Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси

Носители индоевропейских языков уже в отдаленном прошлом были расселены на обширных пространствах Европы и Азии, но вопрос об источниках и путях расселения продолжает волновать ученых. В разное время были выдвинуты гипотезы о месте формирования индоевропейцев на севере и в центре Европы, на Балканах и нижнем Подунавье, в северном Причерноморье и на Кавказе, в Евразии и Малой Азии.

Следует заметить, что лингвистические материалы, согласованные с данными археологии, давали пищу для локализации индоевропейской прародины в широком ареале от Балкан до южной Туркмении и позволяли включать в него и южные степи Восточной Европы, и Закавказье, и Ближний Восток. Так, развитая у праиндоевропейцев терминология, связанная с колесным транспортом (слова: колесница, колесо, ось, дышло, упряжка, ярмо), свидетельствует о наличии у индоевропейцев колесного транспорта чуть ли не во времена их проживания в пределах своей прародины. Четвертым тысячелетием датирует появление колеса археология. Древнейшие же находки колесного транспорта зарегистрированы в Верхней Месопотамии, Закавказье, северном Причерноморье, на Балканах и несколько позже — в Центральной Европе. Однако другие данные требуют сужения территории древней прародины индоевропейцев и исключения из нее ряда регионов (не только зооботаническая лексика, дающая представление о конкретном географическом ландшафте и климате, характерном для территории первоначального обитания индоевропейцев, но и факты, связанные с лексическими заимствованиями и взаимодействием индоевропейского праязыка с другими языковыми системами).

2.4.1. Центрально-северогерманская концепция

Долгое время в науке господствующее положение занимала теория центрально-североевропейской прародины индоевропейцев, согласно которой начало расселения их из этой зоны и последовавший затем распад праиндоевропейского языка относятся к началу II тыс. до н. э. Основными лингвистическими источниками этой концепции послужили древнегреческий и древнеиндийский языки. Неслучайно реконструированный представителями этого направления в лингвистике индоевропейский праязык был окрещен «окрошкой из санскрита и древнегреческого языков» с приправою некоторыми фактами других языков.

Последующая дешифровка хеттского и микенского, а затем лувийского и палайского, иероглифических надписей (хетгский и лувийский) дала совершенно новый фактический материал, заставивший пересмотреть старые представления и, по существу, отвергнуть эту теорию в том виде, в каком она тогда предлагалась.

Так, существование более древних южноевропейских языков в начале и середине II тыс. до н. э., уже достаточно расчлененных, указывало, что начало распада индоевропейского праязыка лежит далеко от середины II тыс. до н. э., что должен был пройти длительный срок, чтобы эти языки II тыс. до н. э. смогли так далеко отойти друг от друга. Этот срок мог исчисляться тысячелетиями.

Надо сказать, что теория центрально-североевропейской прародины в значительной степени мотивировалась пангерманскими настроениями многих ее сторонников. Позже она легла в основу археологической концепции Коссины и его учеников о расселении древнейших индоевропейцев — носителей культур боевых топоров и шнуровой керамики — с севера Европы. На базе этой концепции выросла и идея об исключительности арийцев и их культуртрегерской миссии.

В результате открытия южноиндоевропейских языков, а также неолитических земледельческо-скотоводческих археологических культур на Дунае и Балканском полуострове поиски прародины индоевропейцев передвинулись в более южные районы. Большинство исследователей стали относить образование индоевропейской языковой общности к V—IV тыс. до н. э., а выделение обособившихся групп индоевропейцев — к III тыс. до н. э.

2.4.2. Идеи Георгиева

Некоторые ученые пытались относить образование и расселение индоевропейцев еще к более раннему времени. Так, В. И. Георгиев склонен увязывать возникновение индоевропейцев с появлением людей современного физического типа — гомо сапиенс. О месте обитания их в позднем палеолите, по его мнению, нельзя утверждать ничего определенного, но уже в начале неолита, в период появления примитивного земледелия и скотоводства индоевропейцы, как он думал, заселяли уже обширные пространства в Европе — от Рейна на западе и до Дона на востоке, от Северного и Балтийского морей на севере и до Альп на юге, а также Балканский полуостров и запад Малой Азии. Доказательством такого ареала, по его мнению, являются индоевропейские названия всех крупнейших рек в этом регионе. Он предлагает датировать расселение индоевропейцев временем приблизительно VIII тыс. лет назад. Однако датирование столь ранним временем индоевропейской гидронимики в Европе не выходит за рамки предположений.

С точки зрения современных представлений на характер образования гидронимической номенклатуры, индоевропейская гидронимия в очередном районе могла бы свидетельствовать не столько о прародине индоевропейцев, сколько об их миграции сюда. На время же такой миграции европейская индоевропейская гидронимия определенных указаний не дает.

