Сегамегадрайв

III. Дестрой

так пел Заратустра, если я ничего не путаю. Да, живёшь, живёшь и однажды понимаешь, что разговаривать с собой имеет смысл. Для меня этот момент настал на улице Рождественской, неподалёку от порта НиНо. Когда в Архангельске сгорела ярмарка, Нижний Новгород стал самым значимым портовым городом Руси. А Рождественская стала первой выстроенной по этому случаю портовой улицей. Здесь всегда было много баров, гостиниц и борделей. В доме, где я теперь жил, некогда останавливался Льюис Кэрролл. Его привело сюда исследование русской культуры. Местная ярмарка так его впечатлила, что он забрал кое-что из неё в «Алису в Зазеркалье». Как видно, дом тоже остался впечатлён Льюисом Кэрроллом: здесь крепко стоял дух безумного чаепития.

В квартире, где я теперь жил, в девяностые был ночной клуб «Соль», где я бывал раз или два. От клуба остались только длинный коридор с надписью баллончиком «Соберись, тряпка, всегда может быть хуже» и семь больших комнат. Мы назвали их по дням недели. Я жил в понедельнике. В остальных днях квартировали максимально отпиленные персонажи, и жильё многих из них было по совместительству мастерской. Один был дизайнер, шил вещи по заказу итальянцев. Другой делал сложные технические конструкции для заведений. Ещё был коллекционер холодного оружия Лёша — выходишь в коридор, а у тебя перед лицом что-то пролетает: это Лёша кидает в стену мачете. Вот он-то был готов к войне с зомби как никто другой.

Лёша Мачете жил в субботе. Это была комната с баром, оставшимся от клуба «Соль». Однажды я проснулся среди ночи, потому что услышал, что кто-то громко разговаривает. Несуразная речь лилась через коридор из субботы. Я отправился посмотреть. За барной стойкой были трое. Ещё один был на месте бармена — наливал им в рюмки что-то светящееся красным. Это был дьявол, и он наливал трём душам. Это был мой сонный паралич.

Мачете обитал в субботе неспроста. В одну из суббот, будучи в длительном запое, проведя несколько суток без сна, Мачете вышел во двор и поджёг скопившуюся там гору автомобильных покрышек. Двор заволок чёрный дым. Лёша поднялся к себе, взял провод AUX, которым мы подключали колонки, привязал его к батарее, на другом конце завязал скользящий булинь, просунул голову в эту петлю и выбросился с ней из окна. Всюду чёрный кумар и могучая вонь от покрышек, Мачете висит на проводе AUX и дёргается как в падучей. Оказалось, это так не работает. Нельзя повеситься возле стены. Инстинкт самосохранения — страшная вещь. Ты начинаешь цепляться ногами за стену, помогать руками. Если ты не продумал всё до конца, ты выживешь. Сдохнуть очень просто и одновременно довольно затруднительно. Мачете выжил.

Мы с Марой ходили по моим соседям на раста-пасту — курили шишку и ужинали. Когда мы пришли на раста-пасту к Мачете, он спросил: Вы когда-нибудь видели проститутку? Мы с Марой сказали, что нет. Мачете указал на свою кровать и сказал: Вот, это проститутка спит. Там действительно спала какая-то деваха. Мы сказали: О, как интересно. Мачете провёл нам экскурсию по проститутке. От этого она проснулась, и мы познакомились. Её звали Лолита, а в миру Ольга, и она была хороша: не проститутка, а настоящая принцесса блядей — наглая, стройная, не лишённая висцерального чувства юмора. Я зашофёрил у Лолиты-Ольги зажигалку на память и долго потом хвастался Маре: Смотри, у меня проститутская зажигалка есть!

Ко мне в гости заехал Некий, у которого я жил в Петербурге. Я как раз заварил вкуснейший чай с цедрой апельсина и травами, когда в дверь позвонил этот Безумный Шляпник.

Мы выпили чаю, я рассказал Некому, как жил после отъезда из Петербурга. Посланник генерального инферналитета, он внимательно меня выслушал и сказал: «Нагой, по-моему, ты какой-то хуйнёй занимаешься. Но не тужи. Возрадуйся. Я приехал вправить безмолвные зоны твоего мозга. Вот тебе добы».

Некий извлёк из рюкзака лист в сто двадцать марок, выложил этот мультикозырь на стол и сказал: «Эта кислота не предназначена для людей. Эксперимент, бета-формула. Ни Всероссийская ассоциация психонавтов, ни Петербургская церковь свидетелей Тимоти Лири этот препарат не одобрили. Кое-кто от них уже пытался вздёрнуться. У моей подруги муж чуть не вышел в окно, я насилу его утихомирил».

