Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси

Представление о том, что славяне были автохтонным населением Восточной Европы, по меньшей мере в пределах Киевской Руси, уже стало достоянием истории. Теперь очевидно, что славяне пришли в Восточную Европу за четыре столетия до возникновения Киевской Руси и освоили ее территорию не сразу. Сначала они заселили область между Днестром и Днепром. Здесь ранние славяне постепенно претерпели важные этнические перемены и сформировались в особую ветвь восточных славян. Та территория, включая юг Беларуси, стала прародиной восточных славян. Нам остается рассмотреть вопрос о следующем этапе расселения славян, с которым связан один из значительнейших периодов в истории восточных славян — эпоха Киевской Руси.

Изучив историю восточных славян периода, предшествовавшего возникновению Древнерусского государства, логично предположить, что территория, из которой начнется миграция славян в северном направлении, находилась там, где сложился восточнославянский очаг. Однако в истории изучения проблемы славянского расселения не все так однозначно. Исследователи предлагают разные решения. Правда, теперь можно выделить две научные позиции, заслуживающие того, чтобы быть рассмотренными. Одна исходит из того, что имелся один очаг славянского расселения в средней и северной частях Восточной Европы. Другие допускали существование, по меньшей мере, двух исходных территорий. Вспомним, что и летописец выводил восточных славян из двух мест: из Подунавья, откуда славяне пришли в область Среднего Поднепровья, и «из ляхов», что следует понимать как из-за Вислы или Буга, откуда он выводил вятичей и радимичей. Эту вторую позицию, не считая историков, прямо следовавших за летописью, когда других источников или еще не было, или они еще были недостаточны для решения подобных вопросов, занимал выдающийся археолог В. В. Седов. Он до конца оставался сторонником славянской принадлежности носителей культуры длинных курганов и с ними связывал заселение славянами значительной части Восточной Европы, включая север Беларуси, Смоленщину и Псковщину.

Несмотря на то что в разное время этническая принадлежность носителей культуры длинных курганов определялась по-разному, больше всего аргументов выдвигается в пользу славянской атрибуции этих племен. Напомним важнейшие из них:

1) хронологически культура не только смыкается, но даже какое-то время функционирует в древнерусское время и на последней стадии существования длинных курганов (X в.) в них находят типичные древнерусские сосуды;

2) территориально культура совпадает с той областью, куда летописец помещал кривичей.

В. В. Седов, разделявший эти наиболее традиционные представления, посвятил немало работ, в которых пытался обосновать идею о миграции предков носителей длинных культур из одной из западнославянских областей в южной Прибалтике, предполагая существование у ранних славян нескольких разных археологических культур. Разные истоки славян, расселившихся на территории Восточной Европы, объясняют, по его мнению, наличие заметных культурных различий, которые наблюдаются у восточных славян в древнерусское время. И если восточнославянские группировки Южнорусских областей (древляне, волыняне и др.) формировались на основе пражско-корчакских племен, то некоторые группировки более северных областей (например, кривичи и ильменские словене) сложились на базе венедской славянской группировки, смешавшейся после расселения с балтами Верхнего Поднепровья и Подвинья и финно-уграми в Поильменье.

По В. В. Седову, венедская славянская группировка, пройдя через территорию Верхнего Понеманья, сначала расселилась на Псковщине, а затем, спустя некоторое время, постепенно распространилась на территорию Северной Беларуси.

Однако, как мы уже говорили, в Прибалтике нет длинных курганов. Не обнаруживается и существенных областных различий в раннеславянских памятниках Эльбо-Висланского междуречья. Нет также убедительных свидетельств прохода венедских славян через территорию Понеманья. Наконец, представляется несомненным наличие глубоких местных корней культуры длинных курганов в Подвинье и Верхнем Поднепровье. Носители культуры длинных курганов не были славянами.

Другой позиции об истоках славянской миграции в более северные области Восточной Европы придерживался И. И. Ляпушкин. В его представлении, заселение славянами этих областей шло с юга, со Среднего Поднепровья. К сожалению, исследователь не успел развить свою идею и обосновать ее конкретными материалами. Ему не хватало фактического материала. Такой материал был получен и обработан преимущественно в течение последних двух десятилетий и опубликован в указанных работах В. Н. Петрова, Ю. В. Кухаренко, И. П. Русановой. Теперь мы располагаем убедительными данными, позволяющими определить исходную территорию великой миграции восточных славян, понять ее причины, определить время и представить ход расселения и его последствия.

Очень ценные и неоспоримые материалы по проблеме исходной области славянского расселения в центре и на севере Беларуси получены белорусскими антропологами.

Последние комплексные антропологические исследования современного населения севера Беларуси позволили прийти к выводу, что миграция славян на эту территорию и заселение ими Поозерья и Подвинья шли через восточное Полесье, т. е. с юга.

Новое широкое расселение славян и освоение ими обширных пространств к северу от Припяти стало возможно в связи с историческими переменами в судьбах восточных славян, которые произошли в конце IX в.

9.1. ВОЗНИКНОВЕНИЕ КИЕВСКОЙ РУСИ

Новый этап в истории восточных славян наступил в конце IX в. Самым знаменательным событием стало возникновение государства Киевская Русь.

В 979 г. умер Олег. «Повесть временных лет» говорит, что у него был малолетний сын Игорь, которого перед смертью Рюрик передал на руки своему родичу Олегу. Олег стал княжить или по праву старшего в роду, что в те времена соответствовало принятому порядку наследования, или как регент при малолетнем наследнике, а потом, возможно, и как всесильный узурпатор. Во всяком случае, при своей жизни он не уступил власть Игорю, прокняжив 34 года, из них 31 — в Киеве.

Спустя три года, в 882 г., собрав, как свидетельствует русская летопись, большое войско из варягов, чуди, мери, веси, «кривичей» и «славян», направился вниз по Днепру и, взяв по пути Смоленск и Любеч, подплыл к Киеву.

