Сибирский рассказ. Выпуск III

ПЯТЬ РУБЛЕЙ

На автобус я опоздал. Торопился, спешил — и опоздал. Люди на остановке сказали: «Да вот только что, от силы минуту или две как ушел». Я отдышался и закурил.

Что же теперь делать? Нехорошо, неудобно как-то получается — столько времени обещал-обещал и вот, опять не приеду. И, что самое обидное, собрался ведь, и — на тебе! Тьфу, черт… Неужели так трудно было проверить с вечера, завел будильник или нет?

Единственный выход — попутка. Я много раз читал и слышал, что на Западе в последние годы появилось большое количество туристов и путешественников, передвигающихся по стране и даже из страны в страну при помощи «автостопа». Выходит человек на дорогу, видит бегущий в нужную сторону автомобиль, делает рукой «ап», по-нашему — голосует, авто останавливается (тоже не всегда, правда), человек садится и едет ровно столько, сколько ему будет по пути с владельцем колесной техники. Хиппи? Нет, не только они, в большинстве своем это как раз вполне нормальные граждане. Что касается наших шоферов, то с ними далеко не уедешь. Дело в том, что у каждого из них, идущих «на дальние рейсы», в путевке обязательно ставится приблизительно вот такая отметка: «Провоз пассажиров категорически запрещен!». И делается это вовсе не из-за того, чтобы, не дай бог, и у нас не развелись любители путешествовать при помощи «автостопа», нет. Делается это из самых добрых чувств и побуждений по отношению к нам с вами. И зря мы досадуем, ругаемся. Не правы мы. Люди думают отвести подальше беду от нас, заботятся о нашей жизни, а мы… О шоферах, которые отказались нас взять, подчас говорим: «Вот змей, а! Места пожалел, паразит. Как будто он на себе бы меня повез! Какая разница — один в кабине сидит или нас бы двое там было?!» Хорошо бы хоть только так, а то ведь, в сердцах, еще и такое, глядя вслед удаляющейся машине, прибавим: «Чтоб у тебя баллон лопнул, раз ты меня не взял».

А о том, какая дорога шофера ждет, и не думаем. Ах, эта знаменитая Колымская трасса, в песнях прославленная, в стихах и легендах воспетая! Тот, кто хоть один раз увидал ее, да не из окна комфортабельного автобуса, а сам крутил баранку, переключал скорости на перевалах, слышал, как не держат на гололеде тормоза, у кого холодной испариной покрывался лоб и поджилки тряслись, когда по размытому весенней или осенней водой грунту машину тащило к краю дороги, к почти отвесному обрыву, тот уже никогда-никогда не забудет Вас, Ваше Величество Колымская Трасса!

Интересно, подсчитано или нет, сколько аварий случилось на этой дороге за всю сравнительно недолгую историю ее существования. И вот что удивительно: при аварии к подавляющем большинстве случаев шофер, как это ни странно на первый взгляд, остается жив, а пассажиры, опять-таки в большинстве случаев, гибнут. За смерть надо отвечать. Водителя автомашины судят. А у него семья, дети, может быть, мать больная.

Так или примерно так думал я, стоя на обочине дороги. Машины одна за другой летели мимо, обдавая меня вонючим выхлопным дымом. Шоферы даже и не смотрели в мою сторону, как бы вроде и не видели вовсе. Я голосовал не только рукой, но и всем своим заискивающе-жалобным видом. Через час, уже совсем отчаявшись, так, больше на всякий случай, совершенно без надежды, я лениво махнул рукой тяжелому МАЗу. Наливняк шумно пронесся мимо и, к моему удивлению и радости, стал останавливаться.

Я подбежал. Долго рвал ручку вниз и вверх, но дверца не открывалась.

— Сильней надо, — буркнул водитель.

— Здравствуйте! Спасибо!

Он не ответил или, возможно, я просто не расслышал его слов из-за натруженного рева двигателя. Когда груженая машина трогается с места, нагрузка на мотор увеличивается больше чем вдвое.

Выехали за поселок. Дорога пошла чуть под уклон. Водитель выжал сцепление и переключил скорость. Сразу перестали стучать клапаны.

Краешком глаза я разглядывал своего благодетеля. Крупный. Широкие сухие плечи. На волосатой руке наколка «Володя» и что-то еще, не разобрать. Слегка седой, мешки под глазами, нос в профиль кажется еще более вздернутым, чем на самом деле, монгольские скулы, черная пыльная щетина. Сорок лет, может быть, чуть больше. Внешность — она ведь часто обманчивой бывает. Смотришь на физиономию — совсем старик, а на деле оказывается, до старика «старику» еще жить да жить надо. Думаешь — ну лет двадцать пять ей, от силы — двадцать восемь, а она потом сама признается — тридцать три уже. Сразу-то и не разберешься, случается, не определишь…

Молчали.

Я думал, что надо будет хорошо рассчитаться с — если верить наколке — Володей, тем паче, что вдруг он меня и до самого места довезет. Хороший мужик! Ведь если бы не он, значит, все — никуда бы я не уехал. Рассчитаюсь. На «пузырь» обязательно дам. А чтоб ровно было и красиво — пятерку. Не жалко. Оно и на автобусе не дешевле бы вышло.

