Сегамегадрайв

XII. Поджигатели

что-то такое крутили по радио у моих соседей, когда мне позвонил Медоед и сказал: Я взял билеты на «Пламень», а моя жена ехать отказывается, поехали со мной. Я сказал: Погоди-ка, ты женат? Из всех моих знакомых Медоед был последним, кого я бы посчитал женатым. Он сказал: Моя жена музыкант, для неё я и открыл магазин винила. Оказалось, у них и сын есть — я проверил, Медоед это не выдумал.

Фестиваль «Пламень» — это русский ‘Burning Man', его устраивают на просторах Рязанской области. Я мечтал попасть туда уже лет пять. Я знал ребят, которые делали там вещи. Например, ты заказываешь пиво у них в их приложении, и оно к тебе прилетает на квадрокоптере. Или батут с проекцией: ты прыгаешь и видишь, как тебя расщепляет и видоизменяет.

Подготовка к поездке заняла у нас с Медоедом три часа. Оказалось, чтобы подготовиться к поездке на фестиваль за три часа, нужны всего две вещи: много денег и кокс — Медоед вымутил нам президентский сорт. Мир стал розовым, мы поехали и купили палатку, рюкзак на шестьдесят литров, ручную лопату и всё такое прочее.

Мы поехали на «Пламень» на поезде. Локомотив вонзился в Рязанскую область, как точёная игла шприца, инъектировал нас с Медоедом и ещё нескольких сограждан. От станции мы шли с час и сильно устали. Решили вызвать такси до нужного нам поля. Приехала эффектная дама на чёрном BMW. Мы заехали в Пятёрочку, взяли ящик винограда, мешок лапши быстрого приготовления и покатились дальше по рязанскому бездорожью. Начался ливень с молниями — он будет идти без остановки следующие три дня.

Тот лагерь, где нас должны были встретить, мы не нашли, так что выставили палатку прямо на автопарковке. Ну а что. Я прирождённый рейнджер. Могу в лесу белку спасти или по отпечатку ботинка узнать, сколько денег на кармане. Попытались нюхать промокший кокс. Было трудно, потому что по консистенции он был похож на зубную пасту[15]. Так что мы почистили им зубы и выдвинулись на «Пламень».

Архитектурная доминанта фестиваля — огромная черепаха с оригинального 'Burning Man' в пустыне Блэк-Рок, штат Невада. На ней диджейская станция. Вокруг сто семьдесят шесть лагерей, и все они делают свою движуху. Вторая архитектурная доминанта — пятиэтажный будильник. На первом этаже душевая, на втором ресторан, у звонков смотровая площадка. И стрелки будильника идут. Только вместо цифр — пиктограммы: завтрак, обед, ебля и прочее.

Инсталляция «Храм X»[16] — проект моей подруги, с которой мы собирались увидеться на фестивале. Вытоптанная треугольная область величиной с баскетбольную площадку, по её краям маленькие треугольники — выглядит как посадочная зона инопланетян. «Храм X» — гигантский алтарь для сжигания чего угодно. Внутри можно оставить любую вещь и попрощаться с ней — в конце сгорит всё. У меня ничего не было, чтобы туда положить.

Из кустов вылезла женщина в жёлтой шубе и сказала нам с Медоедом: Чуваки, помогите соляры залить. Мы сказали: Да не вопрос, мы же суперпомощники, просто Чип и Дейл. Так я познакомился с Шизгарой, одной из организаторов «Пламеня». Их лагерь был рядом. Все спрашивали, кто мы и откуда, потому что мало ли что, левых героев в лагере оргов быть не должно, и залётных вычисляют на раз-два. Мы сказали, что у нас палатка на парковке и мы не можем найти своих, хотите тунца или винограда? Они говорят: Нет, спасибо. А я им: Ну тогда, может быть, президентский кокс? Они заметно оживляются: Да, вот оно!