2.4.3. Балканская концепция

В последнее время среди исследователей, особенно археологов, все большее признание получает мысль о том, что широкое расселение индоевропейцев вряд ли могло иметь место до утверждения в их экономике земледелия и скотоводства. Именно благодаря тому, что земледелие и скотоводство приобретают господствующее положение в хозяйстве индоевропейских племен, быстро возрастает численность населения и поголовье скота, что становится одной из главных причин миграции. Индоевропейская лексика свидетельствует, что состояние относительного языкового единства индоевропейцев соответствовало тому периоду, когда в их среде распространилось скотоводство и появился металл при сохранении еще каменных орудий.

Археологически это соответствует концу каменного века и началу века металла. В Европе это приходится на IV—III тыс. до н. э., в Малой Азии и на Ближнем Востоке, основания для включения которых в ареал индоевропейской прародины есть, этот период может быть датирован еще более ранним временем — VI—V тыс. до н. э.

Эти представления побудили исследователей искать прародину индоевропейцев на Балканском полуострове и породили концепцию балканской прародины индоевропейцев. Эта теория балканской прародины продолжает оставаться популярной. Ее наиболее сильным аргументом следует считать археологические свидетельства об очень раннем возникновении в этой области производящих форм хозяйства и прослеживаемое движение племени с юга на север.

Одним из вариантов балканской теории можно считать получившую признание концепцию Б. В. Горнунга, в основе которой лежат как лингвистические, так и археологические наблюдения. Коротко она формулируется им в следующем виде. Ареал ранненеолитических культур южной и юго-западной части Восточной Европы составлял часть обширной области, связанной с распространением одного из древних языковых типов (северо-восточный, или урало-алтайский), который был главным компонентом сложения уральских языков, а в своем европейском ареале — индоевропейской языковой общности. Европейский ареал этого компонента, по Б. В. Горнунгу, совпадает с территорией распространения буго-днестровской культуры и областью, лежащей на юго-запад от нее. В V или конце VI тыс. до н. э. этот языковой тип вошел в соприкосновение («столкновение») с совершенно другим языковым типом, распространенным в ареале культуры Кереш-Страчево (язык средиземноморско-кавказского типа по Трубецкому), что привело к иррадиации новообразований, которые отграничили индоевропейскую языковую общность от других частей «языкового ландшафта» юго-восточной части Европы. Это был первый пучок изоглосс, древнейшая ступень развития индоевропейского языкового типа, постепенно распространившегося на «маргинальные» и «латеральные» ареалы. Этот язык пока едва доступен для реконструкций. Причиной языковых «столкновений», по Горнунгу, могут быть не только передвижения населения, но и распространение языковых влияний.

Но одни языковые влияния едва ли могли охватить столь большие области и вызвать глубокую взаимную трансформацию языков. Горнунг в общем избегает говорить определенно о механизме образования индоевропейской языковой общности древнейшей стадии, ничего не говорит о расселении в ареале культуры Кереш-Страчево носителей первого языкового типа, допуская конструктивную роль и одного языкового влияния. Не выделяет он и первую археологическую культуру, с которой можно было бы атрибутировать носителей этой индоевропейской языковой общности древнейшей стадии. С точки зрения археологии это наиболее уязвимое место в построениях Горнунга, теоретически и практически долженствующих занимать особое место, раз речь идет о «рождении» первых индоевропейцев и их прародине.

Дальнейшее развитие этой новой общности и возникновение диалектных индоевропейских зон ему представляется в следующем виде. Сначала распространение индоевропейских новообразований было направлено к северо-востоку, что привело к сложению раннетрипольской культуры на Днестре. При этом Горнунг снова допускает возможность распространения не населения, носителя этих новых языковых форм, а одного языкового влияния. На этом новом этапе днестровский ареал испытывал, по его мнению, одновременно сильное воздействие со стороны «адстрата» этноязыкового элемента, связанного с носителями культуры линейно-ленточной керамики, язык которых был ближе к «евроазийским диалектам», чем к «средиземноморско-кавказским». Однако влияние адстрата, выражавшееся в отдельных «инклинациях», не затрагивало существенных звеньев языковой системы.

Сложение раннетрипольской культуры и культуры Боян и обособление культурного комплекса Винча—Тордош—Тиса могло, по мнению Горнунга, привести к обособлению трех или четырех диалектных зон внутри индоевропейской языковой общности (четвертой зоной могла стать область культур Караново и Хаманджия).

Второй этап распространения «индоевропеизации» охватил южную часть Средней Европы, где язык носителей культуры линейно-ленточной керамики выступал уже в роли субстрата индоевропейского, способствуя созданию новых индоевропейских диалектных «протогрупп».

Для языка эти этноязыковые процессы имели своим результатом начало падения ларингальных и формирование нового фонологического строя. Оно реализовывалось в процессе усвоения раннеиндоевропейской речи носителями неиндоевропейских диалектов с развитым вокализмом «широких гласных» в области формирования раннетрипольской культуры, а также в южной части ареала культуры линейно-ленточной керамики.

