Сегамегадрайв

X. Голубой Рагнарёк

такой интерпретацией песни группы «Браво» встретил меня в грунт пьяный гитарист в столичном переходе метро. Москва. Красный Олимп России. Ментальное казино без правил, где беспощадно взбивают сливки общества. Поезжай, конечно, но помни: куда бы ты ни стремился, ничего там нет, чего нет здесь.

В Москве я стал жить у Глеба. Это была квартира его матери рядом со стадионом «Динамо». Мать Глеба управляла сетью кинотеатров, а другая её фирма занималась кинопродакшеном.

Глеб был страшно талантливый и психически нестабильный, потому что сильно начитанный. Знания без опыта превращают мозги в тухлые яйца (даже если ты регулярно чем-то не убран, чего нельзя было сказать о Глебе). Недостаточно читать книги и выёбываться, необходимо ещё и вонзать. И вонзать регулярно. Впрочем, Глеб вонзал. Однажды нашёл на свалке вывеску «Макдональдса», уволок её и сделал инсталляцию с повешенным на ней человеком — вот это был уровень.

Каждый декабрь Глеб покупал камня на миллион и весь год курил и бухал. Мы познакомились, когда сожительствовали в Петербурге. Питались мы тогда почти исключительно камнем и водкой. Мы не убирали дома, у нас подолгу не бывало еды. Но всегда были камень и водка.

Потом Глеб вернулся в Москву, поскольку был неконтролируем. Месяц пролежал в дурдоме. Затем вышел и продолжил жить в своём воображаемом мире, где он классный чувак со множеством проектов. Я старался привлекать Глеба к заказам, которые мне приходили, чтобы его иллюзия оказалась наконец явью. Но на пятый раз, когда он взялся, а потом, только лишь получив аванс, провалился по всем фронтам, я понял, что впутывать его не стоит.

Я жил с Глебом, его сестрой и нашим общим другом Серафимом, автором событий в Питере и Москве. Мои последние деньги ушли на телевизор для Минкульта, да и Глебу за жильё мы каждый месяц заряжали солидно. Наступила очередная эра «Дикси». Я тогда делал проект для начальной школы: мультяшную собаку-космонавта, которая рассказывает про Гагарина и Терешкову. Пока увидел за неё деньги, чуть не умер с голода — прошло месяцев восемь. Когда я выражал недовольство, мне отвечали: Ну пожалуйся. А кому ты пожалуешься на государство?

Я поражался тому, что можно сделать на двести рублей, когда они последние. Я мог жить на них три дня и Серафима кормить. Если я плачу́, Серафим готовит — и наоборот. Но у меня двести рублей почему-то находились чаще, чем у Серафима. Я сидел, играл в 'Control' и кричал через всю квартиру: Серафим, готовь мне жрать! Мне нравилось. Мы были без денег и на спорте. По утрам качались, играя в лесенку, и вели дебаты о необходимости мочеиспускания.

Весенняя Москва. Ты ходишь на тусовки в дорогие бары, за тебя все платят, ты продолжаешь заниматься движухой. Мои друзья, которые платили за меня в Питере, имели какие-то ограничения, мол, Нагой, ты подзаебал, живёшь у меня три месяца, ешь, пьёшь и куришь за мой счёт — пора бы и честь знать. В Москве эти ограничения отсутствовали начисто. Никто мне такого не говорил и даже не намекал, я просто пил коктейли, нюхал и не чувствовал себя при этом нахлебником. Я чувствовал себя местным. Приезжал на встречу, меня там представляли: Вот тот самый Нагой, он вам сделает и диджитал, и фиджитал, и виар, и пиар, и биовегетативную эклиптику. Так меня познакомили с Лукой Гуричем.

Лука Гурич был дорогой художник с собственной галереей и кинопродакшеном. Он был из тех москвичей, кого природа щедро одарила деньгами. Эти большие, успешные люди, у которых всё правильно. Постоянно улыбающиеся, чинно шествующие к прожиточному максимуму люди, у которых всё под контролем до самой смерти. Они скупают картины, здания, особняки, реставрируют их, продают дороже. Как в 'Disco Elysium': я настолько богат, что рядом со мной искривляется пространство. Дальше есть те, у кого деньги перетекают во власть. Эти уже не улыбаются. Власть давит. Накладывает какую-то непомерную ответственность.

Мне нравилось, что в Москве люди не стесняются говорить про деньги — в отличие от Петербурга и Нижнего Новгорода. За пределами Москвы люди боятся говорить о деньгах и успехе. А зря. Это болезнь самозванца, и она отравляет ментальность.

Нам с Лукой Гуричем устроили встречу в его мастерской — просторном, залитом естественным светом помещении. С Лукой была Агата Лепнина, художница и основатель первого в России мета-чего-то-там, длинноногая золотопуговицая красотка. Они рассказали мне про свою новую идею — проект «Наставление».

Идея была следующей. Человека испортили рабство, эпоха Возрождения и крайняя религиозность. Всё это убило в человеке поиск и оставило только анализ. Математика и формы, работа с тем, что есть, без поиска нового — так эмпатия ИИ скоро будет развита больше, чем у человека. То, что я знал о людях, делало эту теорию вполне правдоподобной.

Искусство эпохи Возрождения выглядит здорово: красиво, потно, много бухла и секса. Но сегодня каждый третий невъебаться Да Винчи. Все на всё клеят ярлыки и смотрят на мир через их систему — вместо того, чтобы быть. Кто вообще убедил людей, что они человеки? Кто этот хитрюга? Люди воспринимают себя с точки зрения человека. А если быть не в состоянии анализа, а не поиска, то можно и не чувствовать себя человеком. И эта неизвестность даёт способность делать то, чего ещё не было.