Потом я стал искать подходящую тему для разговора, но, как назло, быстро ничего интересного придумать не мог. Ну а ехать этаким букой тоже не дело. Он, может, и взял-то меня, чтобы не так скучно одному ехать было. Вот, пожалуйста, зевает даже.

Зевнув еще раз, он помотал головой из стороны в сторону и как-то особенно ловко прикурил от спички «беломорину».

Спросил, первым нарушив молчание:

— Куда?

— На Дебин. Друг у меня там в больнице.

— Легошник, что ли?

— Да, туберкулез… Операцию месяц назад сделали. Пишет, ничего, лучше стало.

— А вот рак еще не могут лечить, — он вздохнул и, коротко стрельнув в меня воспаленными глазами, спросил без всякой связи с предыдущим разговором: — Патлы-то куда такие отрастил? Со стороны и не разберешь — парень или девка.

Я промолчал. А он продолжал:

— Мода… Сами-то што, ничего путного придумать не можете, да? Такое, чтоб они с вас моду брали, а не вы с них! Попугайничаете все… Своего ума нету, что ли? Чего молчишь?

— Да как вам сказать…

— Как, как… Попугайничать только можете. А вы ведь — русские! Так и будьте ж вы ими. Плохо разве русским быть на земле? Не каким-нибудь там… а — ру-у-сским! Эх, вы…

— А почему вы думаете, что я другого мнения?

— Я не думаю… Чего мне думать — не лошадь, голова не большая. Я вижу…

Дальше, до самой Атки, ехали молча. Там сделали остановку и пошли обедать. А когда пообедали и стали садиться в машину, увидели такую картину.

Не старая еще, пьяная женщина, с трудом сохраняя равновесие, раскидывая в стороны вялые руки, медленно подвигалась к столовой. Время от времени она останавливалась, вскидывала над непокрытой головой кулак, грозила кому-то и визгливо кричала, повернувшись вполоборота назад, в ту сторону, откуда шла: «Митька! Ты у меня еще пожалеешь!» Подойдя к столовой, женщина стала подниматься на невысокое грязное крыльцо и упала с него, больно ударившись головой о землю, повалив урну с окурками и пустыми бутылками. Жирные, дряблые ноги женщины противно оголились, она ерзала по земле всем телом, цеплялась рукой за стену, но встать или хотя бы приподняться не могла.

Водитель сплюнул, захлопнул дверцу, и мы поехали.

— Видал? — спросил он.

— Видел.

— И живет же такое дерьмо!

Он замолчал. Я подумал, что надолго, но ошибся. Скоро он спросил, как меня зовут, где работаю, откуда родом. Представился сам.

— На Север-то, на Палатку, я молодым приехал, двадцать лет назад, даже больше. В мае сорок три стукнуло. Вот ведь как время свое отскакало! Все Вовкой да Володькой был, а теперь иначе, как Владимир Степанович, никто и не называет. Да не в уважении, конечно, дело, а в возрасте.

Из Иркутска приехал, вернее, из Иркутской области, из Черемхова — шахтерский городок это на железной дороге в сторону Красноярска. От Иркутска — Ангарск — раз, Усолье-Сибирское — два, станция Половина — три, ну и дальше — Черемхово.

Кто в то время жил на Палатке и давно уехал, сейчас хрен и узнает ее. Никакого сравнения! Это она недавно расстроилась, после того как районным центром стала. Раньше-то мы Усть-Омчугу подчинялись. Далеко, конечно. Ну а что? Жили…

Знаешь, где нынче котельная на Палатке? Так вот там парк был. Березы стояли — капитальные! Вырубили, дураки. Неужели нельзя было для котельной другого места найти — не понимаю! В Хасыне рыбу красную ловили. Это уж после, как нефтебаза стала, так и загадили воду. Перестала рыбка к нам заходить. А потом кричим — охрана среды! Браконьеры! А натуральный браконьер вот он, под боком. Нате, наказывайте. А что ему, штраф выпишут, курам на смех, так не из его же, директорского, кармана.

Как жили? По-разному. Людей-то тогда здесь много интересных было. И все знали друг друга, не то что в лицо, а по имени, по фамилии. Ну, я, известное дело, холостяк — койчонка в автобазовской общаге есть, а больше ничего не надо. Зарабатывали тогда, само собой, побольше, ну да ведь и условия были, с нынешними разве можно сравнить? Щас вот она — техника! А тогда — тьфу…

Да разве все дело в деньгах, брат? Не-е…

Это я сейчас так говорю. А коснись те годы копнуть — что ты! — да я за каждый лишний рубль в доску расшибиться готов был. Да… А что? Разве я один такой? Я ведь на самом деле не за романтикой сюда ехал… Думал, подзаработаю и плевал я на этот Север со всего размаху, как сменщик мои нынешний говорит.