Добы — опаснейший джанк. Импортозамещение оригинальной кислоты. Бумажка за сто пятьдесят рублей, прокапанная бог знает чем. Бывают и в порошке — пустишь его по ноздре, и у тебя за пятнадцать секунд лицо опухает и стекает вниз. Так проходит два часа, и ты начинаешь думать: Может, это всё? И прежде чем ты закончишь эту мысль, начинается бэд-трип чернее чернейшей черноты бесконечности.

На оригинальной кислоте пик трипа наступает через три — пять часов, после чего он мягко идёт на убыль и ты въезжаешь в реальность как на розовом кабриолете с личным водителем-нубийцем. Добы же берут тебя в своё полное распоряжение часов на семь и не отпускают. Потом ещё несколько дней тебя флешбэчит по-лютому. Тебе начинает думаться, что тебя не отпустит никогда. Добы не могут тебя убить, но — могут заставить думать, что могут. И это меньшее, о чём они могут заставить тебя думать. Ровный бесконечный ад, распахнутый недоучившимися учёными.

Я слышал, что петербургские барыги продают добы под названием «РПК», что расшифровывают как «Русская Православная Кислота»: якобы молекулярная имитация плоти Иисуса Христа, а именно — священного препуция. Кто-то верит. Как по мне, добы — скорее экстракт рога сатаны.

Мы с Неким приняли. Всё усложнялось тем, что я как раз позвал тусовку и квартира наполнялась людьми. Некоторые гости также заинтересовались добами. Среди гостей был и Землемер. С момента последней нашей встречи он успел пожить в Москве, обзавёлся контактами некоторых людей из геймдева и теперь вернулся в Нижний Новгород в поисках художников и программистов для видеоигры, которую решил сделать, когда мы с ним впервые посетили otherside. От добов Землемер отказался и, пока остальных начинало мазать, направо и налево говорил о своей игре: Короче, там будет всё, что ты сам хочешь и можешь себе представить, и ты даже не поймёшь, что игра подстраивается под тебя, например, любишь ты стратегии, а игра по твоим действиям ещё при создании профиля это определяет, и ты играешь в стратегию, а если любишь стрелялки, то она запускается как стрелялка. Некий спросил Землемера: А если ты начал игру как гонки, а потом тебе гонки надоели и ты захотел играть, например, в хоррор? Землемер сказал: Тогда она перестанет быть гонками и станет хоррором — более того, если ты захотел хоррор, а гонки тебе всё ещё не надоели, то она станет гоночным хоррором. Некий сказал: Вот это ништяк, бро! Некого игра Землемера очень заинтересовала, и они двое на этой почве быстро спелись.

А вот мне было не до игры. Я переживал за некоторых гостей, которые могли принять добы и улететь на обратную сторону Луны. Среди гостей была очень важная женщина — Елена. Елена была из благополучной семьи и вела очень правильную жизнь, ни разу в жизни не употребляла ничего энтеогеннее зелёного чая. Но в ту ночь почему-то решила начать. И начать с именно с добов. Это было худшее решение в истории галактики. Когда на горизонте океана моего сознания зардел маяк прихода, я решил проверить, как там поживает Елена. Нашёл её на кухне. Елена сидела за столом с пиалой чая и выглядела очень доброй. Я спросил: Елена, вы как? Она сказала: Ой, знаете, Шура, я первый раз у вас в гостях и что-то никак не могу собраться. Это было всё, что она сказала. Довольно рядовой комментарий. Но меня он почему-то отправил прямиком туда, откуда в бравом уме и светлой памяти возвращаются единицы. Маленький карандашик необратимости лихо начертил контуры шоссе в никуда, и я на полном ходу, по укатанным и растерзанным колёсами тушкам зверей, въехал в паническую атаку, восемьдесят четыре тысячи волосков моего тела выпрямились, спинномозговая жидкость вскипела, а из моих ушей и глаз полезли черви.

Сладкое молоко безумия струилось по моему подбородку, а вокруг ползли омерзительные разговоры гостей. Кто-то говорил: Я из Ухты. Другой отвечал: А я из Нуёпт! Кто-то спрашивал: Слова «полная хуйня» — это полная хуйня? Другой отвечал: Они более чем полная хуйня. Третий вставлял: Это более или менее полная хуйня. Пятый не давал сказать четвёртому, выпаливая замедленно: Вставайте, рабы, и устрашите иноземных тиранов!..