Идея мне понравилась, и я знал, как её реализовать. Я сказал Луке и Агате, что это проект на полгода, и в месяц я хочу получать сотку. Агата ответила, что это выше средней зарплаты в Москве. Мы все прекрасно знали, что это не так, но Агата не знала, что я об этом знаю. Я дал ей понять, что знаю. Так что мы сошлись на сотне в месяц. Но договорились, что поскольку они нашли ещё не все деньги на проект — а это двадцать мультов, — то поначалу мне будут платить в месяц семьдесят тысяч. Подписали договор. Через сутки деньги пришли. Я ничего не делал месяц. Деньги пришли ещё раз. Я даже не отрывался от прочих дел. Что нужно было сделать в Петербурге, чтобы такой малой ценой стать обладателем зарплаты выше среднего, я даже представить боюсь. Вот только в итоге Лука и Агата не нашли двадцать мультов, и проект закрыли.

Потом мне предложили огромный проект, связанный с Зурабом Церетели. А это ужас. Его автобусные остановки в Абхазии — просто расстреляйте из пушки это мозаичное говно. А эта «Слеза» в Нью-Йорке, посвящённая жертвам одиннадцатого сентября? Это же памятник мокрой щёлке. Как вообще можно было это сделать? Две его работы признаны самыми отвратительными в мире. Это тоже успех. Хотя одна из его работ мне нравится. Монолит на станции метро «Белорусская» с цитатами грузинских поэтов.

Сын президента Российской академии художеств приходил в музей Церетели в Москве и говорил, что ему там очень нравится. Как это может нравиться? Куратор проекта написала мне: Не хочется сесть в лужу перед Церетели. А я всё про него знаю: он самый лужа-сидящий художник семи измерений. Перед ним сесть в лужу — это вообще ничего не сделать.

Я в гейм-студии Землемера недалеко от бывшего Института пчеловодства. Землемер действительно несопливо так разросся: несколько залов специалистов, и неизвестно сколько ещё на аутсорсе. Меня встречает Некий, и его не узнать: где же тот петербургский спид-джанки, с горделивым трепетом мрачного романтизма грезящий о вечных двигателях — теперь это высококвалифицированный московский хипстер, потеющий негрони и аперолем, и в его ботинках я вижу своё небритое отражение высочайшей детализации.

Некий и Землемер приводят меня в тестовую комнату, дают мне очки и перчатки виртуальной реальности. А я не знал, что игра будет в виртуальной реальности, это кое-что меняет. Землемер говорит: Напоминаю, это всё ещё прототип, и полного опыта игры, каким он будет в итоге, ты не получишь, для этого нам не хватает ещё нескольких технологий, которые, впрочем, скоро подвезут, я расскажу о них позже, а кроме того, некоторые фрагменты игры будут перемотаны, иначе проходить её тебе пришлось бы дольше, чем ты пока можешь себе позволить.

Я киваю, надеваю шлем и перчатки, игру запускают, и я попадаю в совершенно белое пространство. Никаких указаний или интерфейса, ноль звуков. Однако при моей попытке посмотреть в стороны белое пространство становится немного розовым слева и немного голубым справа. Когда, используя перчатку, я беру и притягиваю к себе пространство слева или справа, розовый и голубой цвета немного сгущаются, когда отпускаю — снова растворяются в белом. Я вспоминаю чистилище из бэд-трипа, когда я должен был выбрать, родиться мальчиком или девочкой. Выходит, Землемер тоже там был. В несколько движений я вытягиваю из белого пространства голубой цвет, он густеет до чёрного, сжимается шум околоплодных вод, среди чёрного появляется свет, и я рождаюсь мальчиком, вижу хорошо прорисованных акушера, мать и отца. Я почти ничего не могу делать — только наблюдать кат-сцену моих первых минут жизни от первого лица.

Время игры проматывается — вспышка — и я становлюсь подросшим ребёнком, я вижу своё тело, я могу посмотреть в зеркало в моей комнате, я вижу на кухне игровую мать, нахожу в доме пса. Могу передвигаться по дому или выйти во двор, где дети играют на площадке в чём-то знакомых, но всё же новых форм. Я прохожу в соседний двор и вижу ещё одну детскую площадку и детей — немного другую и немного других. Вижу проезжую часть между домов, где проносятся машины.

Вспышка — мой персонаж заметно старше, я работаю в офисе, за окном рекламный щит, призывающий идти в армию на контрактную службу, чтобы отправиться воевать на Марс, захваченный арахнонекроморфами. Вижу свой рабочий компьютер, проверяю его возможности, вижу, что могу выполнить рабочие проекты — видимо, чтобы подняться по службе либо заработать денег и открыть своё дело. Проверяю, могу найти ли я найти в интернете другую работу — выходит, что могу, работает поисковик, на ходу генерируются сайты разных компаний. Я могу даже купить в даркнете оружие и стать бандитом. Либо вызвать проституток в офис — что я и делаю.

Вспышка — и я в каком-то неоновом притоне среди любовно прорисованных шлюх и джанки, здесь музыканты и художники, идёт какое-то событие. Похоже, все ждут моих команд, и я даю им своих команд, используя всё те же незамысловатые жесты, и они делают то, что я велел, и событие начинает идти как надо, и я могу принять марку с портретом космонавта на ней, и я принимаю её, и смотрю через окно на улицу, и вижу монитор, где идёт репортаж с войны на Марсе: наши доблестные сверхкомбатанты истребляют жутких арахнонекроморфов, и мне так хочется им помочь, что я перемещаюсь сквозь реальность в монитор и становлюсь одним из наших доблестных сверхкомбатантов, и из моих рук органично вырастает плазмомёт, и я убиваю арахнонекроморфов с криком «Марс наш!»

