Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси

В середине I тыс. н. э. в культурах балтских племен происходят не до конца понятные трансформации: исчезают существовавшие более тысячи лет археологические культуры железного века и на их месте почти одновременно возникают новые. При этом генетическая связь между новыми и предшествующими им культурами рядом исследователей ставится под сомнение. Предметом научных споров стал вопрос о судьбе носителей старых культур: не были ли они вытеснены новыми племенами или были истреблены? Отмечалось, что почти все городища культуры штрихованной керамики погибли, как казалось, в пламене пожаров. Не означало ли это смену этносов, и кем в таком случае были новые племена?

Все эти события приходятся на период окончательного разложения первобытнообщинных отношений и складывания феодальных, завершившийся образованием Древнерусского государства. История вступала в новую эпоху — эпоху Средневековья.

Сложность периода состояла не только в ломке и исчезновении старых общественно-экономических и культурных явлений. В научном отношении он с трудом поддавался реконструкции. Археологические памятники этого периода на территории Беларуси до недавнего времени были мало известны и почти не исследовались. О некоторых археологических культурах вообще ничего не знали. Долгое время период второй половины I тыс. н. э. оставался белым пятном в истории нашей страны. Не получил должного отражения этот переходный исторический период с его сложными процессами и в письменных источниках. Упоминания византийских и арабских авторов о славянах и их ближайших соседях этого времени чрезвычайно скудны, поверхностны и противоречивы.

Новая эпоха отмечена важными переменами в хозяйственной и общественной жизни племен, заселявших территорию Беларуси. Примитивная подсечная система земледелия постепенно уступала свое место пашенной. С помощью плуга, оснащенного железным лемехом, и сохи население переходит к вспашке старых окультуренных земель по двупольной и трехпольной системе. Совершенствование техники обработки железа и быстрое распространение новой системы хозяйства вело к сглаживанию контрастов между лесостепным Югом и лесным Севером. Новые хозяйственные возможности имели своим последствием распад замкнутых родовых коллективов, существование которых обусловливалось старой примитивной техникой подсечного земледелия.

Хозяйственной основной единицей постепенно становится небольшая индивидуальная семья.

Городища, являвшиеся основным типом поселения предшествующей поры, утрачивают свое значение. Характерными становятся открытые селища, оставившие небольшой культурный слой.

Постепенное изживание родовой замкнутости привело к созданию высшей формы родоплеменного общества в виде прочно организованных союзов племен. Рассматриваемый период вошел в историю под именем Великого переселения народов и отмечен борьбой варварских племен против Римской империи, завершившийся падением Рима. Войны сопровождались значительными перемещениями народов, перекроившими этническую карту Европы. В этой борьбе приняли участие и славянские племена, вышедшие за пределы своей прародины и значительно расширившие территорию обитания. Началось заселение славянами белорусских земель.

Несмотря на то что теперь мы уже располагаем достаточно большим списком памятников второй половины I тыс., имеющихся на территории Беларуси, масштабные археологические исследования коснулись только некоторых из них. В интерпретации их до сих пор сказываются заблуждения старой историографии, когда недостаток конкретного материала заменялся искусственными конструкциями. До сих пор ощущается инерция связывать все памятники второй половины I тыс. со славянским этносом.

В современной историко-археологической литературе по-разному определяется их этническая принадлежность. Лишь славянская принадлежность памятников пражско-корчакского типа, распространившихся в южной Беларуси и на украинской Волыни в VI—VII вв., не вызывает споров. Однако представляется несомненным, что все памятники этого периода имеют отношение к большой проблеме расселения и утверждения славян на территории Беларуси и к тем сложным этническим процессам, которые имели здесь место после расселения славян в течение длительного последующего времени. В зависимости от того, считать ли памятники второй половины I тыс. славянскими или неславянскими (балтскими), будет решаться вопрос о времени появления здесь славян.

Этнокультурное развитие между областью севернее Припяти и областью к югу от нее настолько заметно, что понуждает рассматривать их отдельно.

Еще недавно считалось возможным объединять различные группы памятников третьей четверти I тыс. н. э., расположенные севернее Припяти, в одну археологическую культуру. Однако такая попытка не получила убедительного научного подтверждения. Большинство исследователей считают необходимым выделить здесь, по меньшей мере, три археологические культуры: колочинскую, банцеровско-тушемлинскую и культуру длинных курганов. Первые две имеют много общего в керамическом материале, но различаются по типам построек, что является главным основанием для их разделения на самостоятельные культуры (рис. 37).

8.1. ПЛЕМЕНА БАНЦЕРОВСКОЙ КУЛЬТУРЫ

К северу от Припяти в Днепро-Неманском междуречье и смоленском течении Днепра в третьей четверти I тыс. н. э. были распространены памятники, получившие у белорусских археологов название банцеровских (по имени городища Банцеровщина под Минском) (рис. 38). Позже появилось другое название культуры — тушемлинская — по имени раскопанного на Смоленщине городища Тушемля.

Эту культуру называют также банцеровско-тушемлинской или тушемлинско-банцеровской.

Первые материалы этой культуры стали известны с 20—30-х гг. XX в., когда белорусские археологи провели первые крупные по тем временам раскопки поселения. На городище Банцеровщина было выявлено два культурных горизонта. Нижний был связан с культурой штрихованной керамики раннего железного века, верхний же дал неизвестный до этого тип керамики, которую назвали керамикой верхнего слоя банцеровского городища или просто банцеровской. Позже к культуре типа верхнего слоя банцеровского городища стали относить и другие памятники с аналогичной керамикой. Однако обстоятельное изучение подобных памятников началось только во второй половине прошлого столетия. А. Г. Митрофановым раскапывались поселения близ д. Дедиловпчи в бассейне Березины, Городище Некасецк в бассейне Вилии, Боровно под Лепелем и др.

Банцеровская культура представлена поселениями и погребениями. Поселения — преимущественно неукрепленные селища. При них иногда имеются городища, которые служили в основном убежищами на случай опасности. Многие из них функционировали еще в раннем железном веке и были вторично использованы носителями банцеровской культуры.

Поселки располагались по берегам рек или озер, нередко на склонах песчаных холмов или пологих берегов. Большинство обследованных селищ имело площадь 1—2 га, однако некоторые достигали 7—8 га. Культурный слой селищ невелик и часто разрушен запашкой.

Жилища наземные, прямоугольные в плане, площадью 15—20 кв. м. Основу стен составляли угловые столбы. Встречаются и срубные постройки. Внутри в овальном углублении пола, реже на глиняной или каменной площадке устраивались очаги.