В любой уважающей себя команде психонавтов должен присутствовать хотя бы один человек, который не принимал. Его называют «связь с общественностью». Обязательно должна быть связь с общественностью. В ту ночь её обеспечивал Гладимир (мы называли его просто Гладик). Справлялся Гладик на удивление порочно. Возможно, потому что накурился как сука. Возможно, потому что после этого набухался. Гладик был похож на худшую в мультивселенной версию Паши Техника и вёл себя как гнилая уличная мразь. В какой-то момент я всерьёз подумал, что Гладик ушёл, и кто-то привёл вместо него похожего на него бомжа. Этот бомж напугал меня до того, что у меня яйца встали ромбиками. Я стал кричать и выгнал Гладика, а заодно с ним и всех гостей. Я уже осознавал, что в ту ночь мне не светит дофаминовый резонанс, но что ждёт меня вместо него, даже представить себе не мог.

Когда я захлопнул дверь за последним гостем, у меня уже наступила фаза панической контратаки, и чёрно-белый телевизор моего восприятия сделался цветным. Стали раскрываться более чувственные и жёсткие оттенки вкуса существования, и выстрел стартовой ракетницы, от которого сердце бешено затрахалось о рёбра, ознаменовал начало игр разума: ты можешь идти за каждой мыслью, которая появляется в голове, она визуализируется, ты чувствуешь её тональность. Тягучий, бромовый, шершавый смысловой деликатес синхронизируется со звучащей фоном музыкой, с формой-ритмом пространства-времени. Но ты можешь в любой момент отбросить эту мысль и взять какую-нибудь другую, а потом вдруг лишиться всех мыслей сразу и начать смеяться, будто какая-то адская гиена, при этом с трудом удерживая вместе корпускулы тела. Может произойти всё, что ты способен представить. В ту ночь я умер семь раз.

Я обнаружил, что у меня закончились сигареты, и вышел в магазин. Возвращаясь домой, встретил моего знакомого Момента с его девушкой. На её глазах, будучи очень пьян, Момент стал умолять меня дать ему травы. Я сказал: Момент, ты сейчас выглядишь как уёбище, тебе не стыдно? Он замолчал, и я прочитал в его глазах опасную злость. Я развернулся, стал уходить и почувствовал удар камнем по голове. Это был не реальный удар камнем. Но он был так же реален, как реальный. Он был даже реальнее. Так я умер в первый раз.

Я умер, но продолжил идти домой. В прихожей встретил соседку по квартире Таню и понял, что теперь, в отсутствии Некого, она взяла на себя роль Шляпника. Но Таня была другим Шляпником — не из «Алисы в стране чудес», а из «Бэтмена». Таня была Шляпником-злодеем, тем, который гипнотизировал людей, похищал их и держал в заложниках. Таня как-то сразу поняла, что я не в порядке, и стала говорить: Нагой, что с тобой, на тебе лица нет, ложись, поспи. Но я понимал, что это обман, и если я лягу, Шляпник меня тут же прикончит. Я ложился, и Таня вонзала мне в спину кухонный нож — это была вторая смерть.

Я пошёл на кухню, взял этот самый кухонный нож, отправился к себе в комнату и сел на пол рядом с кроватью. Таня увидела, что я взял нож, последовала за мной и стала уговаривать меня отдать его. Таня думала, что если она уйдёт, то я вскроюсь. И я вскрывался — это была третья смерть.

Я знал, что Танины уговоры отдать нож — на самом деле трюк Шляпника, и если я отдам нож, то мне конец. Я пытался вывести Шляпника на чистую воду. Я говорил: «Да-да, хорошо, конечно, чуть позже. Кстати, а как тебя зовут?» Таня отвечала: Ты знаешь, как меня зовут. Я говорил: Да, но всё же, не могла бы ты произнести своё имя? Это был очень долгий разговор.

Наконец Таня поняла, что я всрамся, но не сдамся, и ушла. Я запер дверь, лёг на кровать и понял, что сейчас опять умру. И умер — в четвёртый раз. И трубы взроптали.

Когда ты не понимаешь, что происходит и что делать, самый удобный выход — поверить в бога. В окружающей его понятийной системе можно существовать, находя в этом покой. В своём догмоубежище я не ищу таких удобных путей. Однако в ту ночь, после своей четвёртой смерти, я оказался в Чистилище.

После пары-тройки смертей начинаешь к ним привыкать. Я лежал на кровати, глядя на белый потолок и белые стены. Свет улицы загружался сквозь шторы, нарушая мою белую тьму. Я чувствовал давление уличного света. Стены и потолок напористо светлели, и постепенно всё вокруг стало полностью белым, что сопровождалось мягким и тотальным отказом проприоцепции. Я был посередине совершенно белого пространства, и у меня не было тела. Это и было Чистилище. Как-то негласно, без слов, но с тем вполне недвусмысленно Чистилище предоставляло мне выбор: рождение заново мальчиком или девочкой. Я решил, что опять хочу быть мальчиком. Тогда бесцветье сгустилось неким силотворящим началом, превратилось в ткани, материи, протоплазму, и я родился мальчиком. За какие-то мгновения я сделал круг на митохондриальной пиздокружильне жизни и умер дряхлым стариком — это была пятая смерть.