Вспышка — и я на роботических ногах, с прошитыми металлическими трубками руками стою в охране магазина «Дикси», я вошёл во вкус, я выхожу из магазина и иду на улицы, иду искать нарушителей спокойствия, быстро нахожу двух чернобородых, загнавших в тупик деваху в короткой юбке, они хватают её, чтобы изнасиловать, я достаю рацию и говорю достаточно громко, чтобы они услышали: Геймовер, я нашёл их, переулок Вышеупомянутого, шестьдесят шесть, срочно высылай подкрепление! — чернобородые перемахивают через забор и сбегают, деваха благодарит меня и обнимает мои ноги, чуть ли не целует ботинки, а они у меня довольно блестящие, прямо как те, что я видел на Неком — слишком блестящие для охранника «Дикси», в тупик сверху бьёт свет — это прожектор вертолёта, и большие чёрные машины перекрывают выезд, появляются спецназовцы в масках и тяжёлом вооружении, возникает агент Геймовер — совсем как тот, которого я повстречал в Гнезде, даже родинка на ухе прорисована, он направляет на меня оружие со словами: Вот ты и попался, агент Голытьба, мы всё знаем о твоём предательстве.

Вспышка — и я в одиночной камере, за её решёткой цветёт сакура, видно, сейчас весна, я тестирую решётки, их сплав достаточно крепок, чтобы я не мог разогнуть их своими роботическими ногами и руками, приходит надзиратель, он ненавидит меня, насмехается надо мной, и я должен с помощью диалога разъярить его, чтобы он вошёл в камеру и я мог одолеть его и сбежать, и мне это удаётся.

Вспышка — и я снимаюсь в фильме, у меня камео, это фильм о том, как бывший автор событий и ветеран Первой Марсианской войны был несправедливо обвинён Департаментом Неопределённых Служб в предательстве родины и приговорён к пожизненному заключению, но сбежал и сумел найти, кто его подставил, и доказать свою невиновность, время игры проматывается, я в азиатском мегаполисе, в пентхаусе, мне сосут три проститутки, в моей руке пистолет, я веду прямую трансляцию для миллионов подписчиков, у меня уже слишком много вопросов, и я хочу обсудить их с Землемером и Неким, поэтому я приставляю ствол к виску и нажимаю курок, после чего снова попадаю в чистилище.

Я снимаю виар-очки и перчатки, Землемер и Некий смотрят испытывающе, они видят, что я впечатлён. Они наперебой рассказывают мне то самое ещё кое-что. Они рассказывают, что игра будет идти без перемоток и будет по длительности как человеческая жизнь, но в реальности за время игровой сессии будет проходить всего несколько часов благодаря особому препарату, который будут вводить игроку перед инициацией, его уже разработали и тестируют на шимпанзе. Благодаря этому же препарату, воспоминания обо всём, что происходило с игроком до начала игры, будут на её время блокироваться — в течение всей игры он будет ощущать, что это его собственная жизнь, без любой возможности доказать это или опровергнуть.

Я закуриваю. Здесь, мягко говоря, есть над чем подумать. Эти двое конструируют новую реальность в нексусе Москвы, теперь уже совместно с ФБС, под завесой национальной безопасности. И ведь у них может получиться. Что тогда? Я спрашиваю: «Что насчёт сюжета? Разве всем будет интересно быть ветераном марсианской войны?» Землемер отвечает: «Ты не понял. У нашей игры вообще нет сюжета — кроме того, который возникает под ногами идущего. Ты выбрал родиться мальчиком и вызвать проституток в офис. Стал эксцентричным заводилой. Это похоже на тебя, не так ли? Но потом ты понял, что твои возможности шире. Кое-что принял и использовал открывшуюся трансформацию реальности, чтобы пойти сражаться с монстрами — и это изменило весь дальнейший сюжет — всё по мономифу! Однако мы не можем быть уверены, что ты бы сделал это, не зная, что ты в игре. Не зная, что ты в игре, ты, возможно, даже не вызвал бы проституток в офис, боясь наказания босса. Когда ты не знаешь, что ты в игре, ставки куда выше — но от этого возрастает и интерес. Следовательно, под действием препарата нашим игрокам будет играть немыслимо интересно».

Некий добавляет: «Учти также, что сегодня ты мог делать выбор лишь в пяти или шести небольших частях сюжета, а всё остальное время игры было промотано. Однако играя в полную версию, игрок будет совершать ундециллионы выборов, и по итогам всех из них будет генерироваться бесконечное число сюжетов — полностью индивидуальных. Каждый миг — публичная оферта. И всё, что будет внутри игры, всю физику, химию, космологию, биологию и проистекающие из них социальные законы, мы будем объяснять самими внутренностями игры, так что игроки в итоге неизбежно выведут комплексы научных и эзотерических знаний, незаметно упирающиеся в безграничность границ игры».