Организаторы фестиваля сошлись во мнении, что мы лучшие волонтёры в истории человечества, и разрешили нам остановиться в их лагере. Мы славно проводили время. Глубокой ночью я понял, что если мы сейчас не ляжем спать, то завтра будет очень сложный день. Я сказал Медоеду: Пойдём заберём наши вещи с парковки. Идти было час туда и час назад. Мы взяли телегу и пошли.

Взяли нашу палатку, не собирая её, вместе со всеми вещами погрузили на телегу. Избиваемые дождём, мы шли как будто по рисовому полю Вьетнама с телегой снаряги, выжимая последние силы. Я страшно устал, но виду не подавал. Нельзя было. Потому что я всегда подкалывал Медоеда тем, что он домашний москвичонок, а я прирождённый выживальщик, который может и костёр под дождём разжечь, и жильё из камня вырубить.

Мы доставили палатку в лагерь организаторов, сгрузили её с телеги и продолжили веселиться. Муж Шизгары не мог нарадоваться, говорил ей: «Ты где нашла таких волонтёров? Всё делают, всех кормят, всех упарывают». У нас был солидный пакет всего: штук тридцать иксов, полплиты камня, два пакета шишки, шесть граммов коксовой зубной пасты, четыре листа марок и небольшое разнообразие грибов. Я всем раздавал виноград, а Медоед — подарки из солидного пакета. Мы были Дионис и Адонис. Я слышал, как Шизгара, глядя в огонь, произнесла: Если ты сегодня ломаешь чью-то судьбу, то завтра кто-то поломает твою, потому что ты сам дал жизнь закону, по которому можно ломать чужие судьбы.

К моменту, когда мы всё-таки почему-то легли спать, мои ноги вымокли и превратились в водоросли. Я несколько раз просыпался, чтобы проверить, собираются ли мои водоросли становиться обратно ногами или нет.

Утром я надел свой белый халат, подрезанный в каком-то отеле, и пошёл в походный брезентовый туалет. Закончив срать, я решил посмотреть в дыру: вдруг там дерьмодемоны из «Догмы». Из-под брезента на кучу говна падал луч света. И в этом луче на самом верху кучи сидела лягушка. Я подумал: Бог, неужели я высрал лягушку? Это было похоже на какой-то тайский аттракцион. Весь день я заводил новых друзей, рассказывая каждому встречному эту историю. Не все понимали мои говношутки, но ценители находились. Я был инвертированный Гришковец: не съел собаку, а высрал лягушку.

Мы нашли в поле бар: краны с пивом, игровые автоматы, по соломенной крыше хлещет ливень. Я в шлёпанцах. Мои ноги — водоросли. Я сру земноводными. Вокруг разговоры по типу: «Чувак, я знал тебя ещё до беды. Но никакой беды и не было…»

К ночи я чувствовал себя кентавром-инвалидом или неваляшкой: ещё ходишь, но уже начинаешь сдаваться. А сдаваться нельзя. Необходимо делать то, что ты хочешь. Тогда начинает работать общая энергия: подумал — произошло. Захотел — появилось. И тогда в поле это работало нон-стоп. Идёшь и видишь кинотеатр. Заходишь — начинается фильм «Экзистенция» Дэвида Кроненберга, который ты час назад упоминал в разговоре. Люблю это околомистическое говно.

Была проблема с едой. Она заключалась в том, что у нас было слишком много еды. Я жил на шоколадках, винограде и коксе. Медоед на первое утро позавтракал так: открыл банку кильки в томатном соусе, обмакнул туда палец, облизал его — и этого ему хватило часов на семь. Однако к вечеру он ходил по фестивалю с бич-пакетом и искал кипяток. Я тем временем нашёл в поле столовую и съел в ней том-ям с креветками. Узнав об этом, Медоед страшно обиделся. Он сказал: Почему ты не принёс мне еды? Я сказал: С хуя я должен нести тебе еду? Он воскликнул: Так со своей женой будешь разговаривать! Я нелюбезно показал Медоеду, в какой стороне столовая, и ушёл.