Умерев, я стал миллиардолетним созданием из космоса. И это было настолько хорошо, что никаких слов всех языков Вселенной не хватит, чтобы описать. Любая попытка представить это — пародия. Древнейший разум в бесконечном месте. Я мог жить вечно. Но что может быть круче, чем достичь бессмертия и сдохнуть.

Я умер в шестой раз и теперь стоял на балконе. На мне была надета белая простыня на манер греческой тоги. Передо мной был мой район со знаменитым спуском к Волге, а за ней высились новостройки. Только Волга теперь была сияющим океаном, а новостройки — парящими в небесах замками. Я стоял на просторной ложе с мраморными перилами, и в руке у меня был красный апельсин. Я протянул руку с апельсином за перила и сжал его, чтобы сок потёк вниз, на прохожих. Глядя на них, я повторил дважды одно слово, по всей очевидности, древнегреческое: «Блади. Блади».

Я управляю всем миром, но не могу понять, как именно, — осознал я, и в тот же миг самый близкий и верный, как семьсот пуделей, ученик толкнул меня в спину, и я полетел вниз и умер в седьмой раз.

Каждая смерть наступала тогда, когда я сдавался. Если я просто лежал и закрывал глаза, это значило, что я сдался. Когда я открывал глаза, я был уже совсем в другом состоянии, в другом месте, с другими мыслями и другими физическими характеристиками и химическим составом реальности.

Поверить в бога сложно. Легче поверить в сущности. Есть данные, что когда человек становится психоактивным, то некоторым глубоководным сущностям подсознания за ним становится интересно наблюдать, а то и вмешиваться в его жизнь. Иначе с чего бы сатана пытался завладеть моей душой через сонные параличи. Мои сонные параличи были ярко-красными, очень страшными, почти как тот добовый бэд-трип. Однажды я проснулся, а вся мебель в комнате передвинута. Отвернулся к стенке, закрыл глаза, проснулся ещё раз — мебель на своих местах. Думаю, что это явь, но замечаю рядом с собой в постели отрезанную голову единорога. Просыпаюсь снова.

Я рассказал об этом врачу, и он сказал мне: Чувак, расслабься, тебе просто нужно больше свежего воздуха, когда спишь, и поменьше переживаний.

А, да? Ну ладненько.

Если считать, что жизнь не круг, а спираль, а история идёт со скоростью света, как это пытались показать в фильме «Интерстеллар», это значит, что ты должен действовать так, чтобы твои идеи могли реализоваться, ты должен научиться подавать сигнал с нужной частотой. Нужно, чтобы твой сигнал, пущенный на скорости света, разрывал границы реальности и возвращался в исходную точку. То, во что ты веришь, происходит. То, чего ты боишься, тоже может произойти, и ты должен всегда быть готов вонзать.

Мои химически разбалансированные друзья из Москвы приехали и сказали: О, Нагой, давай спорем что-нибудь. Я сказал: Ну вот у меня лежат добы, хотите — ешьте, а я не буду. Москвичи спросили: А почему? Я сказал: Я вчера ел, и у меня толерантность, мне будет плохо.

Меня и впрямь шьет очень криво, а москвичи уговаривают. Говорят: Нагой, что-то ты грустный. Мой сосед Даня-парикмахер говорит: Сейчас исправим, пошли. Даня ведёт меня в свою комнату и потчует большой ложкой камбоджийских грибов. От них мне действительно становится очень весело. Но вместе с тем я понимаю: грядёт неопознанное интрапсихическое цунами.

Начинаю подготовку к нему. Иду в наш кухонный бар. Раковина забита грязной посудой. Всё грязное. Я очищаю стол, набираю воды в фильтр, ставлю чайник, завариваю чай «Спящий любовник», ставлю перед собой чай, кипячёную воду, обычную воду, большой рулон салфеток. Выхожу в коридор и говорю: Ребята, со мной всё нормально, чувствуйте себя как дома, а я, как соберусь, приду, и всё будет красиво. Они, сомневаясь, кивают.

Возвращаюсь в бар, сажусь на диван перед столом с инвентарём. У меня текут слёзы. Не потому, что мне слишком весело или грустно, просто через меня проходит неописуемо большой объём информации. Картинки летят, будто за окном вагона метро на полной скорости. Кадры с ситуациями из моего детства, причём c полным ощущением тех эмоций, которые я в них испытывал. У меня текут сопли и слюни. Абонент временно недопустим.

Минут за тридцать — сорок у меня пролетела пред глазами вся жизнь. Когда жизнь закончилась, я встал и пошёл мыть посуду. Мне не давало покоя, что она грязная. Мне очень нравилось то, что, касаясь этой грязи, я делаю что-то чистым. Никогда раньше я не получал от уборки такого шквала эйфорических гормонов. Я мыл посуду несколько часов. Москвичи поглядывали на это в глубокой задумчивости.