Я сказал: «Ладно, а что насчёт Геймовера? Всё в игре генерируется подобно реальности, но не один в один, а по мотивам. Почему тогда этот хлыщ как будто скопирован и вставлен из реальности?» Землемер ответил: «Так он действительно скопирован и вставлен. Так же, как в "Матрицу" Вачовски. Это системная программа реальности, которая должна продолжаться на всех её уровнях, чтобы поддерживать баланс системы. Открою секрет: пока Геймовер не вышел на нас и не настоял на том, чтобы мы включили его в игру в неизменном виде, у нас кое-что не сходилось в алгоритмах сторителлинга, и мы никак не могли понять, что именно. А как только мы ввели Геймовера, всё оказалось на своих местах — деталь зашла в паз, и раздался щелчок. Плюс к этому ФБС выделили нам деньги и разработки, которых нам недоставало, чтобы игра была именно такой, как мы задумывали. Например, модули, имитирующие запахи и вкусы — чувак, это просто инопланетные технологии! Короче, дикая природа удивительна. И за миллионы лет, со всем научным прогрессом, мы не отошли от неё даже на шаг. База космического сознания выражается в обществе и повторяет себя на всех уровнях вложенности».

Полагаю, степень экзальтации, в которой я покинул здание, не нуждается в попытках словесной передачи. Я прошёл шесть или семь шагов, и под моей ногой что-то хрустнуло — верьте или нет, это был скорпион. В нексусе Москвы, где находится Пирамида красного рёва, вероятность любого события не равна нулю.

Я всегда смотрел на реальность как на игру. Но лишь потестировав игру Землемера, осознал, что недопонимал, до какой степени был в этом прав. Игра с мириадами вложенных игр. Неважно, получится или нет — ты вступаешь в игру, чтобы посмотреть, что будет. Проект, чтобы заработать денег? Отлично. Трикстерство чистой воды. Ты завлекаешь в игру других. Они начинают видеть в ней смысл. Вскоре никто уже не задаётся вопросом: а зачем мы вообще это делаем? Мы делаем потому, что мы делаем — мы играем. Может быть, нам поостеречься, ведь у нас отсутствуют даже зачатки монетарной стабильности? Да какой там, ебись оно всё синим пламенем! Приготовиться рехнуться! Активировать церебральное дыхание! Хочешь сделать выставку — делаешь любой ценой. Хоть на проезд денег нет, делаешь событие века. Чем ты старше, тем это хуже получается, так что лучше не затягивать. Но игры запускаются вокруг — повсюду, всегда. В этом ключевая игра: получится, и всё. Пусть невозможно — ты делаешь это возможным.

И я делал, продвигаясь вперёд по сюжету. Меня познакомили с легендарным продюсером, который ещё с девяностых снимал клипы для топовых русских певцов — например, Алсу. И я понял, как он это делает — он делает, не делая. Он приезжает, смотрит и видит. Люди, которые делают руками, видеть не могут — они слишком погружены в свои процессы. Видит тот, кто не делает, тот, чей процесс идёт на другом уровне. Если мой взгляд замыливается, это значит, я слишком много делаю, чтобы помочь остальным. Я пытаюсь их разгрузить, но делаю только хуже, потому что лишаю нас всех последнего незамыленного взгляда. Так нельзя. Нельзя покидать свой уровень и притрагиваться к тому, к чему ты не должен притрагиваться. Моя работа в том, чтобы не делать и потому видеть свежим взглядом.

Когда ты в стрессе, тебе нужно вкалывать. Тайминги, дедлайны. Когда ты в таком состоянии и спокойный отдохнувший человек предлагает тебе добавить новую фишку, ты не скажешь: Отличная идея, мы должны попробовать! И это очень плохо. Ты не должен быть заёбан. Ты должен всегда понимать, готов ли ты выполнить эту задачу за эти время и деньги. И выполнить её как следует, со всеми правками и дополнениями. Иначе — не берёшься. Не берёшься, как люди берутся, потому что им нужны деньги — так они затягивают себя ещё глубже. Сложно потерпеть и не браться, потому что ты боишься, что время уйдёт. Но выигрывает именно тот, кто ждёт и не боится.

Когда ты открываешь фирму, ты на берегу себе говоришь, что не будешь делать всё за всех. Что ты позаботишься о том, чтобы у всех твоих всё было классно. Но потом убеждаешься, что люди устроены не так. Если ты будешь давать им мало, они будут недовольны. Если будешь давать больше необходимого, то они начнут садиться тебе на шею. Попробуй распредели справедливо, чтобы не обидеть и себя. И вот ты уже думаешь: ладно, заплачу ему триста тысяч. Нет, мало. Ну заплачу ещё двести. А себе оставлю четыре мульта. А что? Я же всё это провернул. В чём я не прав? И начинается «Божественная комедия». Та история, когда ты приходишь в город, а за тобой следуют Барс, Лев и ещё несколько животных, олицетворяющих алчность, гордость и другие сжирающие тебя пороки.

Что происходит со мной? Я приехал понарзаниться в Кутаиси, и меня сразу же встретила маленькая чёрная собака. И она сопровождала меня всё путешествие. Находила каждый день. Вплоть до такси в аэропорт. Иногда с ней были и другие — целая свора. А потом эта свора захотела порвать кошку с котятами. Там было стендап-кафе «Хахачапури и Хихинкали», мы схватили стулья с его веранды и стали разгонять ими свору. Это были настырные собаки, они возвращались снова и снова. Часа три мы с этим разбирались, насилу уберегли котов. А потом эта свора проводила нас до дома.

У моего товарища Вовы в Грузии бар. Он был за стойкой, и один подпивший грузинский спецагент по фамилии Камикадзе рассказал ему, что священная земля, куда Моисей должен был привести всех из пустыни, — это на самом деле Грузия. А дед протомодерна Иисус Христос — наполовину пришелец: согласно информации грузинской разведки, под видом Святого Духа в сексуально-телепатический контакт с Девой Марией вступило инопланетное существо. Живите с этим.