О том, как развивались события далее, лучше судить по рассказу самого летописца, который мы приводим полностью. «И пришли к горам Киевским, и узнал Олег, что княжат тут Аскольд и Дир. Спрятал он одних воинов в ладьях, а других оставил позади, а сам подошел к горам, неся ребенка Игоря. И подплыл к Угорской горе, спрятав своих воинов, и послал к Аскольду и Диру, говоря им, что де «Мы купцы, идем к грекам от Олега и княжича Игоря. Придите к нам, к родичам своим». Когда же Аскольд и Дир пришли, все спрятанные воины выскочили из ладей, и сказал Олег Аскольду и Диру: «Не князья вы и не княжеского рода, но я княжеского рода», а когда вынесли Игоря, добавил: «Вот он — сын Рюрика». И убили Аскольда и Дира, отнесли на гору и погребли... И сел Олег, княжа, в Киеве, и сказал Олег: «Да будет матерью городам русским»».

Рассказ о вокняжении Олега в Киеве столь же интересен, как и фантастичен, и во многом напоминает расхожую легенду или былину. Скорее всего, и в основу летописного рассказа была положена опоэтизированная былина — довольно распространенная в те времена форма исторического повествования. Мы уже говорили о том, что необъяснимо, почему Олег ничего не знает о Киеве и сидевших там Аскольде и Дире, которые раньше представлялись летописцами как знатные мужи Рюрика. Не совсем ясно, почему Олег по пути в Киев с большим войском, в составе которого были кривичи, захватил Смоленск, посадил в нем своего наместника и наложил дань на кривичей, хотя в той же летописи Смоленск назван главным городом кривичей, а те, в свою очередь, подчинялись варяжскому князю. Еще более удивляет то, что Олег наложил дань и на свою главную вотчину — Новгород, о чем говорится дальше. Создается впечатление, что или летописец не смог разобраться в событиях, или правители некоторых областей решили выйти из подчинения варяжскому князю.

Как бы там ни было, утвердившись в земле полян, Олег быстро подчиняет себе ряд земель, как славянских, так и неславянских. Летопись последовательно перечисляет походы Олега в земли древлян (883 г.), северян (884 г.), радимичей (885 г.). Он подчиняет их и облагает данью. Причем выясняется, что до этого северяне и радимичи платили дань хазарам. Олег требует от них, чтобы они не делали этого, а платили ему, объявив: «Я враг их (хазар. — Э. 3.) и вам им платить незачем».

Интересно отметить, что северяне (а также вятичи) платили дань хазарам, сообщает и хазарский источник IX в.

«И властвовал Олег над полянами, и древлянами, и северянами, и радимичами, а с уличами и тиверцами воевал», — заключает русский летописец.

Как видим, здесь перечислены только часть восточных славян — полян и их ближайшие соседи. Следовательно, на этом этапе, если верить летописи и надеяться, что здесь дается не выборочный перечень подчиненных Олегу земель, он утвердил свою власть пока только над частью восточнославянских группировок. И это, наверное, похоже на правду. Может показаться странным, что здесь не названы ни кривичи, ни ильменские славяне, с которыми он вроде бы начинал свой поход на Киев.

Однако контроль над северной частью государства был установлен раньше, еще при Рюрике, и в данном случае летописца больше интересовал вопрос объединения под властью Олега славянских областей. Усилия по расширению и упрочению власти над обширной территорией, заселенной разноязычными группировками, продолжались, и не без успеха. Об этом можно судить на основании летописной записи под 907 г., которая рассказывает о походе Олега на Царьград. В поход он взял с собой «множество варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев».

Использованный в списке участников похода этноним «славяне» не мог означать славян вообще, это не был общеславянский этноним. Если бы это было так, то не было бы необходимости, наряду с ним, называть полян, древлян и других славян. Достаточно было ограничиться одним именем «славяне». Следовательно, под именем «славяне» здесь обозначена одна из конкретных группировок. Для летописца, не знавшего этнической истории славян, этим этнонимом именовалась новгородская группировка славян. Но такое будет позже, когда сюда придут и расселятся славяне. Во времена же описанных событий славян в этом регионе еще не было, и об этом убедительно говорят археологические материалы. Под именем «славян» здесь следует понимать носителей культуры новгородских сопок, которые относились к финно-уграм. Подобным образом, под определением кривичей и радимичей следует подразумевать представителей местного балтского населения, соответственно носителей культуры длинных курганов и колочинской. К балтам следует причислить и «вятичей» на Оке. Несколько неожиданным представляется упоминание дулебов. Это старый этноним, который позже был заменен на бужан или волынян. Обращает на себя внимание строгий порядок, в котором перечисляются участники похода. Создается впечатление, что автор держит перед собой карту и называет народы в том порядке, в каком они расположены на карте. Сначала он называет группы, занимавшие северные области державы (варяги, славяне, чудь, кривичи, меря), затем — более южные группы (древляне, радимичи, поляне, северяне, вятичи) и, наконец, — занимавшие еще более южные области (хорваты, дулебы, тиверцы). Заметим, что «славяне» названы вместе с варягами, которые, по словам летописца, были первыми «насельниками» Новгорода. Это как бы косвенно подтверждает наше предположение, что «славянами» здесь названы племена, жившие в районе оз. Ильмень и р. Волхов (носители культуры курганов-сопок).

Древнерусское государство с самого начала было полиэтничным. Разноязычное войско Олега условно состояло из 13 отрядов: один был варяжский, шесть — славянских (поляне, древляне, северяне, дулебы, хорваты, тиверцы), три — балтских («кривичи», «радимичи», «вятичи») и три — финно-угорских (чудь, меря, «ильменьские славяне»), В перечне не названы уличи, дреговичи, водь, весь. Столь обширный список участников похода 907 г. позволяет заключить, что в войске Олега варяги уже не могли составлять большинства. На первый план, несомненно, вышел славянский элемент. В земле славян находилась столица государства, и князь должен был опираться на местное славянское население. Материалы раскопок дружинных курганов X в. убедительно свидетельствуют о том, что в составе княжеского войска свыше 90% составляли восточные славяне.