Ну что, отработал, значит, я три договоренных года — и в Сибирь! Родителей нет, батя… на войне погиб. Хотя че я тебе-то заливаю, кто ты мне такой? Да никто! Везу вот и везу. Захочу — остановлюсь — вылазь! — и пешочком топать будешь, пока не подберет кто. Войну отец всю отвоевал, все четыре года, и, веришь, нет, хоть бы ранило где — ни царапины! А вернулся — и запил. Месяц, другой… Работать надо, а он пьет и пьет. Мать стал бить. Наговорили ему про нее. Вскоре совсем из дома ушел, бросил ее и нас, пацанов. Ну, ушел, а кому он такой нужен, каждый день в стельку? Так и нашли в один прекрасный день под забором мертвого. Да… Мать тянула-тянула на нас жилы и, видимо, надорвалась, сломалась. Тоже раньше времени умерла. Остались я да вот двое братьев, которые в Черемхове.

Эх, братья мои, браточки, ни дна б вам ни покрышки. Оба они старше меня. Самостоятельно уже жили, работали. А я по молодости в колонию несовершеннолетних залетел. Так вот они мне за три года, что я там мыкался, ни одного письма, ни одной передачи, ни одной посылочки! Так-то вот… ха… Первое время я им писал, просил. Все ведь получают, на малолетке законы мягкие, ну и мне хочется. Пацан… Парнем даже еще не был. Хоть и пил уже и курить умел не хуже, чем взрослый мужик.

Ну ладно, сам себе думаю, братья мои родненькие. Ладно! Посмотрим еще, что и как… Жизнь впереди ох какая большая! Я там, на малолетке, как раз и узнал про Север-то, про деньжищи его! Нет, ну не так бы обида брала, если бы братьям действительно нечего мне было послать. А то ж ведь знаю, есть что, имеется, оба куркулями живут. Черт с ними, думаю, с посылками вашими, то есть оправдываю братьев как-то, сердце-то все ж не каменное, одна кровь! У одного — жена, у другого уже и вовсе детей двое, пусть им больше будет. Но ведь письмо, письмо могли, сурки, хоть одно за все три года написать? Нет, совсем забыли. Ни звука. Как рыбы молчат. Вот что обидно было! Оно и сейчас не вспоминаешь пока — ничего, а как вспомнишь — так опять зло берет.

Значит, получаю я здесь сто двадцать тыщ старыми — и к ним, в Черемхово. Набрал им, как положено гостю, подарков, детям ихним, ничего не жалею. Они как увидели, что у меня такие деньги, прямо чуть в рот мне не смотрят, на цирлах передо мной бегают. Особенно женушки их стараются. Культурными стали, вежливыми, обходительными. «Володенька, Володенька», «Вовочка, пожалуйста!» Ладно, думаю, утки-уточки, знаю я вас. Братья тоже понт создают, рады, мол, соскучились по тебе, а спроси, где я был, они и не знают. Они ведь точно думали, или я кассира какого грохнул, или сберкассу сломал. Мне потом Юрка признался…

Делаю я им, значит, банкет. Друзья, какие с тех времен остались, — их пригласил, соседей, знакомых. В магазине на меня продавцы шары вылупили как на чокнутого — куда столько водки набирает человек. На свадьбу и то меньше берут, самогоном да бражкой стараются обойтись.

Ну, вечером сели за стол все, поприветствовались по обычаю, врезали, и пошло дело! Поддали, капитально поддали… Песни уже начали петь. Встаю я тогда и говорю все, что в душе-то моей против их, подленьких, наболело. И не хотел ведь ничего говорить-то, зачем старое поминать, ну, было и было, сплыло, значит, но вот ведь дернул черт за язык-то, а! Мне бы его прикусить вовремя, остановиться, на шутку все, что ли, перевести… А не могу — и все, хоть убей ты меня на этом самом месте — не могу! И понес, и понес! Люди чужие сидят, а я — поливаю…

Свояченицы места себе не находят. Ага, думаю, стыдно, курвам, стало! Братья тоже: один побелел весь, как стенка, сидит, другой — глаза в стол прячет. Я его спрашиваю, че ж ты мне в глаза, брат мой родной, не смотришь?! Подскочил он как ужаленный, хлоп кулаком по столу — не знал я, кричит, где ты есть, и писем твоих мы не получали! «Не получали?!» — говорю. «Нет, не получали!» Посмотрел я на него так вот, хотел в морду разок звездануть, да пожалел. Пнул, перевернул стол ногой, саданул дверью и ушел, даже костюм и чемодан свой у них оставил, не забрал. Пусть, думаю, подавятся.

Сел на электричку — и в Иркутск. Месяца полтора там гудел. Потом в Новосибирск поехал. А там что — те же рестораны, может, побольше их, и все. Те же «друзья», тому тридцатку дай, тому пятьдесят. Короче спустил все свои кровные и назад, опять на Палатку, опять на трассу.