Наиболее крупные раскопки в Беларуси провел А. Г. Митрофанов на селищах близ д. Городище в Мядельском р-не и д. Дедиловичи в Борисовском р-не. На селище Городище раскопано больше двух десятков наземных жилищ столбовой и срубной конструкции.

Поселок около д. Дедиловичи был устроен на склонах большого холма, известного у местного населения под именем Замковой горы. На холме сохранилось до 300 небольших впадин, которые, как, оказалось, были связаны с древними жилищами, частично врезанными в склоны холма. Жилища располагались рядами на небольшом расстоянии друг от друга. Возле некоторых имелись небольшие погребки. Раскопано 47 построек. В 35 из них имелись печи-каменки, что в целом нехарактерно для этой культуры.

Погребения банцеровской культуры представлены грунтовыми могильниками с трупосожжениями. Могильники располагались на возвышенных местах поблизости от поселений. Иногда даже на окраине поселка.

Кремация умерших совершалась на стороне. Останки сожжения (немного кальцинированных костей, зола и угольки) хоронились в неглубоких округлых ямах. Иногда их складывали в глиняную урну. Встречаются урны, перекрытые повернутыми вверх дном сосудами.

Захоронения, как правило, лишены инвентаря. Лишь в отдельных случаях встречены небольшие куски бронзовых сплавов, бронзовые спиральки, трубочка и обломок браслета.

Керамика культуры вся лепная и заметно отличается по форме от керамики раннего железного века этого региона. Самыми распространенными были сосуды тюльпановидной, биконической и усечено-конической форм. Внешняя поверхность горшков нередко шероховатая от выступающих зерен дресвы. Орнамент отсутствует.

У горшков расширено тулово, верхняя часть обычно сужена, диаметр дна у всех сосудов меньше диаметра горла. По пропорциям выделяются три вида горшков: 1) сравнительно высокие сосуды с умеренно широким горлом и дном, 2) высокие сосуды с широким горлом и узким дном, 3) невысокие сосуды с несколько суженым горлом и сравнительно широким дном.

Встречаются горшки больших размеров — до 40—45 см в диаметре, предназначенные для хранения продуктов.

Небольшую группу составляют мискообразные горшки и миски. Их поверхность иногда лощеная и подлощеная (приблизительно 6%). Лощеная керамика чаще встречается в Поднепровье. В северо-западной части ареала банцеровско-тушемлинской культуры такая посуда почти неизвестна.

Изделия из глины представлены также рыболовными грузилами, пряслицами и бусами. Наиболее распространены биконические пряслица с отверстием большого диаметра.

На всех поселениях обнаруживаются следы железообработки, хотя готовые изделия попадаются в небольшом количестве. Находят топоры, ножи, серпы и серповидные ножи, косы, шилья, топоры, косы, рыболовные крючки. Предметы вооружения представлены наконечниками копий и стрел. Известны находки удил и шпор.

Встречаются следы местного бронзолитейного производства, но изделий из цветного металла немного. На Банцеровском городище найден бронзовый браслет с расширенными концами, орнаментированный продольным и поперечными поясками с точками и заштрихованными треугольниками. Находят также лунницы, пронизки и др. Предметами импорта являются украшения из стекла и янтаря.

Большинство исследователей справедливо считают, что банцеровская культура возникла на местной основе. Это убедительно доказано П. Н. Третьяковым и Е. А. Шмидтом на примере смоленских памятников. Там эта культура имеет своего генетического предшественника в днепродвинской культуре раннего железного века. Отмечается, что из днепродвинской развивается профилированная керамика. Аналогичные днепродвинские находки (посоховидные булавки, серпы, пряслица, грузики дьякова типа) встречаются в ранних селищах. Имеется сходство в типах построек (наземные дома столбовой конструкции с овальными очагами), сходны святилища. Факт преемственности обосновывается также тем, что банцеровская культура занимает значительную часть территории расселения днепродвинских племен. Полностью совпадают северо-западная и северо-восточная границы этих культур.

Однако если одним из источников банцеровско-тушемлинской культуры называется днепродвинская, то следует объяснить, почему значительная часть памятников банцеровской культуры находится за пределами днепродвинского ареала. Ведь большая часть ее памятников распространяется на юге вплоть до северных притоков Припяти, включая в себя всю восточную часть культуры штрихованной керамики. Либо банцеровско-тушемлинская культура, возникнув в зоне днепродвинской и на ее основе, позже распространилась в юго-западном направлении, либо ее происхождение нуждается в другом объяснении. На Смоленщине, например, тушемлинские памятники обнаруживают близкие аналогии в керамике ранних длинных курганов. Очевидно, здесь уже на раннем этапе имели место интенсивные контакты этих разных в культурном отношении групп. Следует также объяснить, какую роль в ее генезисе сыграла и культура штрихованной керамики. Дело в том, что есть серьезные основания говорить об эволюции культуры штрихованной керамики в банцеровскую. Это было прослежено А. Г. Митрофановым на материалах раскопок городищ Лобенщина, Старо-Руденское, Васильковское и др.

Этнос носителей банцеровской культуры большинство исследователей совершенно справедливо определяют как балтский. Об этом свидетельствуют, прежде всего, бесспорные генетические связи между банцеровско-тушемлинскими памятниками и предшествовавшими им, безусловно, балтскими древностями раннего железного века. При этом отсутствует генетическая преемственность между банцеровской и славянской культурами древнерусского времени.

Исследования В. Б. Перхавко показали, что весь вещевой материал из памятников типа Тушемля-Банцеровщина отличен от славянского, но характерен для балтских культур раннего железного века. Он близок также соответствующим материалам средневековой Литвы и Латвии.

Несмотря на это, некоторые исследователи полагают, что уже с V в. на этой территории фиксируются и славянские культурные элементы. Указывают, например, что распространившиеся в банцеровской культуре печи-каменки в углу землянок и построек, в которых отсутствует опорный столб в центре, характерны именно для славян. Отмечают также сходство со славянскими некоторых вещевых находок. Правда, оценка этих явлений у одних ограничивается констатацией культурных влияний или признанием некоторой инфильтрации славян в балтскую среду. Другие же прямо называют банцеровскую культуру славянской и даже прабелорусской, будто бы положившей начало формированию белорусского этноса.

Однако сама интерпретация некоторых материалов банцеровско-тушемлинской культуры вызывает сомнение. Так, Замковая гора у д. Дедиловичи отстоит довольно далеко от славянского ареала. Что касается жилищ, то топография поселка, раскинувшегося на склонах горы, вынуждала при сооружении построек выравнивать пол и врезаться в сторону возвышения. Поэтому жилища Замковой горы нельзя называть полуземлянками или тем более землянками. Так считал и сам исследователь этого памятника А. Г. Митрофанов. К тому же большая часть построек имела срубную конструкцию стен, что для славян не характерно.