На следующем этапе (вторая половина IV—III тыс. до н. э.) имело место продолжительное взаимодействие индоевропейского диалекта трипольцев, постепенно продвигавшихся к Днепру, с языком носителей восточных энеолитических культур, диалекты которых относились к одному из двух языковых типов, вошедших в качестве компонентов в индоевропейскую языковую общность, что облегчало процесс культурных и языковых взаимодействий и привело к сложению в междуречье Днепра и Дона особой индоевропейской диалектной группы с большим единообразием диалектов. Иными словами, экспансия трипольцев на восток привела к индоевропеизации носителей древнеямной культуры. В своей аргументации Горнунг берет на вооружение ошибочную идею Д. Я. Телегина о том, что древнеямная культура формировалась при активном участии местной днепродонецкой неолитической культуры, что, по-видимому, давало основание Горнунгу исключить ранних древнеямников из круга индоевропейских культур, в противном случае это поставило бы под сомнение всю гипотезу о балкано-дунайской прародине индоевропейцев. Однако не днепродонецкие неолитические племена были источником древнеямных. Древнейшие центры древнеямной культурно-исторической области, распространявшейся от Прута и Нижнего Дуная на западе до Зауральских степей на востоке, лежали не на западе, в зоне контактов ее с трипольской культурой, а далеко на востоке. «Именно в восточной части степной полосы, — отмечает исследователь этой культуры Н. Я. Мерперт, — фиксируется первая археологически засвидетельствованная волна распространения древнеямных племен». Повсюду ощущается движение древнеямных племен с востока на запад, а не наоборот, как это представляется Горнунгу. Сейчас уже нет сомнений в принадлежности древнеямников к индоевропейским племенам и это отнюдь не связано с каким-то воздействием на часть древнеямных племен трипольцев. Это обстоятельство ставит под сомнение общую идею Горнунга о первоначальном центре индоевропейцев, ибо она не объясняет широкое проникновение их на восток, поскольку нельзя это распространение связывать с древнеямными племенами.

Между тем именно древнеямные племена, точнее, их северо-восточная часть стала, по Горнунгу, «колыбелью индоиранского языкового и религиозно-культурного единства. Эта часть племен, как думает Горнунг, приняла участие и в формировании усатовской культуры Северного Причерноморья, в которой он видит исходный очаг «протогреческих племен» и факт их дальнейшего продвижения на юг Балканского полуострова, где они сменили пеласгические и пеласго-фракийские племена, принадлежавшие к другой дунайской диалектной группе индоевропейской языковой общности. В лингвистическом плане доказательством этому может служить, по Горнунгу, бесспорный факт «тесной связи древнегреческого языкового строя со строем индо-иранских языков».

Северо-западная часть ареала древнеямных племен рассматривается Горнунгом как исходная область экспансии носителей культур боевых топоров в Среднюю Европу и лесную полосу Восточной Европы. Здесь Горнунг солидаризируется с идеей, которую теперь разделяет значительная часть археологов и лингвистов.

Мы сознательно довольно подробно изложили концепцию Б. В. Горнунга как пример комплексного анализа лингвистических и археологических источников. Ей нельзя отказать в стройности, в желании охватить важнейшие части индоевропейской проблематики, попытках обнаружить очаг праиндоевропейцев и проследить основные направления их расселения, приведшего к появлению отдельных групп индоевропейцев, с которыми можно связывать последующую историю индоевропейских народов. Не все в рассуждениях исследователя может быть принято. Уже говорилось о несоответствии имеющимся археологическим материалам идеи об «индоевропеизации» трипольцами носителей древнеямной культуры. Можно также отметить небесспорность решения вопроса о первичной области индоевропейцев или ареале древнейшей стадии индоевропейской языковой общности. Предложенная идея не выглядит убедительной, поскольку автор ее, будучи лингвистом, оставил без внимания материалы зооботанической лексики, позволяющие реконструировать среду обитания праиндоевропейцев, что можно было сопоставить с географическим ландшафтом той зоны, которую он определяет в качестве прародины. Автор также не обратил внимание на то, что некоторые явления археологического материала противоречат данной концепции. Многие археологические памятники, связываемые археологами с индоевропейцами, в Малой Азии, Закавказье, южном Туркменистане оказываются более древними, чем аналогичные объекты в южных степях Восточной Европы, которые он рассматривает в качестве очага основной миграции индоевропейцев.

2.4.4. Концепция Бош Химперы

Были предложены гипотезы и о более широкой локализации праиндоевропейцев. В книге известного испанского археолога и лингвиста П. Бош Химперы (1962), содержащей обзор лингвистических и археологических концепций по проблеме происхождения и расселения индоевропейцев и их исторического развития до римского времени, начало индоевропейцев реконструируется следующим образом.