В моей душе всегда шла схватка драки и борьбы. На этот фон чрезвычайно легли диссоциативы — навроде тех, о которых герои Пинчона говорят, что, в отличие от кислоты, открывающей дверь и приглашающей тебя войти, они запихивают тебя внутрь и запирают дверь на замок. Я тогда этого ещё не знал. Нас было пятеро, трое чуваков закинулись марками и пошли в клуб. А мы с Мачете остались дома и отведали чёртовых колёс Сансары. Кукуем в субботе, ждём догона. Вокруг арт-объекты и дорогая мебель, оставшиеся от клуба «Соль». С каждой минутой становится всё более стильно, как будто мы в фильме Джима Джармуша. Вспоминаю строки группы «Кровосток»: А стиль не обои, мама, хотя и обои тоже…

Мачете — опытный ныряльщик подсознательного моря. Но сейчас он встаёт с дивана, идёт на середину ковра, садится на корточки и хватается за голову. Я спрашиваю: Что с тобой? Мачете не отвечает. Я пытаюсь его дозваться. Нужно понять, к чему готовиться. Мачете безмолвствует. Странно. Я встаю с дивана. Тоже странно. Я встаю на диван. На диване ещё страннее. Я встаю на спинку дивана. Там немыслимо странно. Я не понимаю, что со мной происходит.

Ноль галлюцинаций. Просто всё другое. Совсем. У меня двухметровые руки. У Мачете глаза на пол-лица, как у инопланетянина. И сам я инопланетянин. И мы оба неспособны жить в земной атмосфере. Я умираю. Меня тошнит. Мне нужно в туалет. Глаза мои растянуты чуть ли не до затылка, ноги не слушаются, я вываливаюсь из субботы и ползу по коридору в сторону туалета. Я ползу как червь, как человек одновременно под бутиратом и спайсом на видео федеральных новостных каналов, маскирующихся под неформальные СМИ.

Я дополз до туалета, проблевался, но мне не стало лучше. Я не знал, что делать. Лежал так минут двадцать, пытаясь шевельнуть большим пальцем ноги, как героиня Умы Турман в Pussy Wagon. Ещё через двадцать минут ноги удалось подключить обратно к мозгу. Единственное, на что мне хватило тямы, — это пойти и зажечь по всему дому свечи. Потом я открыл форточку, сел на диван и стал глубоко дышать, привыкая к земному воздуху. Я осознавал: правильная атмосфера — это единственное в реальности, что мне нужно. Когда ребята вернулись из клуба, то увидели, что у нас дома царствует инопланетный оккультизм: нет обычных света и музыки, всюду горят свечи, а мы с Мачете сидим и мучительно учимся дышать местным воздухом, ожидая, когда нас заберут с этой невыносимой планеты.

Силы зла атаковали Нижний Новгород. Формула адской кислоты оказалась не в тех руках, и по ней производили и продавали не предназначенный для человеческого организма продукт — в сотню раз мрачнее самого мрачного тусиби. И, судя по новостям и слухам, он был далеко не только у нас. Добы сломали многих. Однако, как ни странно, мы не перестали их употреблять.

Каждый раз, когда мы ели добы, под конец мы клялись друг другу, что это был последний раз. Но когда страх от трипа проходил, нас снова звала эта странная лють, и мы почему-то хотели её. Мы были максимально бесстрашными. Три или четыре месяца чернейшей кислоты и безголовых ситуаций, которые она притягивает. Небесная кара настигла нас в январе, под Крещение.

Кружит пушистый снежок. Нарядные зимние NPC с картонными стаканчиками глинтвейна фланируют по улице Рождественской, там и здесь делают селфи. Мы сидим в двух машинах и через открытые окна решаем, будем ли сегодня есть кислоту. У нас выходит, что будем. Поднимаемся ко мне и кладём яд на молодые нежные языки.

Двадцать минут веселья. А потом — вещи, которые совсем не кажутся весёлыми. Мой одноклассник Дестрой сидит на ковре и смотрит перед собой, и я вижу, что в его глазах нет разума.

Уличный художник Дестрой был известен тем, что по всему городу рисовал свиней в ментовских фуражках — «Свиницию». Его ловила половина ментов Нижнего Новгорода. Когда крепили других художников, у них всегда допытывались, чьи это свиньи в фурагах. В апогее травли Дестрой умудрился влезть на билборд на проспекте Ленина и написал там: Мусора рулят. Менты в тот раз сильно задумались, что с этим делать. Дестрой говорил: В художники идут те, кто не сгодился ни в солдаты ни в проститутки.