Ты встаёшь на грабли, они бьют тебя по яйцам, ты чешешь репу и говоришь: повторю-ка я этот кульбит через месяц. Только пусть грабли будут побольше, и я прыгну на них с лестницы. Может быть, на этот раз теория Ньютона поможет мне сделать хороший проект, используя тот же набор грязных методологий, что привёл к плохому.

Мы делали сайт для ребят, сидящих на Бали. Они разрабатывали мобильную игру с блокчейном, чтобы презентовать её шейху, про которого я знал только то, что у него была соколиная ферма. Просто решили сделать дрочильную мобилку и продать её шейху за ахулион денег. Отличный план, надёжный как швейцарские часы. Мы собрали им лендинг. Я накинул четыреста процентов маржи от стоимости производства. Впервые накинул так много. Решил обнаглеть. Нормально, заплатили без вопросов. Только сразу после этого начался кошмар.

Мы делали всё по их наработкам. Вышло редкостное говно, которое им не понравилось. Тогда для эксперимента мы подрезали дизайн у одного знаменитого игрового сайта. Им снова не понравилось. Они подключили своего дизайнера. Через месяц он сделал ровно то же самое, что мы. Тогда им понравилось.

Я понял: когда ты продюсер, нужно показывать, кто здесь папочка. И потом не делать шага ни вправо ни влево. Нужно показывать, что хорошо, а что плохо, и почему. Это когда ты уже известен, тебе верят на слово. А когда нет, нужно аргументировать как дышать.

Москву накрыло медным тазом лета. Влажные салфетки вскипали. Я передвигался по деловым встречам на доске. Темп событий был плотный. Я приезжал на мероприятие с кем-то из знакомых, кто был в списке приглашённых, и осваивал новую территорию. В Москве, если ты делаешь как следует, то всё время чем-то занимаешься. Единственный минус — проклятая бюрократия. Но это тоже часть игры.

Меня познакомили с Евой Шмаковой, которая продаёт искусство женщин. Сука она ёбаная. Но свои бабки и имя сделала. У неё большой дом. Чтобы у тебя был такой большой дом, я прикинул, нужно наебать минимум человек сто. Каждый большой дом — это ещё одна плохо сделанная дорога. Потому криво ведутся проекты: бюджеты пилятся так, что стоят тучи опилков и ничего не видно. Много кто хочет большой дом. Это я понял, когда меня допустили до смет и я увидел, какие сметы выставляют заказчикам, а сколько платят исполнителям. Проект в пятнадцать миллионов делают за четыре. Можно сделать за семь, чтобы всем было комфортно. Но пока есть те, кто берётся за четыре, так и будет, ничего не поменяется. Рабочие пчёлки не умеют себя ценить, а кто-то кладёт четыре-пять мультов в карман, не сделав вообще ничего. При этом, зарабатывая мало, пчёлки вынуждены спешить. А когда ты спешишь, ты расплёскиваешь себя и не видишь сути красоты. Не можешь оценить большую картинку.

Люди, у которых есть деньги, никогда не потратят ни рубля на свой проект. Они пользуются чужими деньгами. Деньги любят деньги. К деньгам надо как-то относиться. Я всё не мог понять, как. Я всегда тратил последние копейки на Благо Наго и на PSYNA.

Мы сделали новый выпуск PSYNA в Благо Наго, на этот раз рискнув создать видеодокумент (ныне засекреченный). Оператор был одним из участников действия. Ему было позволено снимать всё и как угодно. Всем было позволено делать всё как угодно. Мы не репетировали. Мы не готовились. Не все из нас знали, во сколько начало события, и не все к нему явились. Кое-кто вообще не пришёл, а вместо него пришёл кто-то другой. Однако каждая часть действия соотнеслась с другими, как великолепно и тщательно подогнанные элементы шоу с многомиллиардным бюджетом. Несколько ведущих, читающих письма реальных и вымышленных зрителей прошлых выпусков, новые зрители, по ходу действия становящиеся ведущими, электрогитарный музыкант в маске свиньи, обложенный сэмплерами и процессорами, время от времени, в неожиданные моменты, прерывающий действие паническими микроконцертами, Дестрой, которому я сказал, что он может делать всё что угодно, только не отгрызать себе пальцы. Он на меня за это сильно обиделся. Но PSYNA его простила.

Мама Глеба заявилась пообщаться со мной и Серафимом. Оказалось, Глеб чудил больше, чем мы думали. Его мама даже не знала, что мы платили Глебу за жильё — он забирал деньги себе. Она заключила, что нам там больше жить не надо. Я предложил ей заплатить за два месяца и уехать. Так мы и поступили.

Глеб в итоге уехал в деревню, потому что ему было совсем уж трудно в социуме. Да и социуму было нелегко тащить полуживого Глеба на себе, вот его и отправили подальше.

Съехав от Глеба, я снял комнату в квартире недалеко от Арбата — просторной и двухэтажной. Мне сказали, что раньше она принадлежала Ксении Собчак. Шик нулевых. Здесь я с содроганием вспоминал петербургские годы. Как будто я девять лет кряду наблюдал за действиями какого-то психа, забыв, что этот псих — я. Но теперь, впервые в жизни, я чувствовал себя отлично. У меня были здоровые отношения с самим собой. Набивался вопрос: а что, так можно было?