Что же касается печей-каменок, то, по-видимому, еще предстоит уточнить, действительно ли они присущи только славянам.

Важно то, что славянской керамики на Замковой горе нет. И хотя А. Г. Митрофанов как-то обмолвился, что без славян здесь не обошлось, вещевой славянский материал, в том числе самый элементарный бытовой, на поселении не выявлен.

Указывая на «инфильтрацию» славян, В. В. Седов предпочитает говорить о подселении их к балтскому населению банцеровских поселков. Отсутствие в этой культуре славянских керамических материалов он объясняет довольно оригинально. По его мнению, сюда просачивалось только мужское славянское население, которое потом вступало в брачные союзы с местными женщинами. Этим он объяснял происхождение некоторых находок, возможно, связанных со славянами: жернова (Замковая гора, Тушемля), высокие биконические пряслица с небольшим отверстием, железные шпоры с коническим шипом, втульчатые двушипные наконечники стрел, а также ножи с валетообразными навершиями рукояти. Но находки некоторых вещей легко могут быть объяснены связями с древними культурными центрами нижнего Подунавья. Ведь в верхнеднепровских памятниках встречаются и предметы крымского происхождения, и вряд ли кто решится на этом основании утверждать об инфильтрации в состав племен этого региона населения из Крыма.

Основной комплекс банцеровской культуры по своему характеру местный, балтский. Особенно красноречиво об этом свидетельствует керамика, которую археологи традиционно рассматривают как наиболее надежный критерий для установления этнических общностей. Попытки объяснить отсутствие славянской керамики в банцеровских комплексах инфильтрацией в балтскую среду только славян-мужчин неубедительны. В конце концов, сам В. В. Седов вынужден был признать, что для утверждения о начале славянизации днепровских балтов в VI—VII вв. «каких-либо фактических данных нет».

Традиционно банцеровскую культуру датируют третьей четвертью I тыс. н. э. Конкретно называют VI—VHI вв. Однако верхняя дата нуждается в уточнении. И если это пока не удается сделать на основании находок, то вряд ли кто будет возражать против того, что культура доживает, по крайней мере, до расселения на ее территории славян. Наиболее же надежной датой широкого расселения славян севернее Припяти следует считать вторую половину IX—X вв. Видимо, до этого времени следует доводить и банцеровскую культуру.

8.2. ПЛЕМЕНА КОЛОЧИНСКОЙ КУЛЬТУРЫ

Памятники колочинской культуры занимают область гомельско-могилевского поречья Днепра, северо-восточного Подисенья, верховьев Сулы и Пела. Известна она по поселениям и погребениям.

Культура названа по имени городища близ поселка Колочин в Речицком районе Гомельской области, которое было полностью раскопано в 1955-1960 гг. Э. А. Сымоновичем (рис. 39).

Население жило в основном на селищах. Но, как и в банцеровской культуре, нередко возле селищ располагались городища-убежища.

В Могилевской области памятники этого типа раскапывались Л. Д. Поболем близ деревень Щатково, Тайманово, Нижняя Тощица. За пределами Беларуси колочинские поселения исследовались П. Н. Третьяковым и другими в Смольянах, Колодезном Бугре, Заярье.

В Смольянах, судя по скученности построек, на селище проживала одна патриархальная община, которая вела неразделенное хозяйство. В других случаях, возможно, селились общины, состоявшие из разных семей, не связанных между собой родством (территориальная, соседская община).

Изучены также могильники колочинской культуры. В Беларуси в начале XX в. они исследовались Е. Р. Романовым, в 20-х гг. — И. А. Сербовым, позже — Ю. В. Кухаренко и Л. Д. Поболеем.

Обряд захоронений представлен трупосожжением на стороне с последующим погребением остатков кремации в круглых или овальных ямах диаметром от 0,3 до 1 м и глубиной от 0,1 до 0,65 м. Пережженные кости хоронились или просто в ямках, или в сосудах. В отдельных случаях сосуд перекрывался другим. Процент урновых погребений колеблется от 12 до 50 (иногда до 80).

Большая часть могильников содержала от 1 до 3 десятков погребений. Встречаются, однако, и крупные могильники (до 250 погребений).

Погребальный инвентарь беден и в основном представлен керамикой. В колочинской культуре выделяются четыре типа сосудов: тюльпановидные, цилиндроконические, ребристые и банковидные или конусовидные, почти не профилированные. Встречаются также миски, сковородки и глиняные диски.

Изделия из металла представлены различными орудиями труда (в Тайманове найден фрагмент железного сошника, в Колочине — серпы, обломок косы), деталями одежды, украшениями.

Как видим, по ряду основных признаков колочинская культура очень близка к банцеровской. Именно поэтому некоторые исследователи объединяют их в одну. Разница заключается в типах жилищ. Познакомимся подробнее с самым значительным памятником этой культуры — Колочинским городищем. Поселение возникло на городище, сооруженном еще в зарубинецкое время. Крутой берег реки, обрывистый овраг и ложбина с трех сторон естественно укрепили мыс, ставший площадкой городища. Два высоких искусственных вала были насыпаны с напольной стороны. По краю площадки также шел вал, на котором были поставлены деревянные укрепления, сохранившиеся в виде бревен, положенных вдоль насыпи вала, а также ям от столбов.

Городище имело два входа — главный и запасной, оба из предосторожности устроены над крутыми обрывами берега. Возле входа обнаружены очаги, у которых, по-видимому, согревалась стража, а на месте навесов мостков крепостной стены — множество сосудов, предназначенных для хранения пищи и питья на случай осады. В некоторых из них сохранились остатки обгоревшего проса и чечевицы. По краям городища располагались хозяйственные ямы-кладовки, не связанные с постройками.

Отчетливых следов жилищ описываемого времени на городище не выявлено. Зато рядом с ним на раскинувшемся у его стен селище было найдено несколько построек, дающих представление о типе жилищ этого времени. Это были полуземлянки почти квадратной формы, с песчаным полом, с печью в углу напротив входа. Вещевой материал, несмотря на значительность исследованной площади, оказался бедным и однообразным. Подавляющее большинство находок было сосредоточено по краям площадки городища.

Керамика вся сделана от руки. Тесто содержит примесь дресвы. Обжиг неравномерный. Посуда середины I тыс. н. э. представлена двумя типами. Наиболее многочисленную группу составляют почти непрофилированные горшки баночной формы удлиненных пропорций, без орнамента. Максимальная ширина тулова обычно приходится на среднюю часть сосуда. Дно узкое, почти цилиндрическое. На поверхности часто заметны следы заглаживания. Горшки различаются между собой размерами и степенью отгиба венчика.