Индоевропейцы, как и финно-угры, сформировались на субстрате мезолитического населения Европы. Уже в раннем неолите (V тыс. до н. э.) появляется, как он думает, несколько значительно отличающихся друг от друга индоевропейских групп. Одну он связывает с линейной дунайской культурой, другую локализует между Польшей и Черным морем, третью связывает с культурой воронковидных кубков в северной части Центральной Европы, четвертую называет черноморско-кавказской.

В III тыс. до н. э. индоевропейцы дунайской группы проникают на Балканы и Аппенинский полуостров. С ними Бош Химпера предположительно связывает и миграцию ранних греков, а также хеттов и лувийцев (в Малую Азию). На базе черноморско-кавказской группы формировался индоиранский блок (общность). Часть индо-иранцев распространилась затем на Ближний Восток, а другая — в Центральную Европу и северные области Восточной Европы, где они смешались с индоевропейским населением другой группы и дали начало культурам шаровидных амфор и боевых топоров. Миграция этой части индо-иранцев стала причиной разделения многих европейских археологических культур III—II тыс. до н. э. Возникшие в раннем бронзовом веке некоторые археологические культуры этого региона могут быть идентифицированы с некоторыми исторически известными индоевропейскими лингвистическими группами, такими как ахейцы — в Греции, фрако-фригийцы — на востоке Балканского полуострова, германцы — на севере Германии и юге Скандинавии, балты — в восточной Прибалтике. С лужицкой культурой бронзового века он отождествляет ранних славян.

В последующее время имели место значительные передвижения индоевропейских племен на юг и запад, которые привели к некоторым перегруппировкам индоевропейских образований.

Ареал праиндоевропейцев, по мнению Бош Химперы, занимал обширные пространства от Эльбы на западе до нижней Волги на востоке. Из него исключаются, однако, Балканский полуостров и западносредиземноморские области. Такая широкая локализация индоевропейской прародины не может быть принята. Вызывает сомнение утверждение о возможности формирования праиндоевропейцев на разнокультурном и, возможно, разноэтничном фоне мезолитических культур, который обычно способствует дифференциации этноса, а не его консолидации. Трудно объяснить также факт столь значительных культурных различий между намеченными им группами ранних индоевропейцев. Анализ древнейшего состояния индоевропейских языков дал основание большинству лингвистов сделать заключение, что первоначальная область расселения индоевропейцев, их прародина, должна была представлять собой относительно компактную территорию, что явно не согласуется с предлагаемой Бош Химперой локализацией праиндоевропейцев.

Намечаемые им пути миграции некоторых индоевропейских племен из области их первоначального обитания (например, тахарцев, которых он помещает в районе Северных Карпат) не находят подтверждения в археологическом материале.

2.4.5. Концепция М. Гимбутас

Концепцию евроазиатской прародины индоевропейцев предлагает в ряде своих работ американский археолог М. Гимбутас. В ее основу положены главным образом археологические наблюдения, дополняемые некоторыми выводами лингвистики и палеоантропологии.

Древнейшими индоевропейцами, по ее мнению, были носители так называемой курганной культуры. Под этим термином она объединяет несколько культур, самые ранние из которых в конце неолита — энеолите занимали области Нижнего Поволжья, закаспийские и зауральские степи и далее на восток — вплоть до верховьев Енисея. На археологической карте этого региона ареал курганной культуры совпадает с древнеямной и афанасьевской культурами III тыс. до н. э., с одной стороны, очень близкими между собой, как думает Гимбутас, с другой — отражающими уже некоторую дифференциацию.

Дальнейшее расселение индоевропейцев во все районы, где их застает историческое время, она связывает с экспансией этих курганных племен. Сначала они распространяются в Северное Причерноморье, достигают Кавказа и через Кавказ проникают в Закавказье, на Ближний Восток и в Анатолию. Другая часть этих племен около 2400—2200 гг. до н. э. продолжила движение в западном направлении вдоль северного побережья Черного моря, вышла в Трансильванию и Венгрию. Огибая с запада Черное море, она достигла Румынии и Болгарии и проникла на запад Анатолии, где вошла в соприкосновение с группой, которая продвинулась сюда через Кавказ. Расселение шло не только по суше, но, возможно, и по морю.

С появлением курганных племен на Балканском полуострове произошла полная трансформация в культурном развитии этого региона, и в течение нескольких последующих столетий, как ей представляется, восточно-балканские культуры прекратили свое существование.

Южные степи Восточной Европы стали также основным очагом последующего расселения индоевропейцев в лесной полосе Восточной Европы, в Центральной Европе к северу от Карпат и Альп, в процессе которого они достигли на западе Рейна, а на севере — юга Скандинавии и Норвегии. Экспансия носителей курганной культуры привела к полному исчезновению древнеевропейских неолитических и халколитических культур.