Не-э, сам себе думаю, больше я таким дураком не буду. Мантулишь, мантулишь тут за эту денежку, а потом чужого дядю поить-кормить?! Не-э, думаю, врешь брат. Больше меня на мякине не проведешь. Хватит, побаловались. Пора за ум браться. Дураков нема…

Нет, братьев с того дня так больше и не видел. Не хотят они со мной знаться. Не понравилось, как я их тогда. Понятно, кому же понравится? Что? Да ты не торопись, успею… все расскажу. Об моей жизни целую книгу, роман-газету можно писать, только не напечатает ее никогда никто. Да потому и не напечатают, что не напечатают, и все! Вот тебе и «продолжайте»…

Он замолчал. Мысленно я ругал себя и дал слово — начнет, больше не перебивать. Словно угадав мои мысли, он сказал:

— Ты слушай и не перебивай. Может, я тебе что хорошее, для твоей же пользы, рассказать хочу… Молод еще перебивать…

Работаю дальше. Тут мне наливняк дали, МАЗ новый, работаю. В передовики не лезу, нам ни к чему, но план выполняю, триста прямого каждый месяц имею. Чего еще надо? Нормально, правда? Пить совсем завязал, понял — ни к чему это. Всю ее, один хрен, не перепьешь. Работаю… Подходит мне второй отпуск. А к тому времени, кроме как здесь, в Магадане, в Иркутске и Новосибирске, нигде и не был. С кем ни начнешь разговор, везде все были, все видели — Ялту, Ригу, Ростов, Киев, Москву, ну прямо спасу никакого нет. А я — пень деревенский.

Тут мне Юрка Смолов, товарищ мой, и говорит: а хочешь, со мной поедем? Одесса — жемчужина у моря! Одесса — мама, где женщин и вина так много, что тамошние жители, мол, просто даже и не знают, что с этим добром им делать. А мне какая разница — Одесса так Одесса. Не к братьям же в Черемхово опять ехать! Согласился и полетел с Юркой. У него мать там живет, недалеко от вокзала, улица… улица… — забыл, бог с ней, не имеет значения.

Ну че — Одесса? Город как город. Я бы не сказал, что летом в ней особенно теплее, чем в том же Иркутске. Зелени, конечно, много. А вот как про барахолку ихнюю говорили, так это точно — не протолкнешься! Чем только там люди не торгуют, глаза разбегаются! И все втридорога. Закрыли ее нынче.

Повадились мы с Юркой на пляж, в Аркадию, — не был? Э-э, брат, много ты потерял. Там же рядом и ресторан был — «Жемчужина». Может, вот именно про него и поют в песне? Я-то лично все больше на пиво там налегал.

Как день, так на пляж. Делать-то больше нечего. Музеи, театры, концерты разные — на кой они нам? Пусть их всякая интеллигенция смотрит, а мы — пивка и загорать. Баб, девок там каких только нет, любого сорта, на любой вкус. Э-хе-хе… Да…

Там я и познакомился со своей… Смотрю — все одна да одна. Сам-то я, может, и не подошел бы к ней. Юрка нас и свел. Он шустрый был, спец по этой части, да еще и на морду симпатичный. В общем — познакомились. Роза.

День встречаемся, другой. Юрка треплется, я поддакиваю ему, заливаем ей про белых медведей, а она все молчит и молчит. Улыбнется и снова, понимаешь, молчит. Молоденькая, тонкая, брюнетка, глаза — во! Хорошо мне, говорит, ребята, с вами. А почему хорошо, с кем хорошо, со мной или с Юркой — молчит. Я на баб-то вообще… и по характеру не падкий. А тут — не могу, и все. Огнем горю. Юрка заметил, спрашивает — ты чего? Ничего, говорю, нравится она мне. Юрка хохочет — женись!

В общем долго, брат, все рассказывать. Да и не надо. Узнал я — одна она, ни отца, ни матери, как я. Тогда, думаю, точно судьба нам выпала. Не ждал, не гадал, а выпала. Махнул на все рукой — а, была не была! — и объявляю Розке. Она меня катакомбы потащила смотреть. Приехали на автобусе в Нерубайское, вся экскурсия туда, вниз направляется, а у меня в горле пересохло, подожди, говорю, Роза, разговор у меня к тебе есть. Ну и на одном дыхании выпалил все. Солнце, жара, люди туда-сюда ходят, а она — плачет. Приводит меня к своей тетке. Ста-а-арая еврейка! Положила глаз на меня, ощупала всего с головы до ног — живите, говорит, бог с вами.

Привез я Розу сюда, на Палатку. Куда, где жить? Ну, немножко деньжат у меня оставалось, в долги залез — взял дом. Зажили…

Первое время скучно ей здесь было. Ни подруг, никого. Все дома да дома. Я в рейс уйду, так она и страху натерпится, и наплачется вволю. Тосковала с непривычки. Устроил я ее скоро на почту телефонисткой, оклемалась, повеселела малость.

Ничего, говорю, цветочек ты мой, с Юга сорванный, потерпи малость — подкопим деньжат, на все чтобы сразу хватило — на дом, на мебель, на машину, запас соберем на черный день, махнем в твою красавицу Одессу и заживем мы там с тобой припеваючи, без нужды и горя, как короли английские. Побыстрее бы, говорит, Вова, тошнехонько мне здесь… Оно и правда, — болеть стала, нет-нет и приболеет, врачи говорят — не климат. Тут уж хочешь не хочешь, пришлось мне ее каждое лето к морю отправлять. Какие тут, к черту, деньги соберешь? Дочь родила, Эльвирой назвали. Тоже лишняя копейка в расход. Я ведь все раньше умел считать. Похлеще иного экономиста подобью бабки.