Другая группа керамики имеет удлиненно-биконическую форму. Посуда иногда украшалась налепным горизонтальным валиком, покрытым косыми насечками. По тесту и цвету такие горшки ничем не отличаются от сосудов первого типа.

Сравнительно немногочисленные изделия из железа представлены ножами, шильями, пробойниками, земледельческими орудиями, рыболовными крючками, оружием. Представляет интерес клад из четырех серпов, по-видимому, спешно зарытых, а также фрагмент косы-горбуши.

Наконечник копья с удлиненной тонкой втулкой и ребристым пером имеет аналогии с копьями середины I тыс. н. э. Несколько более поздним временем датируется наконечник арбалетной стрелы с перекрученной втулкой. Судя по всему, население Колочинского городища вело крайне замкнутый образ жизни, занимаясь в основном земледелием и рыболовством.

Неспокойное время середины I тыс. наложило свой отпечаток на жизнь городища. По меньшей мере дважды оно подвергалось нападению. Дважды горели его укрепления. Окончательный разгром городища произошел, вероятно, в конце VII— VIII вв. Эту дату подтверждают наконечник стрелы, найденный на площадке городища, и серпы, зарытие которых, очевидно, следует связывать с событиями, приведшими к разгрому поселения.

Пришельцы принесли иную культуру. Их керамика, найденная в постройке на селище, относилась к кругу роменско-боршевской культуры. Это плечистые горшки, украшенные по венчику и плечикам «гусеничным» орнаментом или треугольниками, и сковородки. По мнению исследователя описываемого памятника, преемственности между культурой середины I тыс. н. э. и роменско-боршевской на материалах из Колочина не прослеживается, что позволяет говорить о смене населения.

Рядом с городищем располагалось селище, занимавшее территорию около 1 га. Население в основном проживало на нем. Здесь выявлено характерное для этой культуры жилище полуземляночного типа, углубленное на 0,35 м в землю и имевшее размеры 3,85x3,8 м. Стены — столбовой конструкции. В центре жилища располагался столб, поддерживавший перекрытие. Наличие в большинстве колочинских построек центрального столба позволяет реконструировать их крышу как четырехскатную. Очаги располагались в центре, но были чуть сдвинуты к южной половине.

Определение этноса носителей колочинской культуры связано с установлением ее генетических корней и отношения к достоверно славянским памятникам. Большинство исследователей выводит колочинскую культуру из местных предшествующих культур. В некоторых элементах этой культуры (в частности, в керамике) отмечается преемственность с послезарубинецкими памятниками. Относительно же этноса ее носителей мнения расходятся. Так, П. Н. Третьяков относит колочинскую культуру к славянам на том основании, что, по его мнению, она имеет генетическую связь со славянскими памятниками VIII—X вв. Правобережной Украины.

Однако, по мнению других исследователей, четкой генетической связи между ними нет, и поэтому будет правильнее отнести эту культуру к дославянским древностям. На это указывает также ее несомненное родство с банцеровской культурой.

В определении хронологии культуры, по-видимому, как и по банцеровской, нужны уточнения. Э. А. Сымонович определяет верхнюю дату колочинской культуры временем разрушения славянами Колочинского городища. Как он думал, это произошло в VIII в., когда на месте колочинского селища появился славянский поселок.

Между тем расселение славян к северу от Припяти датируется не VIII, а, по меньшей мере, концом IX или, что более вероятно, X в. К тому же следует иметь в виду, что археологические культуры не исчезают сразу же после появления нового населения, и, если местное население не было предварительно вытеснено, необходимо некоторое (иногда достаточно длительное) время для смешения или ассимиляции старого населения новым. Поэтому, думается, что колочинская культура, как и банцеровская, прекратили свое существование приблизительно в одно время, т. е. не ранее конца IX или в X в. Этой дате не противоречит и славянская керамика, найденная на Колочинском селище, ибо она датируется VIII—X вв., и принимать только ее раннюю дату будет неоправданно.

8.3. ПЛЕМЕНА КУЛЬТУРЫ ДЛИННЫХ КУРГАНОВ

Культура длинных курганов занимает значительную территорию: среднее течение Западной Двины, смоленское течение Днепра, поречье р. Великой около Псковского озера. Ее памятники имеются в Восточной Латвии и даже в Эстонии.

Название культуры связано с видом погребальных сооружений — невысоких валообразных насыпей, внутри которых или под ними помещались остатки кремации с довольно бедным вещевым инвентарем.

Изучение длинных курганов в Полоцко-Смоленском регионе проводилось в конце 20-х гг. XX в. белорусскими археологами А. Н. Лявданским и С. А. Дубинским. В конце 30-х гг. несколько удлиненных курганов около деревень Поречье и Черневичи были раскопаны Е. и В. Голубовичами. В 50-х гг. длинные курганы исследовались А. Г. Митрофановым около д. Гуры на р. Сервечь. Позже он исследовал курганы под Полоцком. Несколько длинных курганов раскопал Г. В. Штыхов. На Смоленщине большие исследования памятников культуры длинных курганов проводил Е. А. Шмидт. Могильники с длинными курганами располагаются чаще всего вдоль рек или озер.

Могильные насыпи бывают длинные и удлиненные. Реже встречаются круглые (сферические). Удлиненные курганы представляют собой невысокие в среднем до 1,5 м насыпи длиной до 20 м при ширине около 10 м. Под ними обычно на горизонте обнаруживаются трупосожжения, совершенные на стороне. Известны находки пережженных костей, сложенных в горшки. В одном из курганов у д. Хотенчицы были найдены пережженные кости коня, высыпанные в ямку под курганом и накрытые перевернутым сосудом. Длинные курганы имеют вид вала, протяженностью до 80—100 м. Ширина их бывает 20 м и больше, высота 2 м.

Курганы длиной свыше 40 м известны в основном в Псковской земле. На Западной Двине и Смоленском Поднепровье они сравнительно небольшие.

Удлиненные и длинные курганы бедны находками. Обычно это грубые лепные горшки, мелкие украшения из бронзы и детали костюма: трапециевидные подвески, спиральки, браслеты, бубенчики, пряжки (рис. 40).

Число погребений в кургане колеблется от 2 до 16, при этом оно не зависит от длины кургана. Обычно сожжение умерших совершалось на стороне. Захоронение остатков кремации производилось по-разному. В одних случаях собранные с погребального костра кальцинированные кости без инвентаря или с поврежденными огнем вещами хоронились в основании кургана (иногда на невысокой подсыпке на ритуальных кострищах). В других — в курганной насыпи на специально выровненной площадке, покрытой тонким слоем красной глины. В третьих — в верхней части курганной насыпи.