Ещё с нами в тот раз был Мелкий, его батя служил подполковником фараонной. Дестрой как-то уговорился с Мелким, чтобы одолжить батины мундир и фуражку. Вскоре в сети вирусился ролик, где Дестрой в полицейском мундире рисует свиницию. Ещё он успел покошмарить кальянную. Безымянное местечко из тех, куда забредаешь и музыка останавливается — пятьдесят чернобородых взглядов смотрят лично на тебя: Чего тут потерял, славянская морда? И вот туда залетают Мелкий, Вася и Дестрой на полицейской войне. Народу сразу вдвое меньше — половина с таблеточным шипением растворяется в тенях.

И вот ты смотришь на Дестроя, а его нет. Ты спрашиваешь: А где Дестрой? Стучишь в дверь, а никто не открывает. На связи с общественностью в тот вечер был Дениска. Когда мы закинулись, Дениска увидел у меня сноуборд и сказал, что хочет пойти кататься. Я сказал: Погнали, запускаем протокол 'Lords of the boards'. Меня порядочно брало, но я держался. А вот Дестрой уже всех напрягал тем, что его не было. У него были два глаза, он ими смотрел, но не видел, у него был рот, но он им не разговаривал. Мы собрались на улицу, и Дестрой не смог обуться без нашей помощи.

На Рождественской ночной снегопад, белые хлопья заметают церковь Пресвятой Богородицы, а рядом запаркован «Солярис» Дестроя. Дестрой припарковал его очень аккуратно и пошёл есть кислоту. У церкви Пресвятой Борогодицы хорошо катать — склоны как в Сан-Франциско. Я иногда ходил в близлежащий магазин со сноубордом и возвращался на нём с продуктами. Взметая снег, тормозил перед самым движущимся хрипло звенящим трамваем.

Мы катаемся. Дестрой подходит ко мне и говорит: Всё, мне пиздец, машине пиздец. Я отвечаю: Да всё нормально, ты чего? Он дёргается и бежит к своей машине. Добежав, начинает пинать её в крыло. Мы подбегаем и оттаскиваем Дестроя, его трясёт, он на панике, на крыле машины — глубокая сложная вмятина.

Мы насилу его успокаиваем, я говорю: Дестрой, пойдём, у меня посидишь. Он соглашается. Мы поднимаемся в квартиру. В соседней квартире живёт бабушка. Когда работал клуб «Соль», ей каждую неделю давали бутылку водки и тысячу рублей за беспокойство, её это устраивало. Так продолжалось десять лет. Но теперь вместо «Соли» были мы, и мы ничего ей не давали, поэтому следовало вести себя потише.

Я говорю Дестрою: Заходим тихо, чтобы соседку не беспокоить. Дестрой кивает. Я открываю дверь и пропускаю Дестроя вперёд. Не успеваю я закрыть дверь, как слышу одновременно миллион звуков. Я пока не понимаю, что является их причиной. Я захожу в свою комнату, где, если меня не подводит вестибулярный аппарат, должен быть источник этого аудиоразнообрзия. Ковёр, бонг, кошка на месте. Дестроя нет. Занавески грубо треплет ветер. Окно выломано. Второй этаж. Старая застройка с довольно высокими потолками.

Я взял паспорт и пошёл на улицу. Сразу понял, что без паспорта уже можно не выходить. Даже куртку не надел, а паспорт взял. В подъезде встретил остальных со сноубордом, они только поднимались. Я развернул их со словами: Идёмте искать Дестроя. Они спросили: А разве он не с тобой? Я сказал: Он вышел.

На первом этаже была студия художника Олега Вдовина. Легендарный мастер. Работы в частных коллекциях в Нью-Йорке и Вене. Много детей от разных женщин. В молодости был профессиональным боксёром. Вылечился от героиновой зависимости и алкоголизма. По утрам мы с Олегом иногда пили кофе в его мастерской. Крутой был мужик. Для меня знать его было как знать Ван Гога.

Я заглянул к Олегу, потому что у него шла тусовка, где все были в полном невминосе. Я сказал Олегу: У нас чел вышел в окно, сейчас лучше быть осторожнее. Вдовин ответил: Да ладно, никто же не умер. Я сказал: Пойду в этом убежусь.

Улица Рождественская залита апельсиновым цветом мигалок снегоуборочных машин. Машинами предводительствуют большие мужчины в униформе. Они уже поймали Дестроя и положили лицом в снег — его держат пятеро. В голове и бедре Дестроя куски стекла. Дестрой ревёт. Одна из его рук сломана и извивается как хлыст. Кто-то снимает на телефон. Мелкий плачет в спину одному из снегоуборщиков, удерживающих Дестроя. Дестрой вырывает из захвата ногу и бьёт ей снегоуборщика в лицо. Тот хватается за нос и отступает, четверо продолжают держать.