Тут снова неприятности: нормы нам, шоферам, увеличили, расценки, понятное дело, порезали. И весь заработок, само собой, вниз пошел. Хоть волком вой, честное слово. Пришлось мне вторую бочку цеплять. Сейчас, вон посмотри, кое-кто уже и по три бочки таскает, уродуется, себя и машину гробит.

Скоро стали на Палатке теплицы первые появляться. В конце марта огурчики — тридцать рубликов килограмм! Новыми, конечно. Пошел к мужикам, узнал, расспросил, что и как. Ладно, думаю, и я не хуже других. Не пальцем деланный. Отгрохал себе дом, да побольше, чем у других. А чего — земли навалом, дров сколько угодно, работай, не ленись, вот тебе и денежки будут. Сезон оттопил, второй, вижу, есть смысл! Сберкнижку полистаю — сердце радуется! Эльвира в школу пошла. Терпи, говорю жене. Скоро… А сам вторую теплицу строить начал, на пятьсот корней. Поросят завел — тоже деньги. Хлопот полон рот, только успевай поворачиваться! Розка хоть и хворала, но все ж таки помогала. Когда сам дома, то еще ничего. А в рейс уйдешь — тут уж хочешь не хочешь, а целиком ей хозяйничать приходится.

Теплицу ведь как, худо-бедно, а три месяца топить надо, если желаешь пораньше собрать да продать подороже, пока у других нет сбора. Вот через каждые четыре часа и бежишь температуру мерить — поддерживать, кочегаришь. Сам когда смотришь, то знаешь — уследишь, ничего не случится. А уйдешь на трассу — испереживаешься весь, ну как недоглядит она там, проспит или еще чего, мало ли?.. Тогда все труды насмарку пойдут. Так оно и вышло однажды — заморозила! Погорячился я в тот раз, конечно… Хорошо, Эльвирка дома, не в школе была, а то ведь и грех на душу, упаси господи, взять бы запросто мог — прибил бы. Ну ничего… Я ее простил, она меня.

Дошел я с этой работой — кожа да кости. Сам ведь все. Розка совсем ослабла. Вот и колотился один, как зверек в клетке — туда-сюда! туда-сюда! Комбикорм свиньям достань, заколи их, обделай, мясо как выгодней сумей сдай или продай — дело твое. За теплицами тоже уход немалый нужен: землю замени, навоз привези, удобрение, дрова. К тому времени все уже помидоры научились выращивать. А с ними мороки в три раза больше, чем с огурцами. Рассаду вырасти, пасынки вовремя оторви, опыли, поспевать начали — тут уж не зевай. Крутись! Зато и доход выше. Вот сейчас помидоры дешевле, чем тогда, стали. Шибко уж много тепличников развелось. Ну и что, сколько, ты думаешь, одна средняя теплица за сезон дохода хозяину дает? Сколько? Полторы тыщи? А все пять не хочешь? Это уже чистоганом. После затрат на дрова, на все. Теплица — это золотое дно, брат. Так-то… Стал бы кто ее за полторы тыщи держать — жди.

Помню, как-то раз отправил я свою Розку килограмм тридцать помидоров на базаре продать. Ушла. Через два часа возвращается и помидоры назад тащит. «Это ты чего?» — спрашиваю. Она в слезы. «Не могу я, — говорит, — Володя… Не могу с людей по восемнадцать рублей за два помидора брать! Меня одна женщина спекулянткой обозвала! А другая говорит — совесть-то, мол, что — тоже вместе с помидорами продаете или уже унесли в сберкассу ее сдать? Не могу…» Заехал я ей за это «не могу» пару раз по физиономии и помидоры со зла, все тридцать килограмм, свиньям вывалил.

«Мне оно одному, что ли, все это нужно?! — кричу на нее. — Я для кого стараюсь? Для вас же, для вас!» — «Да пропади оно все пропадом, — отвечает. — Уедем отсюда, Володя. Болею я здесь». Не стал я ее больше трогать. Стал дочь заставлять почаще рукава засучивать. Та тоже взбрыкивает. Книжки на уме, подружки, кино. А про то, откуда у нее часики золотые на руке, об этом не подумает.

Умерла через год Роза. Рак у нее, оказывается, был. Винись теперь перед ней, не винись — без толку. Не воротишь.

Мне бы остановиться после смерти ее. Задуматься, оглядеться. Так ли живу, нет ли? А я только злее, брат, стал. Родную дочь, как пес с цени сорвавшийся, отлаял за то, что она помидоров на выпускной вечер без спросу взяла. Там у них праздничный ужин в школе был, ну, она и взяла килограмм пять. А я их все по счету знал. Сорви один какой, я и тот увижу.

Навстречу поднимался пустой наливняк. Поравнялись. Приветствуя друг друга, шоферы перекинулись сигналами.

— Знакомый, с Берелеха… Вместе в Ялте прошлый год отдыхали.