Сожженные кости помещались кучкой в ямке размером от 0,3 до 0,8 м диаметром и от 0,18 до 0,5 м глубиной. Приблизительно половина курганов содержит горшки (урны). В таких курганах остатки сожжения могли быть помещены в урне или в ямке, прикрытой урной. Встречаются и курганы, в которых урна с остатками сожжения перекрыта другим сосудом, поставленным вверх дном, как это было, например, в колочинских бескурганных захоронениях. Отмечены случаи захоронения в берестяных урнах или прикрытые берестой.

Существовало мнение, что длина кургана зависела от количества содержащихся в нем захоронений, когда после очередных захоронений длина кургана увеличивалась. Однако позже В. В. Седовым было установлено, что количество захоронений не определяло длины насыпи.

Долгое время наиболее приемлемой датой курганов считалось время с VII по IX в. Полагали, что древнейшие длинные курганы на территории Беларуси датируются приблизительно VII в. К этому времени относятся курганы в Будранах на Полотчине, где найден узколезвийный топор, характерный для древностей V—VIII вв. Там же между деревнями Машули и Шалтени раскопан длинный курган, датированный В-образными пряжками VI—VIII вв.

Несмотря на то что раскопки длинных курганов имеют уже длительную историю, вещевой материал из них не столь обилен.

Культура длинных курганов представлена не только одними погребениями, но и поселениями, которые изучены хуже. Сравнительно крупные раскопки были проведены на поселениях, оказавшихся позже в пределах некоторых древних городов (Полоцк, Лукомль, Псков).

Основным типом поселений были селища. Они имеют, как правило, небольшой культурный слой, что свидетельствует о недолговременности их функционирования. Жилые и хозяйственные постройки на них были наземными. Возле некоторых селищ имелись городища-убежища. Обычно использовались более древние городища, возникшие еще в раннем железном веке.

Вещевой материал известен преимущественно по раскопкам курганов. Он представлен керамикой, слитками от стеклянных бус, металлическими пряжками, бронзовыми застежками, браслетами и перстнями, трапециевидными привесками и височными кольцами, а также бляшками и другими металлическими принадлежностями поясного набора.

Орудия труда и предметы вооружения встречаются редко. В основном это ножи, серпы, удила, железные шпоры, наконечники копий и стрел.

Глиняные пряслица имеют битрапециевидную форму и отверстие большого диаметра.

Характерной находкой для смоленско-полоцкого региона являются височные украшения. Они подразделяются на три типа. Чаще других встречаются проволочные кольца с заходящими пластинчатыми концами. Имелись также пластинчатые височные кольца с расширенной нижней частью, на которую с помощью небольших проволочных колечек подвешивались трапециевидные привески, хорошо известные в балтских древностях раннего железного века. Распространены также небольшие (диаметром около 4 см) височные кольца из тонкой медной проволоки, один конец которых загнут внутрь кольца в спираль.

Довольно частой находкой в длинных курганах смоленско-полоцкой группы являются спиральки и ложноспиральные трубочки.

Керамика длинных курганов представлена лепными плоскодонными горшками со стенками, суженными ко дну. Они имеют округлые плечики и слегка отогнутый венчик. Реже встречаются сосуды баночной формы. Большая часть сосудов не орнаментирована.

В научной литературе по-разному интерпретируется этническая принадлежность носителей культуры длинных курганов. Их называли то славянами, то финнами, то литовцами.

Почти общепринятым было представление о славянском характере культуры. Эту идею разрабатывали такие выдающиеся археологи, как Б. А. Рыбаков, П. Н. Третьяков, В. В. Седов. В пользу этой идеи приводился целый ряд, казалось, убедительных аргументов. Исследователи отмечали некоторые черты сходства погребального обряда в длинных курганах и в пришедших им на смену в DC—X вв., несомненно, славянских, небольших сферических курганах с одиночными трупосожжениями. Для тех и других были характерны ритуальные кострища, сохранявшиеся в виде зольно-угольной прослойки в насыпи или ямке под основанием кургана. Это обстоятельство, а также хронологическая сопряженность и территориальное совпадение области длинных курганов с ареалом, куда летописец помещает одну из восточнославянских группировок кривичей, дало основание связывать длинные и удлиненные курганы со славянским племенным союзом кривичей.

Наиболее развернутую аргументацию в пользу славянской принадлежности племен культуры длинных курганов и отождествления их с летописными кривичами приводил в своих работах В. В. Седов.

По мнению этого исследователя, кривичи развились на иной славянской основе, нежели другие восточнославянские группировки. К середине I тыс. н. э. наметилась территориальная обособленность кривичей от остальных восточнославянских групп, что в конечном итоге и определило несхожесть культуры длинных курганов с культурами (или культурой) других восточнославянских группировок. Исследователь сформулировал гипотезу о возникновении кривичей на базе венедской славянской группировки. Выйдя оттуда, они расселились на Псковщине, в Верхнем Поднепровье и Подвинье и смешались с местными балтами. При этом ему представлялось, что древнейшие длинные курганы расположены в псковском регионе. Дальнейшую историю кривичей как носителей культуры длинных курганов В. В. Седов связывал с колонизацией ими смоленского Поднепровья и полоцкого Подвинья, куда они, как ему казалось, проникают приблизительно в VII в. н. э. При этом смешение с местными балтами началось на позднем этапе существования длинных курганов, о чем свидетельствует, как представлялось исследователю, отсутствие в ранних курганах балтских вещей.

Однако в области прибалтийских славян длинных курганов нет, как нет и явных свидетельств переселения оттуда каких-либо групп, которых можно было бы связать с длинными курганами. Приводимое В. В. Седовым наблюдение А. Г. Митрофанова, что на многих понеманских городищах обнаруживаются следы пожарищ, которые В. В. Седов связывает с разорением этих поселений продвигавшимися через Понеманье племенами культуры длинных курганов, тоже нельзя признать убедительным. Ведь в таком случае невозможно объяснить, почему прошедшие через Понеманье «кривичи» не оставили здесь длинных курганов. Их здесь тоже нет. Таким образом, поиски исходной территории формирования кривичских племен как носителей культуры длинных курганов за пределами их позднейшего расселения не увенчались успехом.