Нам рассказали, что Дестрой вылетел из окна, упал, вскочил и стал бежать по Рождественской с криками: «Я крыса! Я крыса! Налейте мне бухнуть!..»

Полицейский батя Малого прибыл раньше, чем мы успели опомниться. Вместо приветствия он сказал нам: Если бы не мой сын, я бы закрыл всех из вас.

Скорая ехала долго. Дестрой кричал: «Пить! Дайте мне пить!» — и, глядя мне в глаза, пытался отгрызть себе пальцы. Видеть, как твой друг отгрызает себе пальцы, непросто, даже когда ты не в дурной кислоте. А я был глубоко в ней.

Наконец скорая приехала, и Дестроя увезли. Я поднялся домой. В комнате было холодно, в дыру окна заметало снег. Я стал заделывать её подушками и матрасами. Получалось так себе.

Я позвонил Маре и сказал: Ты не могла бы приехать и помочь мне заложить подушками и одеялами окно, потому что Дестрой через него вышел? Мара выдержала надлежащую паузу и вежливо отказалась. И правильно сделала. Через минуту пришли снегоуборщики, стали требовать денег за то, что поймали Дестроя и удерживали его до приезда скорой. За ними поднялся пьяный в очко диджей Тризна из студии Олега Вдовина. Он стал чего-то требовать от снегоуборщиков. Я понял, что мы на волосок от адского размеса, взял все деньги, что у меня были, сунул им и сказал: Друзья, всем спасибо большое, хорошего дальнейшего, а мне пора. Я вернулся в комнату, прибрался, а потом сделал очень правильную вещь: взял бонг, тридцать граммов камня, полтос шихи, вынес из комнаты и спрятал в коридоре, в старом холодильнике.

Менты постучали в мою дверь ровно в семь утра. Моё холодное одиночество приехали скрасить два плотных мужика в штатском и молодая женщина в погонах капитана. Первый зашёл, всё сфотографировал и ушёл. Второй остался сидеть у меня в комнате и записывать — капитанша задавала мне вопросы. Меня спасла та совокупность факторов, что вопросы задавала именно она и что я очаровашка. Безусловно, она понимала, что произошло, хотя и не подавала виду. Я сидел на диване, за моей спиной висела картина с Хантером Томпсоном в пустыне и надписью «Лизардгин — сделай сам»[3]. Я рассказал всё, что мог рассказать, глядя в пол, чтобы не светить моими уже чёрт знает какими пешками.

Базис моей истории заключался в том, что я жертва адского карнавала на улице Рождественской. Я рассказывал: «…И вот я открываю дверь, а передо мной стоит Дестрой… то есть Никита Витальевич. Я вижу, что с ним что-то не так, предлагаю зайти. А он заходит и сразу выходит…»

В этот момент я понимаю, что смотрю уже не в пол, а ей в лицо, будучи не в силах скрывать эмоции. И на её лице подтягивается улыбка. Всё она понимает. Я делаю вдох, делаю выдох, опять смотрю в пол и рассказываю дальше.

Когда мы закончили, мужик, который записывал, протянул мне лист показаний на подпись. Меня всё ещё таращило, и буквы утекали. Я сказал: Мне непонятен ваш почерк. Тогда он зачитал мой рассказ. Концовка была просто отличная: «При мне Никита Витальевич никогда не употреблял наркотики, и сам я их не употребляю». Я выхватил у мента ручку и подписался под этими словами.

Полицейским нужны были понятые. Они спросили, кто ещё здесь есть. Я сказал, что здесь мало жилых помещений, в основном творческие студии. Они пошатались по этажам, набрели на закрытую дверь студии Олега Вдовина, где всё ещё продолжалась вечеринка. Если бы кто-нибудь им открыл, мои показания ушли бы в трубу. К счастью, никто не открыл. Всё, чего добились менты — диджей Тризна через форточку проорал им: Идите на хуй! Они походили по коридорам ещё немного, пофотографировали арт-инсталляции и ушли.

Днём менты позвонили мне и сказали, что я должен приехать в отдел, чтобы дать показания ещё раз. Я приехал. Первым, что мне сообщили, было то, что когда Дестроя загрузили в скорую, у него в руках нашли записку. В ней было сказано, что он был на вписке, где его избили и выбросили в окно. Учитывая, что у Дестроя были наполовину отгрызены им самим пальцы, а его ум был далеко за разумом, я не мог позволить себе в это поверить. Рассказал всё заново. Менты сказали мне «спасибо» и попросили, раз уж я здесь, быть понятым в другом деле. Я согласился. Ведь я лучший помощник легавых — особенно после того, как поиграл в разработанную белорусами игру 'This is the police'.