Вместе с индоевропейцами южных степей распространились удивительно близкие культурные элементы, покрывшие собой обширную зону Европы, Кавказа и Малой Азии. Но расселение на столь большой территории, отличавшейся разными культурными традициями и условиями природного окружения, имело своим последствием дальнейшее разделение индоевропейцев.

Многие приведенные М. Гимбутас наблюдения над развитием археологических культур и распространением культурных элементов, в частности археологическое и антропологическое обоснование мощной миграции из южных степей Восточной Европы на север и северо-запад, не противоречат данным современной археологической науки. Напротив, в ее интерпретации археологический материал во многом заговорил по-новому. Эта часть гипотезы, которая касается обстоятельств расселения индоевропейцев в Восточной и Средней Европе, может быть принята и развита дальше.

Однако ошибочно выводить все индоевропейские племена из евроазиатских степей. Так, не соответствует археологическим данным намечаемый ею путь продвижения курганных племен через Кавказ на Ближний Восток.

Материалы майкопской культуры свидетельствуют о более высоком уровне культурного и общественного развития ее создателей, чем степных кочевых племен курганной культуры. Они указывают не только на связи Северного Кавказа с Передней Азией, но и вторичность майкопской культуры по отношению к культурам Передней Азии. С позиций концепции Гимбутас это выглядит парадоксом. Объяснения Гимбутас на этот счет не убеждают. В ее интерпретации это представляется следующим образом. Сначала курганные племена через Кавказ и Закавказье попали в Малую Азию, там они приспособили свою культуру к более высокой культуре тех мест, а затем перенесли эти новые ближневосточные элементы в культуру Северного Кавказа. Не проще ли и не естественнее ли объяснить это перемещением сюда населения с юга, а не наоборот?

Не очень обоснованно излагается и схема расселения курганных племен на Балканском полуострове, хотя она в значительной степени и перекликается с представлениями по этому вопросу Горнунга. А главное — намечаемый ею широкий евразийский ареал праиндоевропейцев, как и в случае с концепцией Бош Химперы, никак не соответствует выводам лингвистики да и теоретической археологии о том, что для формирующегося этноса первоначальная территория их обитания не может быть большой.

Не отвечает ее концепция и наблюдениям лингвистов о древних контактах и взаимодействиях праиндоевропейских диалектов с семитскими и кавказскими диалектами. В намечаемой ею «прародине» такие контакты в период формирования индоевропейцев не могли быть реализованы, так как эта «прародина» лежит далеко от картвельских и семитских лингвистических ареалов.

Если обратиться к одним археологическим материалам, то не вызывает сомнения тот факт, что картина этнического состояния Европы, в том виде, в каком она фиксируется письменными источниками, является результатом неоднократных передвижений населения. Одна из самых значительных миграций имела место еще в мезолите в связи с общим процессом широкого расселения человека в послеледниковый период. Но эти перемещения нельзя связывать с индоевропейцами. Для широкого расселения этой этнической группы еще не наступило время. Только освоение скотоводства и металла создало экономические предпосылки для больших миграций, связанных с быстрым ростом народонаселения. Такая ситуация сложилась на рубеже неолита и раннего металла. Этим временем лингвистика датирует и появление на исторической арене праиндоевропейцев. Наиболее вероятно поэтому соотнести расселение индоевропейцев с большими миграциями эпохи финального неолита — энеолита, которые очень хорошо прослеживаются археологией и направлены в сторону центра и севера Европы.

Для поисков исходной территории этих миграций можно использовать метод движения в направлении, обратном направлению таких миграций. Такое движение выводит нас, с одной стороны, в степи на север Причерноморья и далее на восток, а с другой — на Балканский полуостров, где ощущается «подвижка» — юг — север. В первом случае мы встречаемся с древнеямными племенами и в какой-то степени — с племенами к северу от Кавказского хребта (майкопская культура). Хотя источники формирования древнеямных племен до конца еще не выяснены, есть немало оснований искать их в южных районах Средней Азии. Что касается майкопской культуры, то ее начало ведет в более южные районы — в Закавказье и Малую Азию.

В Европе мигранты повсюду выступают скотоводами. Поэтому в поисках прародины индоевропейцев важным представляется установить место наиболее раннего очага скотоводства. Археологически это сделать возможно, хотя скотоводческая форма хозяйства оставляет меньше следов, чем земледельческая. Неслучайно поэтому в свете данной проблемы наиболее привлекательны археологические культуры, характеризующиеся господством скотоводческой формы хозяйства. Такие наиболее ранние области скотоводства также обнаруживаются на Балканах и в южных степях Восточной Европы, в которую они были принесены движением древнеямных племен.

Но не могли же эти два изолированных центра одновременно стать местом формирования индоевропейцев, их прародиной! А может быть, они стали ареной начальной миграции индоевропейцев из прародины, которая располагалась между этими двумя областями?