Поддержанный большими научными авторитетами и обеспеченный солидной литературой традиционный взгляд на культуру длинных курганов и ее место в истории славян, по нашему глубокому убеждению, должен быть пересмотрен. Еще в XDC в. высказывались иные точки зрения по поводу этнической принадлежности носителей культуры длинных курганов. Но тогда материалов для их научного обоснования было недостаточно. Поэтому к ним следовало относиться как к возможным альтернативам господствовавшему представлению. Теперь мы располагаем фактами, которые позволяют, с одной стороны, подвергнуть критике существующие концепции, с другой — предложить и обосновать иное решение. На некоторые уязвимые места существующих концепций мы уже указывали. Заметим также, что мнение В. В. Седова о проникновении в область Верхнего Поднепровья и Подвинья, как ему представлялось, какой-то отделившейся славянской группировки с длинными курганами раньше, чем славяне, распространились в более южных от них областях Беларуси, не только не подтверждается лингвистическими данными, но, напротив, опровергается ими.

Славянские гидронимы севера и центра Беларуси более молодые по своему образованию, чем гидронимы к югу от Припяти, что говорит о более позднем заселении славянами северных районов.

Гидронимика свидетельствует, что заселение славянами севера Беларуси и Смоленщины имело место уже после того, как отделившаяся от своей прародины группа славян постепенно эволюционировала в восточных славян. Иными словами, это были не ранние славяне с общеславянским языком, а представители новой ветви славян — восточные славяне, что предполагает немалый временной период, который потребовался для языковых преобразований. За своими плечами они имели немалый период отдельного существования, в течение которого у них успели сформироваться новые, присущие уже восточным славянам лингвистические структуры, получившие отражение в речной номенклатуре Верхнего Поднепровья.

Славяне никак не могли появиться на севере Беларуси раньше, чем они появились в VI в. южнее Припяти с общеславянской культурой пражского типа.

Нельзя не обратить внимания и на почти полное совпадение ареалов длинных курганов и предшествовавших им памятников днепродвинской культуры, балтская принадлежность которых ни у кого не вызывает сомнений. Вспомним также, что в течение всего периода своего существования культура длинных курганов была отделена от славянской культуры южной Беларуси широкой полосой балтских культур — банцеровской и колочинской.

В свете новых раскопок культура длинных курганов оказалась более древней, чем предполагалось, и сформировалась тогда, когда славяне еще не проникли в занимаемый ею регион. Так, раскопанный около д. Янковичи в Россонском районе длинный курган, содержавший три кремированных захоронения, датируется V—VI вв. н. э. Именно к этому времени относятся найденные в нем бронзовые бляшки-с кор лупки. К этому же времени относятся и материалы из длинного кургана около д. Дорохи Городокского района Витебской области. Следовательно, культура длинных курганов начала формироваться задолго до того, как на этой территории появились славяне. Хронологически она продолжает существовавшую здесь днепродвинскую культуру раннего железного века и имеет глубокие местные генетические корни. Этот сюжет нуждается в дальнейшей научной разработке, но связь длинных курганов с культурами балтского круга очевидна.

Абсолютная несхожесть материалов из ранних длинных курганов с синхронными славянскими материалами никак не позволяет отождествлять культуру длинных курганов со славянами. С другой стороны, материалы свидетельствуют о глубоких местных корнях этой культуры, развившейся на местной балтской основе. Так, мы уже упоминали о некоторых типичных балтских предметах в длинных курганах. Отметим также находки украшений из бронзы с выемчатой цветной эмалью, которые считаются типичными для балтских древностей.

Раскопки Е. А. Шмидта могильника около д. Акатово на Смоленщине показали генетическую связь длинных курганов VII в. с более ранними грунтовыми погребениями с культурой типа Тушемля-Бандеровщина.

Наконец, сильным аргументом в пользу предположения о генетической связи культуры длинных курганов с ее местными культурными предшественниками является совпадение ареалов культуры с областью распространения памятников днепродвинской культуры раннего железного века, которая предшествовала здесь длинным курганам. Надо заметить, что в днепродвинской культуре очень сильно ощущается финно-угорский субстрат (наличие в течение длительного времен текстильной керамики), который проявил себя и в культуре длинных курганов (распространение шумящих привесок), что послужило основанием для некоторых исследователей отнести культуру длинных курганов к финно-угорскому этносу.

Рассмотренные материалы свидетельствуют о том, что 1) длинные курганы появляются уже к VI в., задолго до прихода на эту территорию славян; что 2) ранние из них генетически восходят к местным балтским верхнеднепровским культурам; что 3) возникновение их может быть объяснено местным этнокультурным материалом, без ссылок на славянское влияние.

Как и ее более южные соседи с банцеровской и колочинской культурами, носители культуры длинных курганов были балтами и дожили до прихода сюда славян. В X в. в длинных курганах появляются типичные славянские сосуды, что свидетельствует о начале смешения носителей длинных курганов со славянами.

В X в. на смену длинным курганам пришли круглые с одиночными захоронениями, типичные и для всего остального славянского мира Восточной Европы. Этим веком можно условно датировать окончание функционирования культуры, хотя реально процесс смешения балтов со славянами в отдельных местах мог затянуться и на более длительный период. Такова была этническая ситуация на территории Беларуси к северу от Припяти накануне образования Киевской Руси.

8.4. ОБ ИМЕНАХ СЕВЕРНЫХ СОСЕДЕЙ СЛАВЯН

Есть убедительные основания говорить о том, что русская летопись сохранила, пусть и в трансформированном виде, имена своих северных соседей и позволила предложить их реконструкцию. В XI в., когда составлялся летописный свод, этих племен уже не было. Но воспоминание о них сохранилось в названиях жителей некоторых областей Западной Руси. Так, практически до XII в. жителей полоцкой и смоленской земель летопись нередко называла кривичами. Легко заметить, что славянам в этом регионе предшествовали носители культуры длинных курганов. Население белорусского Посожья называли радимичами. Им предшествовали здесь носители колочинской культуры. Область между Припятью и Западной Двиной русская летопись отводила дреговичам. Им предшествовали здесь носители банцеровской культуры. Такое территориальное совпадение летописных этнонимов и археологических культур предшествовавшего Руси периода не могло быть случайным. И хотя названия «кривичи», «радимичи» и «дреговичи» выглядят вполне славянскими, их корневая основа не связана со славянским языком. Понять историю их возникновения позволяют лингвистика и археология.

Лингвисты предложили убедительные объяснения происхождению этих этнонимов.

Более убедительным и правдоподобным представляется предположение лингвистов, что очень схожими именами с этнонимами «кривичи», «дреговичи», «радимичи» называли себя до прихода сюда славян некоторые местные племена и что их названия в несколько измененной форме перешли позже на поселившихся здесь славян. Так, по мнению Г. А. Хабургаева, этноним «дреговичи» представляет собой славянизированную форму имени, которое могла иметь одна из групп древнего балтского населения. Так, в литовском языке и сейчас много слов с корнем, который имеется в этнониме «дреговичи» (dregnas — влажный, dregme — сырость). Имя «радимичи» тоже можно вывести из балтского языка. Близко ему литовское слово «radimas» (нахождение), «radimiete» (местонахождение).