Утвердившись в Киеве, Олег крепко держал власть и над северной частью страны, привлекая местную неславянскую знать к военным походам. Это обстоятельство позволяло вовлечь родовую знать в сферу общих экономических и политических интересов, поскольку военные походы, как правило, сопровождались либо откровенными грабежами, либо выкупом, либо тем и другим. Часть военных трофеев перепадала всем участникам таких походов. Такая форма обогащения была невозможна для маломощных племенных группировок, отсюда — прямая заинтересованность формирующегося класса феодалов (племенная знать, родовая дружина) в существовании большого и сильного государства.

Совместные военные походы, лагерная жизнь сближали разноэтничную знать, заставляли находить и использовать общий язык межэтнического общения. Таким общим языком становился восточнославянский (древнерусский) язык. Это облегчало распространение славянского языка среди неславянских племен в составе Древнерусского государства, прежде всего среди знати, способствовало ее славянизации. В скором будущем это будет содействовать постепенному расселению и закреплению славян на всей остальной территории государства.

Если верить летописи, византийский поход 907 г. оказался удачным, и Олег получил дань, в том числе и отдельно на ряд городов, из которых названы Киев, Чернигов, Переяславль, Полоцк, Ростов и Любеч, «ибо по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу».

Кажется несколько странным, что среди них отсутствуют такие города, как Новгород и Смоленск. Ведь представительство отдельных земель Руси в войске было намного шире. Странным и нелогичным видится также и то, что в числе городов, в которых сидят подвластные Олегу князья, назван Киев — столица государства и резиденция самого Олега. Это или небрежность автора, который неточно передал содержание документа, или — позднейшая вставка в текст летописи.

Киевские князья столкнулись со сложной проблемой сохранения своей власти на обширной территории, населенной различными этносами. Регулярный сбор дани, который князья осуществляли по старой традиции наездов, необходимо было сделать более эффективным и надежным. Требовалось, насколько это было возможно в тех условиях, обеспечить повсеместное и регулярное государственное присутствие. Для осуществления такой цели киевские князья стали основывать на территории всей страны погосты, первоначально предназначавшиеся для сбора дани. О строительстве таких пунктов княгиней Ольгой сообщает русская летопись. В условиях неспокойного окружения, по-видимому, потребовалось обеспечить их безопасность. Погосты стали превращаться в укрепленные «грады» — зародыши будущих городов. Теперь эти «грады» были не только местами сбора дани, но и выполняли военно-административную функцию. Однако их нужно было заселить надежными и верными киевскому князю людьми. Ославянившиеся князья, окруженные славянской дружиной и ориентированные на славянскую часть населения страны, стали заселять «грады» славянами («русскими»). Этим, по-видимому, и объясняется феномен, подмеченный арабом Гардизи, записавшим, что на Руси жители городов и сельской местности говорят на разных языках. Очевидно, речь идет о городах, расположенных в неславянской части страны. Надо полагать, что политические интересы положили начало расселению восточных славян за пределы начальной славянской этнографической области государства.

В исторической науке образование некоторых государств связывают с вторжением в страну завоевателей. «Теорию завоеваний» привлекают и к объяснению истории возникновения Киевской Руси. Но связанные с завоеванием примеры возникновения государств обычно отмечены большими миграциями нового населения, которые значительно меняли этническую структуру страны. Русь не знала массовой норманнской миграции, и смены населения в связи с появлением их на Руси не было. Занявший киевский стол Олег не мог изменить этническую структуру обширной страны. Он только заменил в ряде областей строптивых правителей. Варяжская дружина и ее предводители, стремившиеся к обеспечению надежных торговых операций с богатой Византией, объективно помогли части славян освободиться от власти хазар, и сложившаяся политическая ситуация определила, если верить летописи, утверждение на киевском столе у полян сначала Аскольда и Дира, а затем — Олега. Но свои княжения, пусть и зависимые от хазарского кагана, были и у других славянских групп, иначе у Олега и его преемников не было бы повода совершать против них походы и устанавливать над ними свою власть. Возникновение государства — это естественный и закономерный исторический процесс, подготовленный предшествующим экономическим и социальным развитием общества. Следовательно, когда речь идет об утверждении в Киеве Олега, то имеется в виду не столько факт возникновения русской государственности вообще (она была уже и во времена Кия), сколько объединение разрозненных славянских княжений

и включение их в общее политическое пространство, куда входили и другие народы Восточной Европы. Очень скоро в рамках обширного и уникального полиэтничного государственного образования ведущую роль приобретет славянский этнос, и Киевская Русь превратится в крупнейшую в Европе славянскую державу (рис. 43).

В конечном итоге утверждение Олега на киевском престоле мало чем отличалось от обычного для той и последующей поры приглашения на трон представителя другой страны. Сущность страны от этого не менялась. Этнический и социальный состав Руси от того, что во главе страны стал варяг, не изменился.

Русь возникла как объединение различных племенных союзов, как славянских, так и неславянских, подчиненных одному общему князю. Такой союз мог быть жизнестойким, если пребывание в нем предоставляло племенной знати определенные выгоды и удобства. Такой положительной стороной объединения стало, в частности, прекращение междоусобиц, о которых писала летопись и которые стали причиной приглашения князя со стороны.

Вторым привлекательным моментом была, несомненно, возросшая возможность для местных князей и племенной знати участвовать в грабительских походах и получать от этого свою долю награбленных богатств.

Третий стимул для пребывания племенных групп в составе большого и сильного объединения это — возможность участия местной знати в международной торговле, опыт которой уже имелся у скандинавов.