Моими соседями по квартире были артисты и иностранцы. Справа от дома было посольство Италии, исписанное отрывками из «Божественной комедии». Слева, по традику, посольство Чили. А посередь — наше посольство. У меня в комнате от предыдущего жильца остались велотренажёр и две черепахи в огромном аквариуме.

Квартиру снимал Дениска, он жил в самой большой из комнат. Скорее всего, он брал со всех нас больше денег, чем следовало, чтобы самому платить меньше или вообще не платить. Дениске было за сорок, но он вёл себя как одиннадцатилетний алкаш. Дениска хорошо устроился и был на малых движениях. Работал на Горбушке — торговал приставками и играми. У него в комнате был проектор и все виды консолей. По вечерам он приносил в авоське дюжину бутылок «Охоты Крепкое» и пил. Из его комнаты воняло бомжом, смертью и деменционной бычьей смегмой. В лифте этот запах оставался после него минут на пятнадцать, мне приходилось ходить пешком, чтобы не заблевать лифт.

Ещё там жили маленькие девочки-архитекторы. О маленькие девочки-архитекторы Москвы! Не дай бог они построят какое-то здание. Оно будет невозможно красивое и страшно непрактичное. Одна из них ходила вечно недовольная. Её комната была рядом с туалетом. Я думал, может быть, в этом причина её агрессивной меланхолии. Но потом она переехала в другую, где рядом была джакузи, и ничего не изменилось. Я любил помыться в джакузи после спорта. В наших своясях была баскетбольная площадка, мы играли там с ребятами из соседних видеопродакшенов, а один чувак сидел рядом с ноутом и монтировал новый клип Басты Раймса. Американцы много продакшена заказывают в России. Здесь это в разы дешевле. Но они иногда кидают на деньги. Баста Раймс как раз кинул.

Я перестал пить. В неделю три тренировки. Пятнадцать километров на доске. Физуха. Час баскетбола. В субботу после тренировки иногда позволял себе банку пива «Доза». Когда ты не пьёшь и когда ты после физухи, то эту банку ты смакуешь как священный нектар.

Как-то раз меня позвали в бар, и в компании я узнал того человека, который разбил в Нижнем Новгороде телевизор. Я просто искупался в гневе и уже готов был разнести ему целовальник. К счастью, там был Вархаммер, и он вовремя увидел моё выражение лица и всё понял. В последний момент он крикнул: Нагой, это не он! Это и правда был не он. Вышло прямо как в той притче о гневе на пустую лодку.

Марианна занималась украшениями из золота и жемчуга. Мы смэтчились онлайн, затусили, стали пить у меня пивас. Покурили. Валялись всю ночь под луной-альтушкой. После этого Марианна стала часто приходить ко мне, чтобы отведать мой хрящ любви. Мы особо не трахались. Её устраивало, что она просто мне сосёт, а потом мы вместе собираем изделия из жемчуга. Она этим занималась и много на этом зарабатывала. У неё был свой магазин, и она делала поставки другим. Мне тогда кто-то подарил билет на фестиваль «Сказка». Я сказал Марианне: Смотри, у меня есть билет на фестиваль, но больше у меня нихуя нет. Марианна сказала: А у меня есть вообще всё, погнали. И мы погнали. За время фестиваля я сделал около девяноста украшений из жемчуга и золота. Заработал денег, будучи регулярно и старательно отминеченным. Мне понравилось.

Сервисы онлайн-знакомств — эта взаимная человеческая рыбалка, оцифрованные розовые билеты, изобретённые ещё Замятиным в романе «Мы». Табун кисок, статусы вроде «Люблю качков, ебу любых», «Отойди поближе» или «Я веган-тарелочница, а значит, я — салатница». Попадаются критически ебанутые девки. Они могли бы сказать то же обо мне. Это весело. Главное не курить с пьяной девочкой, которую ты видишь в первый раз.

Андрюха снимал квартиру — очень яркую, будто для съёмок какого-нибудь скетчкома. Большая лоджия с выходом на крышу. Я тусил у Андрюхи и бухал по клубам. Дважды затусил в одном из них с очень симпатичной тёлочкой — Зоей. А потом встретил Зою на Покровах. Говорю: Привет, идём вечером пить вино и рисовать. Зоя говорит: Идём. Я спросил Андрюху: Норм, если деваха придёт? Андрюха говорит: Ну странно, ведь ты живёшь в моей однушке на кухне, но попробуй.

Андрюха дал мне ценный совет. Он сказал: Нагой, если ты дважды затусил с какой-то тёлкой по пьяни, не встречайся с ней трезвой, не делай этого. Как же он был прав. Я купил виноград, две бутылки вина, шоколад. Зоя приехала. Мы пили с Зоей и Андреем, после чего мы с Андреем решили покурить. Спрашиваем Зою: Будешь? Ну давайте. Андрей даёт ей бутылочку, она не понимает, что с ней делать. В этот момент надо было просто выбить бутылку у неё из рук, чтобы всё закончилось. Но мы этого не сделали, и Зоя покурила. Улыбка оставалась на лице Зои ровно тридцать секунд. А потом начался ад. Зоя ловит бледного. Начинает биться в панике. Зою перекрывает: мол, она в левой хате, где два чувака сейчас жестоко выебут её в два ствола. Мне от этого тоже становится плохо. Зоя хочет вызвать ментов. Только этого нам не хватает. Я насилу отпоил Зою водичкой с лимоном, и она уснула.

Мы с Андреем начали смотреть какой-то жёсткий фильм. Времена Дикого Запада. Очень религиозный отец, который убил свою мать, а дочь держал в сарае — ждал её месячных, чтобы выебать. Полное мясо. Андрюха угорал надо мной: Ну что, классное свидание вышло?