Ну что, кончила Эльвирка десять классов, поехала поступать в Ленинград. Куда, говорит, неважно, лишь бы только в Ленинграде жить. Остался я один как перст, значит. Живу… Месяц она молчит в своем Ленинграде, другой, наконец хлоп — письмо. И не из Ленинграда, а уже из Москвы. Пишет, так, мол, и так, папа, работаю на стройке, живу в общежитии, девчонки хорошие, дружные. Дрогнуло сердце, как же так, бога душу, думаю, учил-учил ее десять лет и на тебе — на стройке! Ну, не поступила, не прошла там по какому, хрен их разберешь, конкурсу — приезжай домой. Сиди. Готовься зиму к следующему году. Кто тебе чего скажет, дура бестолковая? Вместе бы поехали, никаких денег бы не пожалел, устроил бы! Что я, единственную дочь и не устроил бы?! Читаю дальше — не волнуйся за меня и не переживай. И ни в коем случае не вздумай высылать мне денег. Я их, мол, все равно тебе назад отправлю. Ты и маму заездил ради своих тысяч, не поберег, раньше времени в могилу загнал, и меня против себя настроил. Может быть, когда-то, пишет, я и прощу тебя, а сейчас не могу.

Кольнуло у меня сердце, прихватило, сжалось все внутри, хоть криком кричи. Сто лет не плакал, Розу, жену, без слез похоронил. А тут… Как чумной часа два на кровати валялся, зубами скрипел. Хуже всякой бабы ревел. Подскочил потом, открыл бочку с соляркой и давай ведрами стеллажи поливать, Я к тому времени второй урожай снимать готовился. Все погубил. Хожу по двору, и как паралитика трясет меня.

Несколько дней успокоиться не мог. За что ни возьмусь, все из рук валится. Жрать сяду — кусок в горло не лезет. Я его туда, а он обратно.

Ладно, переболел, прошло. Молодая, думаю, вот и хорохорится, гоношится. Подожди, дочка, жизнь, она тебе еще бока наломает, покажет, где раки зимуют. Вспомнишь тогда и отца родного, и денежки его, глядишь, понадобятся.

На третий год получаю от нее телеграмму — ждем на свадьбу. Ну что, договорился с начальством, отпустили на недельку, полетел. Теплицу я уже к тому времени окончательно забросил, свиней тоже. Встречают в Домодедове. Зять ничего, достойный, патлатый, вот, правда, как ты, хоть и инженер он у них там на стройке. К олимпиаде спортивный какой-то комплекс сооружают… Даю я им, значит, в подарок десять тыщ рублей. У меня их сейчас сорок пять на срочном лежит, и одна так. Как он взъерепенится весь, зять-то. Вы, говорит, Владимир Степанович, это бросьте. Мы такого подарка никак принять не можем! Это почему же? — спрашиваю, а сам на дочь смотрю, что, думаю, успела уже, наплела на батьку? Нет, папа, отвечает она, ничего Алик не знает. А он — мы не нищие, и даже не в этом дело — мы сами, своими руками желаем заработать все, что нам необходимо. Мы и сами, хвастает, около четырехсот рублей в месяц получаем. Ладно, говорю, не желаете деньгами брать — я вам подарок преподнесу. Машину куплю. Не примем — в один голос. Ну, тогда кооперативную квартиру. Опять зять головой машет — не надо, дескать. Где же вы жить-то будете, птенчики желторотые? — начинаю злиться. Года на полтора-два, отвечают, снимем угол, а там и государственную получим. Уже обещают. Ну, черт с вами, думаю. Пошел по магазинам, набрал всякой дребедени.

Проводили они меня домой через три дня после свадьбы. Прилетел. Холодно в доме. Пусто. Пыль кругом. Сел я и думаю — что же дальше-то мне делать. Телевизор цветной у меня, включу и не слышу, че он там тренчит. Измучаешься, ничего не делая, уснешь, и вдруг как кто под бок среди ночи толкнет. Встанешь, свет включишь, чаю себе заваришь и сидишь дурак дураком до самого утра. На работе только и отходишь. Где с кем полаешься, где спор какой-то послушаешь, где пузырек раздавишь. Пробовал сильнее пить — не получается. Видно, не в коня корм. Книжки одно время взялся читать. А что в них, в книжках-то? Ничего. Про войну еще интересно, про разведчиков люблю. А эти… Понапишут вот такие толстенные — солнышко, птички, ручейки, все такие хорошие… Ну и что? Ни уму ни сердцу.

В общем, решил и — бабу, край, в дом надо. Хозяйку. Надоело по столовым в очередях стоять да самому себе картошку чистить. И поговорить с кем будет. Потом ведь баба, она и есть баба. Так — нет? Ну… Где постирать, где что. Да и так, что же я, не живой, что ли? Стал потихоньку присматриваться, приглядываться. И нет ни одной, чтобы хоть вот такусенькую капельку на мою Розку походила. Долго выбирал, Нет — и все! Ну все-таки нашел, привел одну. С полгода прожили, а дал я ей от ворот поворот. Собирай-ка, говорю, дорогуша, свои монатки, и чтоб глаза мои больше тебя не видели. Понял, нужен я ей был, как попу гармонь хромовая. Ей деньги мои спонадобились. Ах, как они ей, дешевке, покоя не давали — и смех и грех. Уж как она к ним подбиралась, как ластилась — тю-тю-тю-тюшеньки! До того хитрая тварь попалась, ну, прямо ни разу еще таких не видел, ей-богу. Уже и шашни с одним ментом завела, планы на мои деньги строят. Как же, разевайте рот шире!