С ростом имущественного неравенства и возникающих на этой почве социальных противоречий знать была заинтересована в защите своих привилегий от остальной части соплеменников. Такой защитой могла стать княжеская власть, располагавшая военной силой.

У молодого государственного объединения появились внешние и внутренние функции. В первые годы существования Киевской Руси верховные князья пытались продолжать привычную для того времени практику военных походов, унаследованную от эпохи военной демократии. Олегом и Игорем было организовано два похода на Константинополь. Но время было уже другое, да и противник был не тот. Более эффективным и надежным источником обогащения стала широко организованная торговля.

Экономические причины оказались главными при создании и укреплении государства. Сначала были установлены торговые связи со странами Востока. Потом появился интерес к торговле на юге через днепровский путь.

Этот торговый путь в Византию трудно было контролировать из Новгорода, где находилась резиденция князя. Новые цели и открывающиеся перспективы побудили Олега двинуться на юг и закрепиться там.

Захват Киева был важным этапом в осуществлении планов Олега. Киев для этого был наиболее удобным местом. Он был известным историческим центром одной из славянских групп. По своему географическому месторасположению Киев мог стать наиболее удобным, своего рода перевалочным пунктом для широко организованных торговых операций.

Организация торговли с богатой Византией на государственном уровне, функционирование знаменитого торгового Пути из Варяг в Греки стало выдающимся событием в истории Руси, наложившим отпечаток на различные стороны ее жизни.

Об этом периоде рассказывает интереснейший документ — сочинение византийского императора Константина Багрянородного (911—969 гг.), известный под названием «Об управлении государством». Константин Багрянородный был современником первых киевских князей и повествует о событиях первой половины X в. Документ настолько важен, что лучше привести некоторые фрагменты из него целиком. «Когда наступает ноябрь месяц, князья их тотчас выходят со всеми Руссами из Киева и отправляются в полюдье, т. е. круговой объезд, и именно в славянские земли Вервианов (вероятно, древляне,— Э. 3.), Другувитов (дреговичи. — Э. 3.), Кривичей, Севериев (северяне. — Э. 3.) и остальных Славян, платящих дань Руссам. Прокармливаясь там в течение целой зимы, они в апреле месяце, когда растает лед на реке Днепре, снова возвращаются в Киев. Затем забирают свои однодеревки, как сказано выше, снаряжаются и отправляются в Романию (Византию. — Э. 3.)».

В трактате подробно рассказывается, как собранный товар транспортировался в Константинополь. Именно в Киев по разветвленной днепровской речной системе, охватывавшей огромную территорию, прибывали нагруженные товаром суда. Киев расположен относительно близко к степям, в которых господствовали кочевники, постоянно опустошавшие своими грабительскими набегами южнорусские земли. Отсюда легче и оперативнее можно было организовать оборону южных границ государства и охрану торговой флотилии, направлявшейся в Константинополь через враждебные степи. Недалеко было и до хазар — политических и торговых конкурентов киевских князей.

Организованная на государственном уровне торговля с ее поражающими масштабами объединяла и связывала различные области Руси экономическим интересом. Великим последствием всех этих операций и процессов было сближение племенной знати всех областей Руси. Участвуя в длительных операциях, пребывая вместе, они вынуждены были естественным образом общаться на одном (русском) языке. Сближались областные культуры, все более наполняясь культурой славян. Формировался особый элитный класс имущих, связанный общими интересами, переходивший на единый славянский язык, сначала как на язык межэтнического общения, который естественным образом постепенно внедрялся в повседневную разговорную практику. Константин Багрянородный рассказывает о многомесячном пребывании киевских князей в северных областях не столько для сбора дани, сколько для технической подготовки к последующему долгому плаванию к византийским рынкам.

Длительное пребывание князей со своей дружиной, основную часть которой уже составляли русские, по-видимому, сопровождалось основанием особых поселений, где все они (князья, дружина, обслуга и пр.) размещались. Все это, несомненно, приводило к оседанию части русских в новых местах, что происходило по всей стране. Они обзаводились семьями. Их партнерами и союзниками становилась местная, все более славянизировавшаяся знать, воспринимавшая русскую культуру. Эти славянские очаги заложили прочную основу славянской колонизации края. Потом в новые, более спокойные места потянулось и славянское земледельческое население, особенно из южных районов, страдавших от постоянных грабительских набегов печенегов. Новые поселенцы отличались более высокой земледельческой культурой, обладали более совершенными сельскохозяйственными орудиями и были знакомы с развитой системой земледелия. Это был хороший пример для местного населения, получившего возможность прикоснуться к более высокой культуре.

При подобного рода культурных контактах создаются благоприятные условия для утверждения нового этноса и его доминирующей роли в процессе этнических смешений. Этот фактор в большой степени способствовал славянизации местного населения. Славянизация носила естественный характер и ее следует определять как естественную (ненасильственную) ассимиляцию.

9.2. О ВРЕМЕНИ ЗАСЕЛЕНИЯ ВОСТОЧНЫМИ СЛАВЯНАМИ СРЕДНЕЙ И СЕВЕРНОЙ БЕЛАРУСИ

Начало широкого расселения восточных славян севернее Припяти археологически прослеживается по появлению сферических курганов, оставленных здесь славянским населением.

Они очень заметно отличаются от бескурганных грунтовых захоронений, присущих балтским племенам банцеровской и колочинской культур, длинных курганов полоцкого и смоленского Поднепровья и курганов-сопок более северных районов Приильменья. Это массовый и очень надежный материал.

Сферические курганы с остатками трупосожжений исследованы в Беларуси более чем в пятидесяти крупных могильниках. Керамика в них лепная и гончарная. В ряде случаев вместе с лепной керамикой находили арабские дирхемы первой половины X в. К сожалению, курганы с трупосожжениями очень бедны находками, что усложняет их точное датирование.