Я нашёл кемпинг с тематикой гастролирующего цирка. Там можно было драться огромными мягкими булавами. Я дрался с одной девахой — вымещал на ней злость на Медоеда. Окружающие циркачи были по-злому упороты. Они говорили: «А давай мы тебя вот здесь привяжем — будешь летать», — и указывали на вышку с трапециями и страховкой. Я посмотрел на эту вышку, и в тот же миг рядом со мной рухнула какая-то металлоконструкция. Я сказал: Нет, спасибо, я просто отпизжу эту деваху и пойду дальше. Отпиздил её и пошёл.

Мы сжигали гигантский будильник. Пять тысяч человек в поле вокруг горящего пятиэтажного деревянного будильника. Я сомневался, что мы в нашей реальности. Языки пламени, сжирающие будильник, были такими большими и изящными, что стали похожи на с любовью сделанную анимацию или компьютерную графику. Меня уносили и трансформировали великая сила и красота огня.

Тем временем люди продолжали оставлять свои вещи на сожжение в «Храм X». За три дня их собралась целая гора. Настало время сжечь их. Объект нужно было пролить от центра к краям смесью мыла с бензином. Мыло с бензином работает как парафин — хорошо и долго горит.

У Шизгары была рация. Я услышал, как ей по рации сказали, что кто-то умер. Через несколько минут к нам подошёл чувак и сказал: Можно я тут фиалку оставлю своей подруге, она умерла. Я сказал: Хуёво, но оставляй, конечно, мы сожжём.

Дождь кончился. Но дерево было мокрым. Чтобы сжечь «Храм X», прибыла команда огнемётчиков. Огнемёты у них были что надо, такие наверняка пригождались на войне с зомби. Пятиминутная готовность. Мы с Медоедом уже помирились и идём в палатку, чтобы уничтожить две жирнющие дороги. Затем возвращаемся на объект, где Шизгара выдаёт нам волонтёрские задачи.

Каждый огнемёт был соединён метровым шлангом с баллоном пропана. Я должен был держать этот баллон, находясь за спиной огнемётчика — так, чтобы этот баллон никогда не был на одной высоте с огнемётом, иначе, сказала Шизгара, все на фестивале умрут. Я сказал: Понятно, не вопрос. И мне действительно всё было понятно — ровно до того момента, пока огнемётчики не стали поливать всё вокруг огнём. Потому что это был реальный Вьетнам, мы как будто гуков из нор выжигали. Мне было ослепительно и жарко. Огнемётчик постоянно двигался. Я должен был предугадывать его движения и быть постоянно с ним, за его спиной, на расстоянии метра, в полуприседе, гуськом, держа баллон пропана как можно ниже, чтобы все на фестивале не умерли.

Мой пламенный мужик повернулся и прокричал: Сейчас я буду приседать, а ты приседай вдвойне! Что?! Что он сказал?! Приседать вдвойне?! Как это, блядь?! Я не успеваю подумать, как он уже приседает и льёт струю огня под деревянную конструкцию. Я стараюсь присесть вдвойне. Я закипаю. Вижу, что то же происходит с Медоедом.

Мы сожгли «Храм X» и отдыхали. Огнемётчики сказали нам с Медоедом: Вы классно справились, пойдёмте с нами на следующую конструкцию? Я сказал Медоеду: Чувак, мы остались живы, и это чудо, но второй раз так не повезёт. Медоед всё равно пошёл. Хотя он уже успел выпить после сжигания «Храма X». Я наблюдал за ним с безопасного расстояния, и это было ужасно. Медоед, спотыкаясь и падая, волок баллон за девахой-огнемётчицей, по сравнению с которой он был просто как стёклышко, потому что она была пьяной в очко. Не знаю, как мы все там выжили и для чего.

Ту ночь я прожил до талого. Было много ос. Тебе наливают бокал пива, а вокруг тридцать ос, они лезут в бокал, садятся тебе на руки, ты изгибаешься, чтобы избавиться от них, они брызжут тебе в пиво ядом. Я придумал игру «Предай осу». Когда на меня нападала оса, я бежал к другим людям, а когда она переключалась на них, убегал: теперь это ваша оса.