Меня отвели в комнату допроса. Там сидел грустный NPC в кожанке на голое тело. Мент сказал ему: Ну рассказывайте ещё раз, что вы сделали. Он стал рассказывать, как по синей лавочке насмерть забил свою жену табуретом, и как ему теперь стыдно, и что он теперь хочет умереть. Я дослушал, расписался и вышел из отделения.

Подходя к дому, встретил снегоуборщика, которому заплатил ночью. Попросил его заменить мне окно. Мы договорились. Через два дня он это сделал. После чего я собрался и переехал.

Я переехал в дом своего детства. Без присмотра батька он сделался очень пошатанным. Теперь я был здесь один: бабушка умерла, мама переехала к отчиму. Дом на дереве зарос паутиной. Я взял лопату, выкопал во дворе яму, обложил её кирпичом и сделал мангал. Предночьями готовил себе еду на огне. Мне всегда нравилось смотреть костёр — этот древнейший телевизор.

Среди моих детских вещей мне попался Тетрис. Мне удалось его оживить и сыграть. Чёрные фигуры летели вниз по экрану, и я думал о непрерывности зла. Ты постоянно делаешь зло. Беспрерывно. Не потому что ты злой, а потому что время идёт. Экран заполняется падающим откуда-то злом. И нужно постоянно складывать зло так, чтобы оно себя изживало, тем оставляя тебе пространство для новых манёвров. Нельзя, чтобы экран переполнился злом.

Я проведал Дестроя в больнице. В его руке была титановая пластина, все пальцы были в бинтах, но он уже пришёл в себя. Я спросил: «Как это с тобой произошло? Как ты пришёл к тому, чтобы выйти из окна?» Дестрой ответил: Мне казалось, что я вылетаю в окно с двумя крыльями за спиной и с двумя золотыми автоматами Калашникова в руках и делаю ра-та-та… Не могу сказать, что я в это поверил. Я помнил ужас, который видел в глазах Дестроя — люди в такой степени паники могут начать испражняться сырым мясом. Я видел, как этот ужас растворял его сознание, ещё пока мы стояли на улице, под снегом, перед храмом божьим. Когда Дестрой говорил: Всё, пиздец, мне пиздец, машине пиздец… — не было похоже, что на него снисходит благодать.

Да, я переехал на фазенду. Но мои друзья продолжали жрать не предназначенную для людей кислоту. Я говорил им: Вы играете в русскую рулетку с сатаной, ебанутые. Но они не слушали, ведомые жаждой приключений и дофаминовой инфляцией. Когда Дестроя выписали и сняли швы с пальцев, он к ним присоединился. Они не возражали.

Они были на мальчишнике за городом. Компания поделилась на два лагеря: те, кто будет есть кислоту до похода в баню, и те, кто после. Дестрой был среди первых. Его оставили с двумя нормиксами, одного из которых Дестрой знал с детства. Они закинулись добами, сидели, разговаривали, и кто-то из нормиксов спросил Дестроя: Ну как, тебя прёт? А такие вопросы нельзя задавать людям в кислоте. Это как зайти в кислоте в «Макдак» или торговый центр — ничего хорошего не выйдет. Дестрой, услышав этот вопрос, понял, что не хочет в тюрьму, а чтобы не попасть в тюрьму, ему необходимо сделать только одно: набить морды тем двоим. И он выбил зубы другу детства. Второму тоже досталось. Прибежали ребята из бани, стали их разнимать. Нормиксов запихнули в машину и увезли подальше. Дестроя успокаивали как могли, но он настаивал: «Я не хочу в тюрьму! Не пойду в тюрьму!» И по классике отгрызал себе пальцы.

Это был далеко не последний раз, когда Дестрой отгрызал себе пальцы. Его отец, уезжая в командировку, позвонил мне и сказал, чтобы никто из нас к Дестрою даже близко не приближался. А Мелкий сообщил, что его отче-полицейский по всем нам пробил информацию, и мы теперь под колпаком.

Голова была тяжеловата. Я пересматривал мультик «Человек-паук» 1994 года. Так я определил своё оптимальное действие для ментальной разгрузки. Это помогало, хотя я уже знал, что фраза «Чем больше сила, тем больше ответственность» принадлежит не пауку, а Вольтеру.

Ночами ко мне на ранчо являлась Мара, мы готовили на огне и ужинали. Мара забирала у меня деньги от продаж травы (неужто я бы снова не приторговывал) — оставляла мне только на продукты. Как-то раз мы говорили о природе революции, и Мара сказала: «Мы не сопротивление. Мы любовь. Это нам сопротивляются. Но это временно».

Так за пару месяцев нам удалось накопить на переезд в Петербург. Что ж, решил я, подкидывая дровишек, попробуем ещё раз.