По заключению всех исследователей, проанализировавших результаты раскопок курганов в Беларуси, самые ранние из них представлены трупосожжениями и датируются, как правило, X в., т. е. периодом, предшествовавшим крещению Руси. В XI и XII вв. они уже содержат трупоположения. Однако есть все основания датировать курганы с трупосожжениями на территории севернее Припяти не просто X, а концом X в.

Общепризнано, что принятие христианства повлекло за собой смену погребальной обрядности, практиковавшейся у славян до крещения. Это проявилось прежде всего в прекращении прежнего языческого обычая сжигать тело покойника и хоронить остатки кремации под курганами. Поэтому смену на первом этапе курганов, содержащих остатки трупосожжения (кремации), курганами с трупоположениями мы рассматриваем как показатель смены веры. Другого объяснения этому нет. Известно, что погребальный обычай принадлежит к числу очень устойчивых и консервативных элементов традиционной культуры. Поэтому даже несмотря на то что обычай хоронить в курганах еще продолжался длительное время, главная перемена свершилась.

Но вот что интересно: славянских курганов с трупосожжениями на территории Беларуси мало, и очень скоро они уступают свое место курганам с трупоположением. Например, в белорусском Побужье из 126 курганов, раскопанных Т. Н. Коробушкиной и частично И. П. Русановой, курганов с трупосожжением оказалось 14. При этом все они датируются X в.

Приблизительно то же происходило и в других местах. Так, в Посожье, где масштабы изучения курганов намного превосходили исследования такого рода в западных областях и поэтому мы располагаем более репрезентативной статистикой, было раскопано и проанализировано 897 курганов. Из них только 46 содержали трупосожжения.

Подобная картина в целом наблюдается и в северных районах Беларуси, в частности в полоцкой земле. Там, несмотря на достаточно сложную этническую ситуацию, когда еще не завершился процесс славянизации края, уже в X в., по наблюдению В. В. Седова, появляются первые курганы с трупоположениями. Выявленные кое-где переходные типы погребений, в которых присутствуют двойные захоронения — и трупоположения, и остатки кремации — единичны.

Ничтожно малое количество курганов с трупосожжениями при сравнении с количеством курганов с трупоположением может быть объяснено только тем, что славяне начали осваивать эту территорию незадолго до крещения Руси, и за время от появления их здесь и до времени крещения Руси в 988 г. курганы с трупосожжением здесь просто не успели накопиться в большом количестве. А это означает, что славянское расселение к северу от Припяти можно отнести к концу или, по крайней мере, ко второй половине X в.

Сейчас уже совершенно очевидно, что распространение христианства на территории Беларуси практически совпадает с началом широкого расселения здесь славян.

Дата начала славянского расселения на территории к северу от Припяти, полученная на основании изучения курганов, полностью соответствует и наиболее ранним славянским поселениям в этой части Беларуси. Так, именно X в. датируются самые ранние славянские слои в древнейшем на территории Беларуси городе Полоцке, несмотря на то что русская летопись впервые упомянула о нем под 862 г., назвав Полоцк в числе первых городов на территории Восточной Европы. К X в. относится не только массовый вещевой материал, полученный при раскопках в полоцком Верхнем Замке, но и византийская монета (второй половины X в.), найденная там же в самом раннем стратиграфическом слое у основания вала. Этим же временем датируются самые ранние славянские слои в Новгороде.

IX—X вв. датирует А. Л. Монгайт первые славянские сферические курганы с трупосожжениями в Волго-Окском бассейне. Впрочем, эти курганы по составу находок идентичны самым ранним славянским курганам в Беларуси, и X в. будет для них наиболее приемлемой датой.

Широкое расселение восточных славян на пространствах Восточной Европы имело место только после появления у них государства.

Если обратиться к сельским поселениям, то наиболее раннее свидетельство появления славян севернее Припяти дали раскопки городища и селища около д. Колочин в Гомельской области, проведенные Э. А. Симоновичем. По его наблюдениям, исследованное им городище колочинской культуры было разрушено и сожжено славянами, основавшими свой поселок рядом с городищем. Оставленная ими культура имеет очень близкое сходство с известной на юге Руси роменско-боршевской культурой. Для нее характерны округло-плечистые горшки, украшенные «гусеничным» орнаментом. Именно такая керамика была найдена на славянском селище около городища. Традиционно роменско-боршевская культура датируется VIII—X вв. Следовательно, наиболее ранней возможной датой появления славянского поселения в Колочине может быть VIII в. Именно такую дату и принимает Э. А. Симонович для определения времени гибели городища и появления в этом регионе славян. Однако, по нашему мнению, найденные материалы не исключают и более позднюю дату, а именно IX и даже начало X в. Правда, в X в. у восточных славян появляется керамика, изготовленная на гончарном круге. В Колочине же она еще выполнена техникой ручной лепки. Впрочем, лепная керамика нередко встречается и в материалах X в. Хотя исследователи допускают возможность проникновения отдельных славянских групп в область к северу от Припяти и в более раннее время, материалов, которые бы свидетельствовали о массовом расселении здесь славян ранее IX в., пока нет.

В ряду ранних археологических памятников на территории средней и северной части Беларуси, которые можно соотнести с восточными славянами, следует назвать селище Жижлянка, находящееся на правом берегу Свислочи недалеко от Осиповичей. Раскопки на нем также выявили керамику с «гусеничным» орнаментом. Однако наиболее надежную дату селищу дают стеклянные бусы, относящиеся к X в.

На ранних славянских селищах, как и в курганах, лепной керамики немного. В основном распространена гончарная посуда с венчиком, моделированным «под карнизик», которая датируется X— началом XI в.

Крупные раскопки, давшие такую керамику, были проведены автором на ранних селищах под Минском около д. Городище (на р. Менка) (рис. 44) иуд. Новосады, недалеко от Дзержинска.

