе начало термодинамики ни разу не перезагрузило систему (но даже если перезагрузило, то сделало это совершенно незаметно). Сюжет, диалоги, юмор — выше любых похвал. Если у тебя не получается выполнять миссии, возникающие у тебя в голове, то это не проблема игры. Просто либо ты сам порочен, либо ещё не научился играть.

Первую версию лучше сразу отмести, так как, поверив в это, ты уже ничего не сможешь изменить. Если ты будешь исходить из того, что игра порочна или что ты порочен (что тоже в конечном итоге значит, что игра порочна), то получаться у тебя будет так себе. Ты в сущности не будешь игроком. Игра лишь протащит тебя по сюжету, пока ты, вместо того чтобы играть, будешь последними словами хаять разработчиков. Конечно же, так ты не почувствуешь того благодатного драйва, о котором смел мечтать в детстве.

Исходить из того, что ты ещё не научился играть — значит дать себе шанс: мы в квантовой реальности, где возможно что угодно, пока оно не случилось. Ты ещё не научился играть. И тебе придётся очень упорно трудиться, чтобы у тебя начало получаться. Тебе придётся всегда, каждый день и час, преодолевать жалость к себе, находить всё новые способы делать это, поскольку старые, вот незадача, будут переставать работать. Тебе придётся встретиться лицом к лицу с собой и последствиями своих действий. Придётся оторваться от уютного мирка удерживаемых в полусне NPC. Придётся осознать, что ты — не ведомый обстоятельствами персонаж, а подключённый к великой небесной консоли игрок. Тогда не жалеть своего персонажа станет гораздо проще. И однажды у тебя начнёт получаться. Некоторые игроки будут усыплять в тебе игрока, чтобы использовать как ресурс для своей игры. Но ты будешь пробуждён, если будешь помнить, что игра продолжается каждый миг — с тобой или без тебя, на всех облачных серверах.

Я вспомнил слова одной своей знакомой мастера 'Dungeons & Dragons'. Среди игровых сессий, которые она вела, бывали такие, где победа игроков по изначальным условиям игры была невозможна. Но иногда находились такие игроки, которые, даже зная о невозможности победы, всеми силами пытались её достичь. Импровизировали. Придумывали что-то за рамками обычных решений. Ломали четвёртую стену. Таким игрокам моя знакомая в конце концов отдавала победу. Потому что хороший ведущий не забывает, что ведёт игру в первую очередь для наслаждения игроков. К тому же когда правила игры изначально объявляют победу невозможной, то победа становится ещё слаще.

Инфекционный дед на соседней койке сквозь беспокойный сон бормочет: «Порядок… Ты застрахован богом…»

Некий, когда их с Землемером студию прикрыли, решил покончить с жизнью и бросился с Патриаршего моста. Не умер, конечно, его быстро выловили и отвезли на допрос. Продержали в обезьяннике сутки и выпустили на все четыре стороны. Идиотская была затея. В России с этим строго: не стоит пытаться её покинуть таким образом.

Я тем временем от множественных уколов и капельниц опух в икс-четыре раза. Пухли внутренние органы — пошло осложнение. Сначала пневмония, затем опухоль всех органов. Начали стрелять почки. Я не мог ни лежать ни стоять, я просто выл. Я воем просил обезболивающее.

Исключая медсестру-байкершу, в инфекционке работали не вполне счастливые люди. Многие женщины из персонала были озлоблены. Мне приходилось уговаривать их сделать мне укол обезбола. Я вежливо просил, но они выёбывались на меня, и мне приходилось выёбываться симметрично, а потом они меня плохо лечили. Обезбол кололи максимум дважды в сутки. От него мои почки отпускало, зато яйца начинали гореть, как под струёй огнемёта. В какой-то момент я обосрал штаны, их пришлось выкинуть. Остались только шорты.

Капельниц начали ставить меньше, и я подсдулся. Сдавал какие-то анализы по десятому кругу, но врачи всё ещё не знали, что со мной. В итоге написали в заключении, что у меня неизвестная кишечная инфекция с неизвестным почечным осложнением, после чего вытурили на волю — в одних шортах.

Как только я вышел из больницы, то увидел парнягу с самокруткой. Мне захотелось покурить. Я попросил его оставить мне допинать. Он оставил. Я на ходу сделал пару тяг, и это сшибло мне кочан. Я шмякнулся на асфальт. Поднялся и решил больше не курить.

В больнице я похудел на десять килограммов. Но я был чист, и мне нравилась эта чистота. Я снял новую квартиру на севере Москвы и в ней впервые почувствовал себя дома. Я смотрел вокруг. Одни мои друзья умирали. Других сажали в тюрьму. Я больше не употреблял и каждое утро начинал с занятий на спортплощадке. Где-то далеко всё ещё шла война с зомби, до Москвы иногда долетали пущенные зомби беспилотники.

Соня переехала в Москву, и мы стали жить вместе. Пижамничали, берегли своих внутренних Райанов Гослингов, играли в 'Baldur’s Gate 3' и любовались первым снегом. Глядя на его хлопья, я услышал по радио «Овердрайв» песню 'Perfect Day' Лу Рида и вдруг понял, что ненависть к нему покинула меня. А потом радиоведущий сказал, что в Нижнем Новгороде впервые в истории родился мальчик без сосков. Это был хороший Новый год.