2.4.6. Концепция Т. Гамкрелидзе и В. Иванова переднеазиатской прародины индоевропейцев

Заслуживает особого внимания сформулированная Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Ивановым новая гипотеза, помещающая прародину индоевропейцев в Передней Азии. В ее основу были положены главным образом лингвистические свидетельства, дополненные данными археологии и другими наблюдениями. Авторы исходят из предположения о реальном существовании в прошлом общеиндоевропейского языка, последующий распад которого привел к образованию родственных исторических индоевропейских диалектов. Принимая во внимание всю совокупность имеющегося материала, они приходят к следующим заключениям. Древнейшие свидетельства индоевропейской речи представлены на клинописных табличках, происходящих из староассирийских имен, связанных с анатолийскими языками.

Таблички на основании радиокарбонных и других датировок относятся к периоду между 2040 и 1875 гг. до н. э. Поскольку к этому времени уже сформировались диалекты анатолийского, совершенно очевидно, что не только общеиндоевропейского, но и общеанатолийского языка тогда уже не существовало. Следовательно, должно было пройти немало времени для разделения анатолийской общности и сложения хеттского и лувийского, чему предшествовал не менее длительный период существования общеанатолийского. Все это косвенно указывает на то, что распад индоевропейского праязыка, начало которому было, невидимому, положено выделением из него анатолийской языковой общности, нужно относить к очень раннему времени, отстоящему от его разделения не менее чем на две тысячи лет, т. е. не позднее IV тыс. до н. э. По схеме диалектного членения приблизительно к III тыс. или к периоду, непосредственно последовавшему за выделением анатолийской диалектной общности, следует относить и выделение из праиндоевропейского греко-арийской диалектной общности и тахарской. Вероятность предложенной датировки существования праиндоевропейского подтверждается другими наблюдениями.

Лингвистами были изучены языковые взаимодействия общеиндоевропейского и семитского, свидетельствующие о значительных и очевидных заимствованиях одного языка у другого и наоборот. Особый интерес для хронологии представляет вывод лингвистики о том, что взаимодействия и взаимопроникновения между этими языками имели место в период существования общеиндоевропейского и прасемитского языков. Последний же существовал не позднее IV тыс. до н. э. К середине III тыс. его давно уже не было, о чем свидетельствуют достаточно обособленные и оформившиеся к этому времени диалекты аккадских (восточносемитский) и других семитских групп. Хетте кий и лувийский диалекты древнейшего дочернего языка общеиндоевропейского — общеанатолийского, судя по гидронимическим данным, формировались и развивались на территории Малой Азии. Отсюда с достаточной долей вероятности можно предположить, что прародина индоевропейского праязыка находилась по соседству. Если бы не было никаких других данных, то ее можно было бы поместить к западу или востоку от той области, т. е. на Балканах или на Ближнем Востоке.

Дополнительные материалы для уточнения места прародины содержатся в праиндоевропейской лексике. Многочисленная серия праиндоевропейских слов связана с высокогорным ландшафтом (вершина горы, скала), с горными озерами и быстрыми реками, с горной растительностью (горный дуб), с жаркой и холодной погодой (жара, снег, лед, зима). Праиндоевропейский знает дуб, березу, бук, тис, граб, ясень, осину, иву, пихту, грецкий орех, розу, мох.

Разнообразен, но специфичен отраженный в лексике праиндоевропейского животный мир. Здесь есть: волк, медведь, рысь, лиса, кабан, олень, дикий бык, заяц, мышь, а также барс, лев, слон, обезьяна. Последние характерны для южных географических областей, и это позволяет исключить из области прародины индоевропейцев Центральную и Восточную Европу. Большое значение для локализации прародины имеют данные о языковых контактах праиндоевропейцев. В дополнение к отмеченным уже данным о контактах с семитским Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Ивановым убедительно показана связь общеиндоевропейского с картвельскими языками. Она представлена целыми пластами обоюдных лексических заимствований из одного языка в другой, а также наличием заимствований фонетического и сложного структурного порядка, указывающих на то, что праиндоевропейский язык контактировал с общекартвельским в регионе, исключающим Балканский полуостров и другие более восточные и степные европейские области. Интересно, что у заимствованных у индоевропейцев слов в общекартвельском имеются не только термины, отражающие культурные влияния, но и некоторые слова основного словаря, включающие даже названия частей тела, числительные и др. Это может служить указанием на существование единого языкового союза, в который, наряду с общеиндоевропейским и пракартвельским, входил и прасемитский язык. Такое контактирование, как справедливо отмечают исследователи, могло происходить только в ареале Ближнего Востока по соседству с областью распространения южнокавказского праязыка.