Снова живу один.

Дай-ка мне прикурить… Угу…

Живу… И вот, по зиме, сразу после Нового года, подъезжаю я на Стрелке к диспетчерской. Вечером дело было, темно уже вовсю, фары горят. Подъезжаю, вылез. Смотрю, стоит шоферня и ржут чего-то. А в кругу — человек, не поймешь, то ли пляшет, то ли еще чего. Подошел ближе — девка пьяная. Вон, на Атке, помнишь про бабу возле столовой, вот и эта примерно в таком же состоянии. Пляшет. В дымину пьяная, целоваться к мужикам лезет, а те ее отталкивают и снежками в нее пуляют. А, думаю, мало ли их, трассовских…

Вот… А потом присмотрелся — молодая совсем деваха и лицом ничего вроде. И жалко мне ее вдруг стало, веришь — нет, ну, прямо как дочь родную. Ну не знаю, как тебе объяснить это. Но чтобы я там подумал насчет этого самого — нет, такого и в мыслях не было.

Отметил я по-быстрому путевку в диспетчерской, выскочил, растолкал мужиков, поймал эту плясунью за шиворот и потащил в свою кабину. А она и не сопротивляется. Какой там сопротивляться — пьяней вина. Мужики хохочут, а мне и стыдно, и зло берет, сам не знаю, зачем я ее тащу.

Посадил ее в кабину, дверку на всякий случай на ключ закрыл, мало ли что, возьмет еще да и вывалится на ходу. Тут Петька-китаец подбегает: «Степанович, отдай ее мне. Ей же в другую сторону надо!» Зубы скалит. Послал я его подальше и с места тронул. Едем. Она ко мне с разговорами разными лезть давай. Цыкнул я на нее, матом добавил — присмирела девка, замолчала.

Хоть и порожняком шел, а зима, дорога укатанная, мягко машинешка бежит. Тепло в кабине, все щелочки своими руками войлоком заделывал-утеплял, печка работает, разморило мою плясунью, укачало, заснула, словом. Ну поспи, думаю. А что дальше с ней делать буду — убей бог, не знаю.

Спит. Я ее рассматриваю — пальтишко демисезонное, желтое, платок вязаный шерстяной на голове, брюки, сапожки теплые. Бичиха? Нет, по виду непохоже. Лицо хоть и уставшее, но не потасканное. Серьги простенькие в ушах, ресницы длинные, брови по моде выщипанные. Нос маленький, прямой. Губы пухлые, в ямочке на подбородке, чуть-чуть сбоку, родинка. Спит. Сладко так посапывает, аж самому захотелось. Остановился, морду свою снегом потер и дальше поехал. Решил, проспится она, протрезвеет, какой первый поселок будет, там и высажу ее.

Часа три, наверное, спала. Просыпается. На меня ноль внимания. Я тоже молчу. Пошарила руками по сиденью, под ноги глянула, спрашивает: «Сумочки моей не видели?» Нет, говорю, не видел. Жду, что дальше скажет. Молчит. Тогда я сам спрашиваю, помнишь, мол, как я тебя в машину волок? «Помню», — к боковому стеклу отвернулась. В какую сторону-то хоть едем, знаешь? Нет, головой машет. К Магадану, говорю. Молчит. Только смотрю, плечики у нее завздрагивали, потом и вовсе ходуном заходили, завсхлипывала. Дальше — хуже, чуть не истерика с ней, того и гляди стекло лбом высадит. Скинул я газ, притормозил, достал термос с чаем, налил ей, на, мол, успокойся. Проглотила она его одним махом, спасибо, говорит. Как зовут-то тебя? — спрашиваю. «Лида». Че ж так, а, Лида? «Не спрашивайте меня ни о чем! Не спрашивайте…» — опять она в слезы. Ну хорошо, говорю, не буду я тебя ни об чем спрашивать, только не реви, глупая. Едем. Успокоилась она. Пальчики грызет.

Где высаживать-то тебя, Лида, спросить можно? «Не знаю, — шепчет. — Где высадите, там и высадите», — всхлипывает. Так а куда ж тебе конкретно надо? Дом-то у тебя где? «Далеко», — отвечает. Ну а где — «далеко»? «Город Копейск в Челябинской области слышали, наверное?» Оттуда, что ли? «Оттуда». А здесь?..

Тут-то она мне и рассказала, как у нее все получилось. Жила она там, в Копейске этом, работала. Отец, мать, все… Приехал один хлыст с Буркандьи в отпуск. Нашел ее, наговорил с три короба, пообещал жениться, сделал свое дело и уехал, отпуск кончался. Она пацана родила. Тот хлыст писал, клялся приехать вот-вот, потом к себе звал, надеялся, не решится, не приедет. А она оставила ребенка у родителей и подалась. Че с нее взять, с Лиды-то? На два года всего старше моей Эльвирки. А он, с Буркандьи этот, к тому времени уже, видишь ли, разлюбил ее и жизнь свою ему связывать с ней теперь никак не хочется. Дома, конечно, всем раззвонила — к мужу на Колыму еду. Возвращаться стыдно — это полбеды еще. Денег, денег на обратный билет нету — булку хлеба купить не на што! Как же, к мужу ехала, который, ха-ха, тыщи каждый месяц загребает.