Под утро я пошёл спать — на кухню, где спала Зоя. Она проснулась. Я спросил: Ты как? Зоя сказала: Всё нормально, извини за вчера. Я сказал: Ничего страшного, главное, что все живы, может, поебёмся? Зоя сказала: Нет, у меня есть парень. Я сказал: Ну ладно, может, тогда минет? Зоя сказала: Ладно. Меня это огорчило. Сосала Зоя как питон, но я терпел минет огорчённо. Потому что так нельзя.

Я потом видел Зою ещё несколько раз — всегда с одним и тем же парнем. Она не здоровалась со мной, и я могу её понять, но сука: чем пизда священнее рта? А в очко можно? Парень тогда спасибо скажет?

Зря я тогда спросил Зою про минет. В такие моменты я не думаю: от мыслей сбоят мои антенны, направленные на сущность напротив. Просто говоришь на шару, а тебе отвечают: Да, конечно. И живи потом с этим.

Мои родственники никогда не понимали, что и зачем я делаю, и смотрели на меня как на наркомана, который всех кормит предвыборными обещаниями: мол, вот-вот оно всё заработает, надо только ещё немного потерпеть. Но теперь, когда я был в Москве и когда это начало приносить какие-то деньги, они наконец поняли, что я занимаюсь кое-чем очень востребованным. Чем-то, что называется «диджитал». А значит, если и вернусь домой, то со щитом, а не в нищете.

Деньги — это заменитель всего, что заменимо. С деньгами реальность становится похожа на осознанное сновидение. Я давно понял, что люди делятся на два типа. Первые сразу после универа идут на работу за тридцадку в месяц, у них всегда есть немного денег, и они на своей работе постоянно выжаты досуха, что им самим не нравится, но они терпят. Вторые — это те, которые с самого начала заявляют: Мы — ебать творческие, будем делать только то, что захотим. В итоге они много лет шаболдаются по коммуналкам и время от времени просят у тебя взаймы двести рублей. А когда человек просит взаймы двести рублей, это тревожный звонок. Оба этих пути исключительно порочны. В Москве я понял, что есть ещё один тип людей, которые говорят фразами вроде: «Полгода бичевал на Гоа, чтобы свозить малышку в страны Бенилюкса». У них есть деньги, но они тоже всегда недовольны — чем угодно, хотя бы тем, какой помойкой теперь стал Рим. И этот путь ещё более порочен. А дороже всего, как ни крути, стоит то, что ничего не стоит.

Хотя я и чувствовал, что Нептун заканчивает смертельный транзит по Скорпиону и восходит к чистому сиянию вечного разума Стрельца, мне всё ещё не хватало денег, так что я пошёл работать в кино. Стал четвёртым в новой кинокомпании «Солёные люди». Нас там было всего четверо: меньше нянек — больше глаз у дитя. Мы отработали на сериале «Нейропосёлок» для «Кинопузыря». И тут началась могилизация.

Могилизацию инициировало правительство, суть проекта была в том, чтобы отправить больше солдат на войну в Луркотии и положить всех зомби в могилы — отсюда и название. А чтобы отправить больше солдат на войну, нужно было одеть больше молодых ребят в хаки и выдать им оружие.

Мне эта концепция не понравилось. И не только мне — возобновились народные протесты. Одно дело, когда ты просто читаешь новости. И совсем другое — когда идёшь к метро «Арбатская», сосед присылает тебе видео, где ОМОН избивает людей и за ноги тащит их в автозак, и ты поднимаешь глаза от смартфона и видишь ровно то же самое перед собой.

Вся работа на стопе. Все ждут, что будет дальше. Индустрия стоит. Многие начинают сливаться, будто крысы с тонущего корабля. Главари студий открывают офисы в других странах, перевозят туда семьи.

Были те, кто учился на военного или медика, и им нужно было избежать попадания на фронт. А были просто тараканы и прилипалы, которые стали пользоваться ситуацией, чтобы оправдать своё пустодрочье. Мы с компаньонами по кинопродакшену «Солёные люди», Вышеупомянутым и Златоустом, посмотрели на это всё, собрали вещи и поехали в Казахстан.

Мы ехали втроём. Златоуст и Вышеупомянутый менялись за рулём, я играл на айпаде в 'Divinity: Original Sin II'.

Златоуст был из тех ребят, кого отыскали не в капусте, а в арбузе — в прошлом нейрохирург, а на момент поездки топ-технолог «Яблонекса», успешный, но при этом добрый, хотя порой и ворчливый парень.

Вышеупомянутый был типа Илона Маска: страшно умный, но с отрицательным эмоциональным интеллектом. Такие люди ведут себя как плохие дети. Верещат, кричат матом. Вышеупомянутый мог превратить любой проект в логовище газлайтинга и оскорблений чувств органов, или что там у них сейчас. Главной причиной, по которой мы взяли с собой Вышеупомянутого, было то, что мы ехали на его машине. Над её приборной доской были три иконы: с Чужим, Хищником и Михаилом Пореченковым.

В Казани мы подобрали ещё одного члена экипажа — знакомого Вышеупомянутого. Его звали диджей Мефозорд. Любые дополнения к его роду деятельности и псевдониму оказались бы излишни — настолько точно эти два слова его характеризуют.

В Казахстане вскоре должен был пройти айти-форум. Я всех нас на него зарегистрировал. На этом мы построили нашу легенду для пограничников: мы айтишники, едем на форум на тачке, потому что не смогли купить билеты на самолёт на фоне происходящего безумия. Последняя часть была правдой, билетов не было: молодёжь валила из страны с прытью мигрирующих леммингов. Мало кто готов убивать зомби в реальной жизни, а не на экране монитора.