Мы всё сожгли, пора было уезжать. Когда мы приблизились к цивилизации, и у меня стала ловить мобильная сеть, кто-то из знакомых прислал мне приглашение на поминки в клубе «Мутабор». Оказалось, та девушка, что умерла на «Пламене» и в чью честь мы сожгли фиалку, была моей знакомой.

Анафема была талантливой художницей. Нарисовала обложку альбома для 'Red Hot Chili Peppers'. Собиралась открывать продакшен в Дубае. Ей нравились арабы. Нравилось, что они держат слово. Мне рассказали, что на «Пламене» Анафема перебрала с грибами и антидепрессантами. Ей стало плохо, её откачали и уложили спать в палатке, но вскоре нашли мёртвой.

Анафему похоронили на московском кладбище, недалеко от памятников Владимиру Жириновскому и Михаилу Жванецкому. Надгробие Жванецкого мне нравится — он уходит со своим портфелем в открытую дверь. Вот это стиль.

Мне сложно было вернуться к делам. Мозг заводился с третьего раза. Соня меня тяжело поддерживала. Мы с ней решили поехать на фестиваль «Содом» в Никола-Ленивце. У меня уже были рюкзак и лопата, да и тунец остался. В отличие от «Пламеня», где собирается круг людей, более или менее близкий к организаторам, и все свои, «Содом» — это лютая коммерция: толпы народа и проклятые фудкорты, где ты стоишь в очереди полчаса, чтобы получить тёплую банку пива за косарь.

Но я после «Пламеня» был батей. К шуту фудкорт — всё своё. На «Содом» нельзя было проносить ничего из продуктов, всё нужно было покупать внутри. Узнав об этом на входе, я запустил внутрь Соню, а потом передал ей через забор рюкзак, полный снеди. Застолбил хорошее место: рядом туалет и душ. Накрафтил яму для кострища, чтобы готовить еду. У меня были глубокие металлические тарелки, чтобы варить рамен с сосисками из лапши быстрого приготовления. К нашей палатке подъехали две девахи на джипе сузуки, парканули его и испарились. Выглядело так, будто это мой джип, и я стал ещё больше батей. Я стал батче.

Когда стемнело, я разжёг костер, и мы начали собирать потеряшек. Их было много. Кто-то поставил палатку, ушёл и не мог её найти, потому что за пару часов место обросло другими палатками и стало неузнаваемым. С наступлением темноты потеряшек стало критически много.

Подошёл чувак: Можно я погреюсь? Можно. Он рассказал, что съел лирики и теперь не может найти свою палатку, и ему очень-очень плохо. Конечно, ему плохо. Лирика — это релаксант для шизофреников. Очень быстрое привыкание. Люди при мне почти отъезжали от этой дряни. Они настолько расслаблялись, что переставали дышать. Кое-кто обоссывался.

У костра я, Соня и лирик. Приходит ещё человек пять. Я понял, что раз я батя, то обязан делегировать. Я сказал: Ребята, сейчас дружно встаём и идём добывать всё, что необходимо для костра: дрова, пруты, ветки. Они встали, ушли и вернулись с разломанным забором фестиваля. Я их задизморалил: «Вы нормальные? В гости приехали и забор ломаете?» Все повинились: Да, плохо мы поступили. Я сказал: Это точно, а теперь идите ломать забор дальше, потому что этот уже почти прогорел. В общем, бесоёбил по-доброму.

Там были люди, которые вообще не знали, как себя вести в лесу. Они делали несуразные вещи. Смотреть на них было — как быть в цирке под кислотой. В кислом нельзя делать три вещи: идти в «Макдональдс», садиться за руль и посещать цирк — всё это уничтожает до основания.

Последняя ночь «Содома». Мы с Соней у сцены, завывают какие-то инди-рокеры, группа «Перхоть», или как их там. Становится прохладно. Я говорю Соне: Идём к палатке, возьмём коньяк. Идти нам минут сорок. Вокруг инсталляции. Динозавр на троне. Сцена с театром теней. Один парень влез за ширму, сел на корты и стал использовать зажигалку, чтобы имитировать дефекацию. Я ему зааплодировал, и меня поддержали.