Индоевропейские заимствования фиксируются ими в хеттском («протохеттском»), эламском, шумерском, хурритском и урартском языках. Комплекс языковых данных о духовной и социальной жизни праиндоевропейцев свидетельствует о близости их к переднеазиатским культурам и типологически характерен для ранних цивилизаций Ближнего Востока. Вся совокупность отмеченных явлений и фактов делает наиболее предпочтительной гипотезу о локализации индоевропейской общности на северной периферии Передней Азии, к югу от Закавказья до верхнего течения Месопотамии. Именно здесь могли осуществляться языковые контакты в IV тыс. до н. э. между индоевропейским, с одной стороны, и семитским, шумерским и южнокавказскими диалектами — с другой. Правда, исследователи почему-то обошли вопрос о вероятном контактировании общеиндоевропейских диалектов с финно-угорской лингвистической семьей, что уже давно было замечено лингвистами и на основании чего предложено искать индоевропейскую прародину по соседству с народами, говорившими на финно-угорских диалектах (Н. С. Трубецкой, Уленбек, Б. В. Горнунг и др.). Тем не менее сформулированная гипотеза о месте первоначального обитания индоевропейцев подкупает логикой своих доводов, которые ведут именно к тем заключениям, которые предлагают Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов. Ее основу, как мы показали, составляет лингвистически реконструируемая лексика индоевропейского праязыка, отражающая картину среды обитания его носителей в экологическом и географическом плане, а также древние языковые контакты.

Но авторы не ограничиваются этим. Достоинством их исследования, придающем ему характер аргументированной гипотезы, является обращение к археологии. Убедительны заключения, основанные на сравнении языковых наблюдений, отражающих уровень хозяйственного и общественного развития праиндоевропейцев, с экономической ситуацией и степенью развития имущественного неравенства у различных племен и народов Европы и Азии периода существования неразделившихся индоевропейцев, какую показывают материалы изучения синхронных археологических памятников.

Интересно в этом плане наблюдение авторов о том, что у праиндоевропейцев уже в IV тыс. до н. э. имелось развитое овцеводство, в то время как в Центральной Европе оно почти полностью отсутствовало до I тыс. до н. э. Еще позже археологический материал фиксирует разведение в Центральной и Восточной Европе коз, хорошо известных индоевропейцам IV тыс. до н. э. Это тоже один из сильных доводов в пользу того, чтобы исключить Центральную и Восточную Европу из области индоевропейской прародины. Пытаясь найти археологическое соответствие праиндоевропейской общности, авторы концепции проявляют известную и в целом оправданную осторожность.

Регион, куда они помещают индоевропейскую прародину, еще нельзя считать достаточно хорошо изученным в археологическом отношении. Поэтому исследователи затрудняются указать культуру, которая могла бы «явным образом» быть соотнесена с праиндоевропейской. Ряд археологических культур этого региона соответствует культурным признакам, реконструированным по языковым данным, культуре индоевропейцев. Это и халафская культура на севере Месопотамии (V—IV тыс. до н. э.), и шулавери-шомутепинская (VI — начало IV тыс. до н. э.), охватывающая все современное Закавказье и обнаруживающая связь с халафской. Сменяющая последнюю, куро-араксская культура тоже по своим археологическим признакам совместима с реконструированной по языку материальной культурой и социальной организацией праиндоевропейцев, особенно их более поздних ответвлений.

По мнению Гамкрелидзе и Иванова, куро-араксская культура включала разноэтничные объединения и группы: хурритов, южнокавказский этнос и, возможно, отделившихся от общепраиндоевропейского и сместившихся к северу каких-то ее групп или группы. Доказательством могут служить находки колесного транспорта, захоронения вождей на колесницах с предварительной кремацией покойника, что обнаруживается, в частности, в Триалетских курганах и способствует картине погребального обряда, восстанавливаемой лингвистически для общеиндоевропейской культурной традиции. Развитие скотоводческой формы хозяйства, приведшей к росту численности населения и его переуплотненности в области первоначального обитания индоевропейцев, усложнение социальной структуры, в том числе и связанной с характером брачных отношений, стали причиной широкого расселения индоевропейских племен, сопровождавшегося их расчленением. Наиболее раннее движение индоевропейцев связано с носителями анатолийской диалектной группы, постепенно распространившихся в западном направлении от области первоначального обитания индоевропейцев, проникая в гущу местного населения. Такой диффузный характер расселения, возможно, подтверждается непрерывностью линии культурного развития Анатолии на протяжении III тыс. до н. э., о чем свидетельствуют археологические материалы.

Следующим, по мнению Гамкрелидзе и Иванова, было выделение из праиндоевропейского греко-армяно-арийской диалектной общности, из которой позже выделились греческий, армянский и индо-иранский диалекты. Допускается также, что сначала могли выделиться две группы: арийская и греческо-армянекая. Но расселение имело место уже после появления трех диалектных групп. Диалектные группы могли выделиться до расселения, в ареале праиндоевропейского. Так, до расселения греко-армянский диалект мог контактировать с тахарским и древнеевропейским. В области прародины индоевропейцев, возможно, уже в конце IV — III тыс. до н. э. существовали арийские диалекты к югу от Кавказа, что документально зарегистрировано в митаннийском и арийском середины II тыс. до н. э. Миграция носителей греческих диалектов шла через Малую Азию на Пелопоннес и острова Эгейского моря. В археологическом материале обнаруживаются связи между культурами западной Малой Азии и Пелопоннеса и Эгейскими островами. В период пребывания выделившихся греков в Малой Азии в их язык могло проникнуть значительное число слов из местных языков. Об этом свидетельствует наличие в греческом «целого неиндоевропейского лексического пласта».