Подобным образом название «кривичи» Б. А. Рыбаков связывал с именем литовского верховного жреца Кривее — Кривейте. По Хабургаеву, оно связано с особенностями местности — холмистой или «кривой». Это принимает и М. Ф. Пилипенко. Вероятнее всего, однако, этноним «кривичи» тоже развился из названия местного балтского племени, которое могло носить имя «крив»— «кривас», преобразованное затем славянами в «кривичи» добавлением славянского патронимического суффикса -ичи.

Заметим, что сам летописец рассматривал славянские этнонимы «кривичи», «дреговичи», «радимичи» как вторичные, появившиеся после расселения славян в Восточной Европе. Раньше все славяне называли себя одним общим именем — славяне.

Показательна в этом плане история с новгородскими словенами и полочанами. Упоминание их в числе древнейших восточнославянских группировок представляет собой результат поздней редакции текста летописи. В реконструированной Начальной летописи в перечне славянских «племен» имена полочане и новгородские словени отсутствуют. Эти названия не этнические, а чисто географические, территориальные и связаны с названиями городов Новгорода и Полоцка.

Все это позволяет заключить, что местные балтские племена, обитавшие между Двиной и Припятью и оставившие банцеровскую культуру, называли себя, или свою землю, или и то и другое именем, которое можно реконструировать как «дрейгвас». Пришедшие сюда и расселившиеся между ними славяне называли местных жителей и их потомков более привычным для них славянизированным именем дреговичи, прибавив к балтскому именному корню славянское патронимическое окончание -ичи. Этим именем позже стали называть все население данной области, в том числе и славян, постепенно славянизировавших местное население. Подобным образом славяне, расселившиеся в верховьях Западной Двины и Днепра, где до них жили балтские племена с культурой длинных курганов и называвшие себя кривами или кривас (krievas), стали называть их и их потомков кривичами. Позже это название постепенно закрепилось и за славянами этой области. В Посожье, где до прихода славян обитали балты, оставившие колочинскую культуру и называвшие себя «радимас», славяне стали называть представителей местного населения и их потомков более привычным славянизированным именем радимичи. Это традиционное название народа и местности перешло постепенно и на самих славян, расселившихся на этой территории (рис. 41).

Полное совпадение локализации летописных имен с этнографическими областями балтов, обитавших здесь до появления славян, а также лингвистическое толкование этнонимов дают все основания называть носителей культуры длинных курганов кривасами, банцеровской культуры — доегвасами и колочинской культуры — радимасами или очень близкими к ним этнонимами.

8.5. ПОЯВЛЕНИЕ ВАРЯГОВ

Новый период отмечен появлением в Восточной Европе отрядов викингов, получивших в русских источниках имя «варяги». Первоначально этим именем, как думают, называли скандинавских купцов. Позже на Руси оно было распространено на всех выходцев из Скандинавии. В своем этногеографическом обзоре русская летопись называет в составе населения Скандинавии шведов, норманнов, гитов, готландов (жителей острова Готланд). В западноевропейских источниках скандинавы известны и под именем викингов. Однако на Руси за ними прочно утвердилось только имя «варяги». Никакой другой этноним для обозначения русских скандинавов летопись никогда и нигде не использует.

В «Повести временных лет» варяги представлены первоначально в роли рэкетиров, обложивших поборами некоторые народы Восточной Европы. По мнению ряда исследователей, это не означало постоянной зависимости этих народов от варягов. По аналогии с другими странами, где разбойничали норманнские отряды, это был, скорее, выкуп или разовый платеж варягам при их набегах. Как натуральные рэкетиры норманны изображены и в их собственных сказаниях-сагах, в которых рассказывается, как, наезжая на хозяйские дворы, они требуют от хозяев платежей, угрожая в случае отказа сжечь их постройки и посевы.

В отличие от Западной Европы, появление варягов на территории Восточной Европы не носило характера широкой миграции с семьями и имуществом, а было похоже на эпизодические, но разорительные военные набеги. Об этом свидетельствует отсутствие типичных варяжских поселений на территории Восточной Европы. Целью варяжских рейдов был сбор податей с местного населения и реализация награбленного на рынках. Прекрасно вооруженные варяжские воины были одновременно и торговцами. В их захоронениях нередко наряду с дорогим оружием, изготовленным лучшими оружейниками северогерманских городов, находят и небольшие складные весы для взвешивания золотых и серебряных монет, вырученных на восточных рынках.

Варяги были превосходными мореплавателями, а их суда представляли не только чудо судостроения, но и настоящие произведения искусства. На них они бороздили не только моря и реки Европы, Средней и Передней Азии, но и смогли достичь берегов Северной Америки. Памятники норманнов разбросаны по всему побережью Балтийского и Северного морей и открыты даже в Канаде. В Восточной Европе они освоили все основные речные пути. С именем варягов связан описанный в русской летописи знаменитый путь «из варяг в греки» по Днепру до Черного моря». По Волге можно было доплыть до Волжской Болгарии и, двигаясь далее по реке на юг, попасть в восточные страны. По Двине шел путь «в землю Варягов».

На территории Беларуси вдоль основных речных магистралей найдено множество кладов с восточными монетами. Большинство зарытых кладов принадлежало варягам. Их путешествия были связаны с немалым риском. Клады зарываются в землю, как правило, в случае опасности, и многие их владельцы так и не вернулись к своим сокровищам.

Пришедшие в Восточную Европу варяжские отряды столкнулись здесь с несколькими крупными племенными группировками. Летопись называет чудь, весь, водь, мурому, славян, кривичей и др. Все они занимали области севернее Припяти. Это дает основание предполагать, что варяги взаимодействовали только с ними. Сюда можно добавить земли, занятые банцеровскими племенами, о чем свидетельствуют находки скандинавских предметов. Напомним, однако, что названные летописью среди прочих народов Северо-Восточной Европы «славяне» не были этническими славянами, поскольку славяне до X в. сюда еще не пришли. Это могли быть финно-угорские племена, обитавшие в районе оз. Ильмень и известные по археологическим материалам как носители культуры новгородских сопок V—IX вв.

Не были тогда славянами и «кривичи», упомянутые летописью в связи с первыми варягами на территории Восточной Европы. Славянские племена — поляне, древляне, волыняне, северяне, уличи и тиверцы — все жили тогда южнее Припяти, и некоторые из них (поляне, северяне) платили дань хазарам. Об их контактах с варягами летопись ничего не говорит. Вероятно, в IX в, этих контактов еще просто не было.