Угашенный парень с голым верхом сидит на кортах, к нему подходят два охранника, по ним видно, что подходят они не просто спросить, как дела, — видимо, он что-то уже сделал. Безрубашечник подрывается, раскидывает охранников и убегает с криком: Живым не возьмёте! Сталкивает какую-то деваху в кусты. Охранники за ним. Он сворачивает на тропу к болотам.

Угашенных на «Содоме» немало. Есть и флафферы — ребята, которые помогают тем, кто пережрал наркоты. Они разговаривают с ними, отпаивают, откармливают, а потом отпускают обратно в свободное плавание.

Наблюдая всё это, мы с Соней почти дошли до палатки, когда небо взорвалось и на землю обрушился ливень. Мы укрылись в палатке, но ливень был такой сильный, что вода пробивалась внутрь. Мы с Соней ютились в полусухом уголке, пили вино и с болью поминали тех, кто остался у сцены. Чтобы укрыться от дождя, им нужно было подняться в гору, к палаткам. А там, мы уже увидели, текли реки грязи и глины. Люди ползли по горе кучками, чтобы уцелеть в этом апокалипсисе, но срывались и катились обратно под напором жидкой грязи. Они были в западне. Что стало с теми, кто был упорот, я и подумать боюсь. В ту ночь даже птицы валились с неба замертво.

Когда мы вернулись в Москву, я понял, что больше не хочу ездить на фестивали. Я видел достаточно: огонь, смерть, апокалипсис. Чем ещё меня там удивят? А когда ты видел достаточно, является PSYNA. Доведя меня до нексуса Москвы, PSYNA реализовалась в ней — на соответствующем столице уровне.

Если первые выпуски PSYNA при всей чудовищной эффективности внешне были похожи на художественную самодеятельность, то московская PSYNA выглядела уже как шоу мирового значения. Секрет был прост: секрета не было, мы просто не мешали ей произойти. Думаете, это так просто? Тогда почему у всех, кроме нас, это не вышло? PSYNA всегда приходила сама, внезапно, как эмоциональный коллективный резонанс, выливающийся в содействие, в котором мы постепенно начинаем узнавать себя настоящих. Уловив закономерность появления PSYNA, мы стали оформлять её как мероприятие, заранее приглашать публику, соблюдать некоторые другие формальности, сообразные эпохе, — чтобы это не выглядело так, как будто мы выходим за рамки всех рамок. Но мы выходили за рамки всех рамок. В действительности мы никогда не считали PSYNA мероприятием и не пытались на ней заработать. PSYNA не нужны деньги, и пытаться завладеть ими в счёт её реализации было бы высшим постыдством. Московская PSYNA собрала полный зал публики, для которой деньги не имеют никакого значения, людей, которые срут деньгами и подтираются ими же. Но мы не брали за билеты больше, чем было достаточно, чтобы окупить расходы: не только лишь любовь между нами и PSYNA, но и страх — такой сильный, от которого слепнешь.

В PSYNA участвовали практически все художники и авторы, о ком я рассказал выше. PSYNA не выставка, не концерт, не спектакль, не ток-шоу, и не всё это сразу, и не пресловутое целое, превосходящее сумму частей. PSYNA не нуждается в любом превосходстве — оно для неё примитивно, оно могло бы даже быть для неё оскорбительно, если бы PSYNA можно было оскорбить. PSYNA не нужно, чтобы вы были впечатлены. PSYNA не нужно вам нравиться. PSYNA не нужно, чтобы вы в неё верили. А потому и мне не нужно, чтобы вы поверили мне. Я разрешаю себе вам не нравиться.

Кто-то считает меня создателем PSYNA. Это меня забавляет и печалит. Это говорит о том, как в людях мало истинной веры. Как я уже сетовал выше: только лишь анализ, и никакого поиска.