Возможно также, что это получило отражение и в характере ранней минойской культуры и надписях, выполненных линейным письмом А. До появления индоевропейских диалектов на Балканах там сложился древнейший в Европе очаг цивилизации (с V тыс. до н. э.), близкий по типу к древневосточному. Установление этнического характера его создателей пока не предоставляется возможным.

Начиная с III тыс. до н. э. сюда распространяются миграционные волны носителей индоевропейских диалектов, исходящие из Ближнего Востока. Протоармяне, распространившись на территорию исторической Армении (Армянское нагорье), наслоились на хуррито-урартский субстрат. Отмечены языковые контакты протоармянского и хетго-лувийского. Касаясь истории индоиранских диалектов, исследователи отмечают отсутствие контактов между ними и анатолийскими и раннем расхождении их в разные стороны. Вместе с тем арийский взаимодействовал с хурптским, шумерским и другими ближневосточными языками. Его ареалом была северная часть иранского плоскогорья, составлявшего восточную окраину общеиндоевропейской территории. Судя по археологическим данным, индо-иранцы появляются на севере Ирана в первой половине III тыс. до н. э. (культура Хиссар). Через территорию Афганистана арийцы затем проникли в северо-западную Индию. Движение их на восток получило отражение в архаичных гимнах «Ригведы». В качестве археологического соответствия можно указать на близость серой керамики северного Ирана серой минайской керамике Западной Анатолии. Некоторые лингвистические свидетельства могут указывать на раннее проникновение части арийцев в области к северу от Кавказа. Гамкрелидзе и Иванов выделяют в этом районе группу топонимов арийского происхождения, более архаичных по типу, чем позднейшие иранские формы. С ними они, в частности, связывают название р. Синдес, а также р. Кубань. Проникновение части индо-иранцев через Кавказ оставило, по мнению названных исследователей, память о себе и в северокавказских языках в виде ряда слов, обнаруживающих близость к сатемным арийским формам.

Основанный на лингвистических наблюдениях вывод о проникновении части арийских племен на Северный Кавказ и на Кубань может быть сопоставлен и с данными археологии. Раннемайкопская культура IV тыс. до н. э. на Кубани, несомненно, близка древнеближневосточной культуре Амуна-Гавры, расположенной к югу от Закавказья между озерами Ван и Урмия.

Проникновение и расселение индоевропейских племен в Восточной Европе проходило не только и, вероятно, не столько через Кавказ. Другой путь лежал через Среднюю Азию и закаспийские степи и был направлен в сторону северного Причерноморья. К сожалению, современное состояние археологической изученности Средней Азии и в особенности Закаспия дает пока немного материала для того, чтобы проследить прохождение через эту обширную и сложную в географическом смысле зону древних индоевропейских племен. Изучение энеолитических памятников Средней Азии показывает связь их с Ближним Востоком. Особенно сильным было воздействие на среднеазиатский энеолит со стороны Ирана и Месопотамии в раннеэнеолитическое время. Это влияние можно связывать и с движением сюда индоевропейских племен. Неслучайно культура Анау А, представляющая наиболее раннюю стадию среднеазиатского энеолита, сосуществует с местной джейтунской неолитической культурой. Постепенно между ними устанавливаются связи, сопровождавшиеся, возможно, этническим взаимодействием носителей этих культур. Так, отмечается проникновение в раннеэнеолитическую культуру технологических приемов изготовления керамики, характерных для местного джейтуна (добавление в глину в качестве отощителя рубленой соломы).

В следующей стадии энеолита Средней Азии Намазга 1 наблюдается соединение местных традиций, выражающихся в сохранении местных джейтунских керамических традиций, и инноваций, связанных с формированием в южном Туркменистане культурного комплекса типа Анау А. Керамика имеет аналогии в северном Иране и Месопотамии, а женская терракотовая скульптура — в комплексах Элама. Радиокарбонные даты позволяют говорить о ранних памятниках энеолита, связанных с ближневосточными, уже в V тыс. до н. э. Следовательно, расселение нового населения, отмеченного, кстати, и в материалах антропологии, началось значительно раньше, чем думают Гамкрелидзе и Иванов.

Как бы там ни было, лингвистические, археологические и антропологические исследования дают возможность определить время и наметить пути миграции индоевропейцев в пределы Восточной Европы и дальнейшее их продвижение в области, в которых историческое время застает славян.