В «Повести временных лет» под 859 г. помещено следующее сообщение: «Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со славян, и с мери, и со всех кривичей, а хазары брали с полян, и с северян, и с вятичей, — брали по серебряной монете и по белке от дыма». В 862 г. чудь, «славяне», меря и «все кривичи» отказались платить варягам дань и изгнали их «за море». Однако воспользоваться в должной мере суверенитетом они не смогли, перессорились между собой. И «не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица и стали воевать сами с собой». Тогда-то и было решено послать делегацию «за море», к одному из варяжских конунгов Рюрику. «Сказали чудь, славяне, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли к славянам, и сел старший — Рюрик — в Новгороде, а другой — Синеус — на Белоозере, а третий — Трувор — в Изборске».

Когда летописец спустя 150 лет после описанных событий составлял свой Свод, эта территория уже была заселена славянами. А какой была этническая ситуация в северных областях Восточной Европы в IX в. было начисто забыто. Историческая память не зафиксировала хронологию этапов заселения славянами территории севернее Припяти.

До появления археологических источников в интерпретации рассказа «о призвании варягов» историки исходили из почти незыблемой убежденности, что славяне тогда занимали почти все пространство будущего древнерусского государства. Не возникало никаких сомнений в том, что славяне вместе с названными неславянскими народами сначала изгнали варягов, а затем, в 862 г., призвали к себе Рюрика и что приглашали его прежде всего славяне. Исходили из убеждения, что до Рюрика славяне представляли собой совокупность самостоятельных племенных союзов. Ученые буквально шли за текстом летописи. Но такое представление оказалось глубоким заблуждением, в основе которого лежало незнание реальной этнической ситуации, сложившейся в Восточной Европе к моменту описанных событий.

Сейчас, в результате археологических исследований, стало очевидным, что в это время не было еще славян севернее Припяти. После своего расселения из прародины они, как свидетельствуют данные археологии, до X в. локализовались на севере Украины и юге Беларуси и известны нам по культуре типа «Прага-Корчак», позже эволюционировавшей в Лука-Райковецкую.

На той территории, куда летописец помещает кривичей, т. е. на Западной Двине и в смоленском Поднепровье, продолжали обитать племена культуры длинных курганов, чья балтская принадлежность наиболее вероятна.

Не было тогда еще славян в районе оз. Ильмень и р. Волхов, куда помещает новгородских словен летописец. Там в это время обитали финно-угорские племена, оставившие культуру курганов-сопок. Летопись рассказывает, что поселившийся в Новгороде Рюрик после смерти своих братьев «стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро». Между тем многолетние археологические раскопки в том же Новгороде и Полоцке показали, что самые ранние славянские слои там относятся только к X в., а в Полоцке — даже ко второй половине X в. Как показали раскопки, в Полоцке древнерусскому городу предшествовало небольшое городище на р. Полоте, возникшее задолго до описываемых событий, еще в железном веке, как поселение балтской родовой общины.

Среди тех, кто приглашал Рюрика, не было ни полян, ни древлян, ни волынян, ни северян, т. е. никого из славян, что жили южнее широты Припяти. Названы лишь народы, обитавшие далеко от славян на севере: чудь, меря, весь, а позже названы также водь и мурома. Упомянутые среди приглашавших варягов «кривичи» и «словяне» (новгородские словене) тоже не могли относиться к славянскому этносу, ибо заселение славянами территории севернее Припяти, где летопись помещает и кривичей (Западная Двина и верховья Днепра), и ело вен (район оз. Ильмень), тогда еще даже не началось. Значит, остается предположить, что призывали Рюрика, если таковое вообще имело место, не славяне. Да и утвердился-то Рюрик со своими братьями сначала далеко на севере Восточной Европы.

Рассказ вызывает немало других вопросов. Например, почему Рюрик стал раздавать своим «мужам» города, расположенные только на севере страны, и ничего не построил в собственно славянских землях южнее Припяти? Более того, судя по последующим летописным сюжетам, он не только не управлял славянскими землями, но, похоже, даже и плохо знал о них, о чем свидетельствует рассказ об Аскольде и Дире.

При чтении этого отрывка также создается совершенно определенное ощущение, что поляне не управлялись варягом Рюриком; более того, выясняется, что Олег не был знаком ни с Аскольдом, ни с Диром, бывшими приближенными Рюрика. Отсутствие элементарной логики в рассказах летописи — одно из свидетельств их легендарного характера или небрежности составителей и редакторов.

Если эти события и имели место, то они обросли легендами в такой степени, что их можно принимать только условно, как очень искаженное освещение факта утверждения в земле полян варяжских предводителей, сначала Аскольда и Дира, потом — Олега.

Следует заметить, что не только поляне, но и другие восточнославянские группировки не признавали власти варягов, и Олегу пришлось подчинить их силой.

События, связанные с «призванием варягов», следует представлять себе в таком виде. Этническая и политическая ситуация накануне образования государства Киевская Русь с варяжской династией Рюриковичей характеризовалась разделением Восточной Европы на две зоны. Норманнские конунги, занятые восточной торговлей с Азией, обложили данью ряд местных неславянских народов: балтов и финно-угорские чудь, весь, водь, мерю, мурому. Все эти народы занимали области севернее Припяти (носители культуры длинных курганов, которых летописец называет кривичами, и смоленская голядь, а также, по-видимому, носители банцеровской культуры, которых летописец позже будет называть дреговичами). Другая часть неславянских племен Верхнего Поволжья и Поднепровского Левобережья (дославянские предшественники вятичей и радимичей), а также славянские группы северян и полян входили в зону влияния Хазарского каганата и платили дань его правителям. Граница между этими зонами проходила где-то по Днепру и Припяти.

Не выдержав варяжских поборов, перечисленные летописью северные племена сначала изгнали варягов, а затем, если верить летописи, вновь пригласили одного из них — Рюрика. Славян среди приглашавших не было. Изложенное в летописи начало Руси в значительной мере носит полулегендарный характер, поскольку летописцы не были современниками тех далеких событий. Их повествования были основаны на преданиях и записаны значительно позже самих событий. И хотя историческая память сохранила воспоминания о некоторых из них, восходящих чуть ли не к VI в., эти записи требуют очень осторожного подхода. В этих повествованиях нельзя исключать значительных отклонений от хода реальных событий в результате трансформаций первоначальных записей, которые они претерпели в последующее время. Можно, однако, утверждать, что до захвата Киева варяжским князем Олегом в 882 г. славянские земли не входили в состав территорий, над которыми установили свою власть варяжские отряды.