На селище около д. Городище выявлены глубокие ямы, вероятно, для хранения продуктов, в которых были найдены целые плечистые гончарные сосуды X в. Все это очень напоминает боршевские материалы и, по-видимому, свидетельствует, как и в Колочине, о миграции сюда населения из южных областей Руси.

Десятым веком датируются и первые достоверно славянские предметы, попавшие в длинные курганы на заключительном этапе их существования. Они рассматриваются как свидетельство начавшихся этнических контактов местного балтского населения с расселившимися в этих местах славянами. Такая же картина наблюдается в соседних регионах, на Псковщине и Смоленщине.

Таким образом, можно считать установленным, что начало широкого расселения восточных славян севернее Припяти приходится в основном на X в.

Более позднее заселение территории средней и северной части Беларуси в сравнении с областью, расположенной южнее Припяти, доказывается также лингвистическими данными. На это указывает прежде всего гидронимика, которая в области севернее Припяти представлена более поздними, чем на юге, славянскими речными названиями.

Косвенным свидетельством относительно позднего заселения славянами этих территорий может служить и то обстоятельство, что начало широкого славянского заимствования из балтских и финно-угорских языков (обозначение отдельных предметов, терминология социально-экономического и религиозного характера) датируется лингвистами рубежом I и II тыс. н. э.

Освоение восточными славянами новых земель за пределами их начальной локализации поистине уникально. Есть все основания утверждать, что оно прошло достаточно быстро, в течение одного столетия. Практически уже в X в. мы видим славян на всем пространстве Руси, вплоть до самых северных и восточных пределов страны.

9.3. ЭТНОСОЦИАЛЬНАЯ СУЩНОСТЬ СЛАВЯН В ПЕРИОД НОВОЙ МИГРАЦИИ

В научной литературе перечисленные летописью славянские группы на территории будущей Руси определяются по-разному: как племенные объединения, группировки, союзы племен, племенные княжения, преднародности или протонародности. Сам летописец, однако, не раз повторял, что различные обозначения славян появились позже, уже после и в результате их расселения, а до этого все они назывались просто славянами.

Заметим, что сам летописец нигде не называет их племенами, а говорит о них как о народах «славянского рода», хотя термин «племя» он знал, придавая ему значение «прямых потомков», «родичей» (например, «племя Хама»). Только однажды употребил он этот термин, назвав племенем обров (аваров).

Поскольку эти летописные группы упомянуты непосредственно перед изложением рассказа о призвании варягов и возникновении Руси, их принято было считать не первичными племенами, а уже союзами племен, состоящими из первичных племен. Б. А. Рыбаков, опираясь на косвенные свидетельства, полученные главным образом при раскопках курганов Посожья («радимичей»), даже высказал предположение, что каждый восточнославянский племенной союз состоял приблизительно из 10 первичных племен. И такая оценка давалась всем восточнославянским группам, независимо от того, располагались ли они в Южной Руси или в Северной (севернее Припяти), потому что априорно предполагалось, что все они появились на территории Восточной Европы в одно время и из одного источника (исключая, может быть, радимичей и вятичей, которых летописец отдельно выводил «от рода ляхов»).

Исследователь дает общую суммарную характеристику славянских племен, не учитывая различий между славянскими группами первого этапа их расселения в Восточной Европе и более позднего, о чем он, впрочем, не знал. Нам представляется, что такие оценки в лучшем случае могут быть применимы (и то с оговорками) только к тем славянским группам, которые пришли на юг Беларуси и север Украины в результате первой миграции славян в VI—VII вв. Славяне, перешедшие Припять в X в., представляли собой совсем другое этническое явление.

П. Н. Третьяков рассматривал летописные «племена» как «древнее и этнически своеобразное объединение восточного славянства — прочный союз исторически и этнически родственных племен».

Наряду с этим он допускал и существование у восточных славян простых территориальных объединений, названия которых можно найти и в летописи. Так, полочане, по его мнению, не были этническим объединением. Подобно некоторым другим, они представляли одно из новых территориальных объединений, возникших, однако, не в результате расселения славян, а вследствие распада у них первобытнообщинного строя.

Таких территориальных этнонимов в летописи встречается немало (пищанцы, суляне, куряне, новгородцы и др.).

Основанием для утверждения о существовании заметных этнографических различий между перечисленными летописцем восточнославянскими группами, определяемыми исследователями как племена, послужило то место в летописи, которое мы считаем необходимым привести полностью. «Все они имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав. Поляне имеют обычай отцов своих кроткий и тихий, стыдливы перед снохами своими и сестрами, матерями и родителями; перед свекровями и деверями великую стыдливость имеют; имеют и брачный обычай; не идет зять за невестой, но приводят ее накануне, а на следующий день приносят за нее — что дают. А древляне жили звериным обычаем, жили по-скотски, убивали друг друга, ели все нечистое, и браков у них не бывало, но умыкали девиц у воды. А радимичи, вятичи и северяне имели общий обычай: жили в лесу, как звери, ели все нечистое и срамословили при отцах и при снохах. И браков у них не бывало, но устраивались игрища между селами, и сходились на эти игрища, на пляски и на всякие бесовские песни и здесь умыкали себе жен по сговору с ними; имели же по две и по три жены. И если кто умирал, то устраивали по нем тризну, а затем делали большую колоду и возлагали на эту колоду мертвеца и сжигали, а после, собрав кости, вкладывали их в небольшой сосуд и ставили на столбах при дорогах, как делают и теперь еще вятичи. Этого же обычая держались и кривичи и прочие язычники, не знающие закона божьего, но сами себе устанавливающие закон».