Мы ехали до границы в общей сложности пять дней и спали прямо в машине. Чем ближе мы подъезжали к границе, тем больше нас кошмарили встреченные персонажи. Общий вайб был как в «Войне миров» Герберта Уэллса: паника, цейтнот, пробки. Мы ехали в никуда и не понимали, что происходит. Мы вызнали, что на границе с Казахстаном есть пять точек, где её можно пересечь. И на всех из них люди стоят сутками — как в машинах, так и без.

Ты приезжаешь на заправку. До границы ещё пять часов езды. Подходишь оплатить бензин и купить хот-доги. Кассирша зачем-то вступает с тобой в диалог. Говорит, что везде посты ментов и ФБС, что всех шмонают, что кто доезжает до границы, тем разбивают окна, вытаскивают наружу, грузят в пазики и отправляют на войну с зомби. Почему она так говорит? Просто множит слухи или выполняет чьё-то указание? Не забудь пистолет в бензобаке.

Мы ехали через пустоши сухой земли цвета бихромата натрия. По таким хорошо двигаться на постапокалиптике, вскрывая брошенные полицейские машины и военные грузовики для пополнения боезапасов.

Один пост таможни минуем легко. Знакомые пишут, что дальше будет хуже и что им нужно привезти воды, потому что их запасы исчерпаны — их уже долго не пускают через границу. Мы берём побольше воды и пристраиваемся в автоочередь, уходящую за горизонт. Мужик с детьми и женой из машины рядом говорит, что они простояли на другом посте сутки и теперь решили попытать счастья здесь. Из другого автомобиля доносится: О, доченька, это очень романтичная история, мы с твоей мамой познакомились в отделении приёма мочи и кала…

Просыпаюсь в машине затемно. В предрассветной дымке мреют околоказахские прерии. Очередь за ночь не сдвинулась ни на метр. Выхожу, иду по спуску от шоссе, чтобы поссать. Пока я уринирую, перед моим лицом пролетает тяжёлый жук, он привлекает моё сонное внимание к тому, что я поливаю огромные кусты Мэри Джейн, увешанные сочными шишками. Я беру одну, разминаю в пальцах, она пахнет на полтора косаря за грамм. Я собрал граммов двадцать, вернулся в машину и сказал: Чуваки, у кого бумажки есть? Златоуст, услышав это и учуяв запах, посмотрел на меня глазами по пять рублей и сказал: «Нагой, ты чё, ёбнулся? Мы на границе!» И это он ещё не знал, что у меня с собой кислота.

Я вёз с собой кусок рафинада, пропитанного эталонным двадцать пятым кислым. Я пользую его раз в год-два с большим уважением. Нельзя было оставлять его соседям, это бы плохо кончилось. У меня в морозилке (так нужно, чтобы не испарялась кислота) было два таких кубика. Один я съел перед посещением Третьяковской галереи. Это было удивительно — особенно Врубель. А второй положил в зиплок и бросил вглубь сумки, когда собирался в Казахстан.

Косяк с мокрой шишкой не курился. Пришлось от неё избавиться.

Часы ползли как ахатины — мы продвигались до боли медленно. Вдоль очереди ходили местные и продавали еду и воду. Казахи, которые могли проезжать границу без очереди, провозили людей за деньги. Оставшимся в очереди это не нравилось. Спустя часов двадцать впереди стал виден шлагбаум. Видно, там и должны были разбивать окна и вытаскивать пассажиров, чтобы отправить их на войну с зомби. Ничего такого не происходило.

Когда шлагбаум был уже совсем близко, я достал из сумки рафинад и перепрятал его в рукав, за плотную резинку кофты. На территорию досмотра мы въехали затемно. Со всех сторон давил свет прожекторов. Погранцы стали задавать нам вопросы: цель прибытия и вот это всё. Выпотрошили все наши сумки. Сказали, ладно, собирайтесь и проезжайте. Помогая собирать вещи, я взял с пола сумки, чтобы загрузить их на верхний багажник машины, и заметил у себя под ногами, в луче прожектора, мой зиплок с сахаром. Со всех сторон были пограничники. Моё сердце остановилось. Без резких движений я наклонился, взял сахар и положил в карман.

Только в Казахстане моё сердце забилось снова. Темно. Ухабистая дорога. Вокруг полчища казахов стучат в окна: вода, сим-карта, деньги поменять, жильё, чем помочь? Многие выглядят сомнительно — вообще не похожи на помощников. Мы ехали, пока могли, а потом снова заночевали в машине.

На следующий день река машин обмелела. Мы прибыли в маленький город. Обменяли рубли на тенге. Все гостиницы оказались забиты. К нам подошёл туманный казах в жёлтой майке, сказал, что есть дом, можно снять комнату, переночевать. Мы взяли его номер телефона. Спустя время, посовещавшись, решили набрать ему. Казах скинул нам адрес, и мы приехали.

Продолговатый дом в два этажа. Внутри мрачный раздрай. Вместо душа корыто. Мы сидим на железных кроватях. Приходит другой казах — владелец дома. Рассказывает, что раньше здесь было убежище людей, которые пострадали от рабства. Те, кто сбегал из рабства, могли тут перекантоваться. А теперь кантовались мы — разбитые и пережёванные дорогой. Я так и не смог там уснуть. Другим тоже не спалось. В четыре утра мы собрались и поехали дальше.