Короче, привез я эту Лиду к себе, завел в дом, а в нем — хоть волков морозь. Зима же. Ладно, говорю ей, ты пока посиди тут, а я машину на базу отгоню, сдам быстренько и вернусь. Молчит она, но вижу — не по себе ей. Поехал я, тороплюсь. Убежит, думаю, как пить дать убежит. На обратной дороге в магазин бы мне заскочить надо, хлеба свежего взять, еще чего, а я мимо, скорей домой, домой!

Захожу — батюшки мои! — в доме тепло, печка гудит, чайник на плите закипает. И ведь не просил ее ни о чем, сама все — и дрова нашла, и пол подмела, и… хозяйничает! Сел я на стул у порога, не раздеваясь, отдышаться чтобы, смотрю на нее, и такой просвет у меня на душе — не могу! Как блудил-блудил вроде по лесу суток четверо и вдруг — на тебе! — на опушку выскочил, а она тут как тут, девунька твоя, стоит и смотрит на тебя, ясная. «Чего вы?» — спрашивает Лида меня, а я молчу, язык прирос, ни туда ни сюда, онемел — и все.

Выскочил опять из дому, полетел в магазин, набрал, что надо и не надо.

Сели за стол ужинать. Достал я бутылку, а Лиду так всю и передернуло. «Зачем вы, — говорит, — это?» Ну как это зачем? — отвечаю. Тебя похмелить, самому с дороги не мешает стаканчик дерябнуть. Как зальется она опять слезами, уронила головку, а у меня рука просто сама к ее волосам тянется. Глажу, успокаиваю, уговариваю ее, не трону, мол, и все прочее, а себе же не верю.

Конечно, водку пришлось убрать.

Рассказал я в тот вечер все Лиде-то про себя, как жил, как что, про жену, про дочь. Допоздна сидели. Поселил я ее в одной комнате, сам в другой уложился. Так и жили раздельно, с месяц, наверное, или больше чуть. Прописал я ее у себя, на работу к нам на базу устраивать начал. Так уж только тогда породнились. Пришел я как-то под утро к ней, не выдержал. Думал — прогонит, нет, ничего, приняла. Ну, после этого не стало у меня человека, который роднее и ближе. Крепко закружила она мою голову, как точно травой какой присушила. Обниму ее — и дурак дураком, веревки из меня вей, слова никакого не скажу, хоть что делай. Да… Что ни неделя — подарки ей доставляю. Шубу, правда, великоватую привез. А она нежит меня, бывало, и то смеется, то плачет. Заморгает, заморгает ресничками своими и… Брось ты, говорю ей, понимаю я тебя, Лидушка моя ненаглядная, — забирай своего ребенка, вези, рад буду, все по чести сделаю, усыновлю, дороже своего будет. Ни «да» ни «нет» от нее. Ничего, думаю, пусть привыкает, пусть… осваивается. Женщина неглупая, поймет рано или поздно, от добра добра не ищут. Я перед ней весь, как вот… палец этот.

Он вздохнул глубоко и длинно. Я понял — ушла Лида от него, не осталась.

— На коленях перед ней, как пацан, стоял. Сна лишился. Все, говорю, тебе, только не уезжай. Все деньги твои, на — трать, хочешь — дом на тебя перепишу?! Чем я ей не угодил, чем не мил был — и сейчас не пойму. Ведь думал, денег у меня — другой бы какой бабе только заикнись! А этой — не надо. Ручонками обоими худенькими прижимает меня к себе, целует, слезами всего измочит, а все одно да потому: «прости», «не могу».

Проводил я ее и снова хоть в петлю лезь.

Все у меня, брат, имеется: деньги, дом, машина. Ты зайди как-нибудь при случае, будешь на Палатке и зайди, посмотри, как я живу, — все есть, кроме птичьего молока. Было бы где, и то бы достал, не в этом дело. Сам-то я, выходит, никому не нужен, что ли?

Помню, лет десять назад подвозил я одного, вот так, как тебя. И тоже… разговорились. Стал я ему рассказывать, как живу. Он — ерунда, говорит, твои деньги. Все ты на них, мол, приобресть-купить можешь, даже и человека иного, плохонького человечишку, тоже можешь. А себя-то ведь ты не купишь, говорит… Ни за какие миллионы, ни по великому блату — не получится. Обиделся я тогда на того мужика. Рвань ты вшивая, думаю, деньги тебе не нужны. При коммунизме, видишь ли, он живет! А теперь вспоминаю его, выходит, что вроде и прав он как бы. А?

Деньги, они, конечно, не пропадут. Кому-то достанутся, сгодятся. В землю я их зарывать не собираюсь. Ведь как ни крути, а всю жизнь я ради их. И главное — честно, своим горбом все до копейки. А нет ни радости особенной мне, ни счастья! Может, судьба такая? А?

Пять рублей, за проезд, он все-таки взял у меня. Не жалко.