Совершенно очевидно, что летописец сам не мог наблюдать описанных им обычаев различных групп славян, поскольку речь идет о времени до возникновения Киевской Руси, т. е. о том, что было задолго до того, как писалась «Повесть». Все это дошло до него, несомненно, в форме легенд. Но сами легенды явно рассказывают не о славянских обычаях и нравах, особенно в той части, которая касается более северных групп славян. Описанный погребальный обряд не соответствует тому, что выявлено и хорошо изучено археологами. Не было такого обычая выставлять на дорогах на столбах горшки с остатками кремации умерших. У всех восточных славян до принятия христианства, когда они были язычниками, существовал единый ритуал, о котором мы писали: захоронение остатков трупосожжения под курганом.

Что же касается других обычаев: бесовских плясок и песнопений, умыкания девиц и пр., то подтвердить или опровергнуть их напрямую невозможно. Можно лишь предположить, что такое могло сохраниться в какой-то части Руси, но, скорее всего, это относилось к дославянскому населению, было зафиксировано в исторической памяти славян, расселившихся в разнокультурных областях Руси и наблюдавших эти обычаи местных племен. Или же они как рудимент прошлого дославянского состояния сохранялись в какой-то степени, но не в откровенном виде, у славянизированных народов. Поэтому сказать однозначно, что все названные летописцем восточнославянские группировки отличались друг от друга этнографическими чертами, не представляется реальным. Мы не исключаем, что некоторые этнографические отличия могли наблюдаться между славянским населением южных, западных и северных областей Руси, как результат проявления различных этнических субстратов вследствие смешения славян с неславянскими народами. Но это было позже и, конечно, не в том виде, что описано летописцем.

В качестве доказательств существования среди восточных славян особых этнографических групп до возникновения Руси и даже в составе возникшего государства приводились лингвистические и археологические аргументы.

Так, А. А. Шахматов осторожно обосновывал свой тезис о природе некоторых этнографических, как ему и другим казалось, особенностей отдельных летописных групп, которые можно проследить по своеобразию и частичному совпадению ареалов диалектов средневекового славянства с территорией племен «Начальной летописи». Предполагалось существование известной зависимости между этими двумя явлениями, что, по его мнению, может указывать на этническую специфичность отдельных летописных славян.

Автору неизвестны лингвистические материалы, которые позволили бы получить представление о языке различных восточнославянских группировок того времени. Ретроспективные наблюдения на этот счет нуждаются в объяснении и, несомненно, допускают варианты таких объяснений. Известно, что своеобразные черты в языке тех или иных этнических групп могут иметь различное происхождение, в том числе и быть связанными с явлениями субстратного порядка, развившимися уже после расселения славян на новых землях.

Вывод о связи летописных этнонимов с так называемыми славянскими племенными союзами, являвшимися одновременно и этническими единицами, делался не без помощи археологии. Доказывалось, что и на территории северной части Руси имеются древние археологические памятники, которые можно соотнести с восточнославянскими племенами. Так, с памятниками кривичей, как уже отмечалось, связывали длинные курганы, что давало основание начинать историю славян в этом регионе чуть ли не с IV в. При этом одним из решающих доводов было территориальное совпадение области, куда летописец поместил кривичей, и ареалов культуры длинных курганов. Хотя, справедливости ради, следует заметить, что далеко не все соглашались с этим. В самом деле, и территория культуры, и период ее функционирования, который раньше определялся VIII—X вв., казалось, давали основания для таких заключений. Последующие исследования, однако, убедительно показали истоки этой культуры в местных памятниках раннего железного века (днепродвинская культура), уточнили ее датировку, что побудило пересмотреть и этническую атрибуцию носителей длинных курганов.

Большим достижением археологической науки считается предложенная методика установления ареалов летописных групп славян на основании картографирования некоторых находок, признанных как этнически определяющие.

Особенно широкое распространение получила идея о том, что некоторые типы женских украшений были присущи только конкретным восточнославянским племенам. В качестве важнейшего и бесспорного этноопределяющего предмета были выбраны височные кольца — женское украшение головы. Впервые на возможность установления ареалов расселения восточнославянских племен по височным кольцам указал русский археолог А. А. Спицин. Было замечено, что некоторые типы височных колец находят в курганах именно в тех местах, куда летописец помещает определенную группу восточных славян. Так, височные кольца в виде бронзового кольца с несколькими ромбовидными расширениями на нем («щитками») распространены в новгородской земле. Проволочные браслетообразные височные кольца были распространены в Верхнем Поднепровье и Подвинье, куда летопись помещает кривичей. Семилучевое височное кольцо распространено в Посожье, где, согласно летописи, жили радимичи. Еще два типа височных колец — семилопастное и спиралевидное — были связаны соответственно с вятичами и северянами.

Посредством картографирования таких находок устанавливали территории, которые занимали отдельные племена. Эти карты получили широкое распространение в научной и учебной литературе.

Однако казавшаяся столь логичной практика установления ареалов восточнославянских племен по различным типам височных колец, рассматривавшихся в качестве чуть ли не важнейшего этнически определяющего их признака, вызывает, мягко говоря, большие сомнения. Во-первых, число таких типов колец почти в три раза меньше, чем количество летописных восточнославянских «племен». Во-вторых, такие специфические височные кольца почему-то распространены только в северной половине Руси (за исключением спиралевидного кольца), куда славяне проникли позже в ходе их второй миграции, начавшейся в X в. В-третьих, и это особенно существенно, обычай носить указанные височные кольца наибольшее распространение получил у восточных славян в XI—XII вв., т. е. в период феодальной раздробленности Руси, когда племен как таковых уже не могло быть. И трудно объяснить, почему раньше, до возникновения Руси, когда у восточных славян в период их пребывания южнее Припяти еще могли существовать племенные единицы, ни таких колец, ни их прототипов не было? Более правомерно рассматривать эти кольца наряду с другими украшениями сельских женщин в качестве продукции деревенских ремесленников-ювелиров. Известно, что их продукция имела ограниченный радиус сбыта и удовлетворяла потребности в пределах небольших областей, отдельных земель Руси, поскольку централизованного изготовления массовых деревенских украшений в стране тогда не было.

Височные кольца, по нашему мнению, не отражают восточнославянского племенного членения, а составленные по ним карты расселения восточнославянских «племен», по-видимому, следует признать искусственными.

Что же представляли собой славяне, заселявшие новые обширные пространства от Припяти до Ладожского и Онежского озер? Двигались ли они заметно расчлененными компактными группами, каждая из которых отличалась особыми чертами в культуре, языке и этнической идентификации? Если да, то сохранили ли они эти «племенные» особенности, свои прежние имена в новых местах обитания, помня о своих родовых связях с полянами, древлянами, северянами и другими сородичами той области, откуда они вышли? Расселились ли они компактными группами или сели чересполосно по отношению друг к другу и в иной последовательности, или же вообще не создали никаких компактных и специфических этнографических группировок, а разошлись отдельными семьями или общинами по всему пространству Древней Руси и сели среди местного неславянского населения?

Как видим, новое расселение славян началось поздно и проходило в иной ситуации и при иной качественной характеристике самого восточнославянского этноса, уже оставившего далеко позади древнее племенное состояние.

Интересно отметить, что даже при отсутствии отражающих этот процесс археологических материалов, которые стали известны относительно недавно, рядом исследователей были высказаны идеи, очень близкие нашему представлению об этих событиях. Так, мысль о позднем расселении славян в Восточной Европе, вслед за летописцем, отстаивали В. О. Ключевский, А. А. Шахматов и др. С. М. Середонин, например, считал, что северные районы восточнославянских земель были заселены накануне образования Древнерусского государства. Кривичей и новгородских словен он рассматривал как территориальные союзы, объединявшие славянских переселенцев из разных областей и поэтому не составлявшие этнических общностей («приходившие сюда восточные славяне давно вышли из племенного строя»).

Археологический материал из средней и северной части Беларуси, связанный с этим вторым этапом славянского расселения, не обнаруживает заметных областных различий. Анализ погребального обряда и предметов материальной культуры из курганов и поселений оставляет впечатление монолитности и единообразия культуры славян этого периода, указывает на ее бесспорную генетическую связь с культурой более южного региона — поречья Припяти и украинской Волыни. Эта область стала основным источником дальнейшего расселения славян в более северные части Киевской Руси. Очень важным представляется то обстоятельство, что практически отсутствует повторяемость этнонимов в первоначальной восточнославянской области южнее Припяти и на территории севернее этой реки. Летопись не называет здесь ни полян, ни древлян, ни северян, ни уличей, ни тиверцев. Единичные географические этнонимы, напоминающие о племенах Южной Руси, которые встречаются, например, в Минской области (дулебы), едва ли можно считать доказательством прихода сюда племени с таким именем. На территории севернее Припяти летопись называет совершенно другие имена, никак не связанные этимологически с перечисленными этнонимами. Это — кривичи, полочане, дреговичи, радимичи, а за пределами Беларуси — вятичи, новгородцы (или просто славяне). Переноса названий с юга на север нет, что позволяет говорить о том, что расселявшиеся в северных областях славяне уже не пользовались теми древними «племенными» именами, которые когда-то были распространены в южной части Руси, откуда они вышли.

Обращает также на себя внимание форма названий славянских групп, обитавших южнее Припяти, и тех, которых мы видим севернее этой реки. На юге — это поля-не, древля-не, бужа-не, волыня-не, северя-не, на севере же — крив-ичи, радим-ичи, дрегов-ичи. Конструкция образования имен — явно разная, и это нельзя объяснять простой случайностью. Очевидно, причина заложена в разновременности названий, южные возникли раньше, чем северные, и это также может рассматриваться как еще одно доказательство не только более позднего заселения северных территорий славянами, но и как показатель заметных изменений в языке славян. В первом случае форма этнонима соответствует общеславянскому строю речи (обратим внимание, что к этому типу относится и общеславянский этноним — славя-не), во втором случае прослушивается новый этап в развитии славянского языка.

Значит, у нас нет никаких доказательств, которые бы свидетельствовали о том, что славяне расселялись на новых землях племенами, сохраняя прежние имена и племенную структуру. Единственно, что можно сказать, — они осознавали себя славянами. Об этом неоднократно напоминал летописец, включивший в перечень славянских народов, наряду с теми, кто населял южные области, также кривичей, полочан, дреговичей, радимичей, вятичей и новгородцев. Кстати, за последними он сохранил и название славян («словен»), не найдя им особого этнонима, которого, вероятно, и не было.

Новая этногеография славянских групп, представленная в областях, расположенных севернее Припяти, не дает никаких признаков того, что переселение и славянская колонизация осуществлялась какими-то организованными этнографическими группами с компактной локализацией их на новых местах. Можно говорить только об общем, широком движении восточнославянских масс, хотя, возможно, и отдельными группировками — семьями, группами родственных семей или семей-соседей. Они могли быть выходцами из разных регионов их общей восточнославянской прародины. При таком характере расселения сохранить какие-то групповые особенности в пределах достаточно широкой области было невозможно.

Все это заставляет поставить вопрос о сущности тех летописных групп или правильнее сказать — носителей летописных имен, которые населяли средние и северные области Руси (кривичи, дреговичи, радимичи, вятичи, новгородские словене). Все говорит о том, что они не были племенами. При чтении летописи складывается устойчивое представление, что, будучи одним народом, с одним общим языком и именем, славяне после расселения в новых местах получили новые дополнительные имена, нередко в зависимости от характера местности.

В области севернее Припяти они пришли тогда, когда уже возникла Киевская Русь, и они не были племенами, поскольку таких племен в области, откуда они вышли, не было. Расселившись среди местного неславянского населения, они не могли превратиться в племена, поскольку племенной строй уже ушел в прошлое. С возникновением государства формируется новый тип этнической общности — народность.