Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси

5.1. УТРАТА СЛАВЯНАМИ ЧАСТИ СВОЕЙ ТЕРРИТОРИИ

В течение длительного периода славяне пребывали на своей исторической территории, хотя некоторое колебание границ области их расселения имело место. Так, некоторая подвижка ощущается на западе. Отдельные памятники культуры шаровидных амфор зарегистрированы в междуречье Эльбы и Рейна и на самом Рейне.

На востоке ее носители освоили Висло-Неманское междуречье и продвинулись за Неман. М. М. Чернявский раскопал несколько памятников культуры шаровидных амфор в Понеманье — пос. Красносельский в Волковысском р-не, д. Малые Едкавичи в Берестовицком р-не и др. С племенами этой культуры можно связать знаменитые кремнедобывающие шахты около пос. Красносельский в Гродненской области. Влияние культуры ощущалось далеко к востоку от ее ареала.

Однако в последующее время имели место и обратные процессы. Перемещения соседних племен привели к постепенному и достаточно значительному сокращению славянской территории.

На рубеже III и II тыс. до н. э. началось энергичное расселение в северном направлении балтских племен, в результате которого они в несколько раз увеличили свою территорию, включив в нее область Висло-Неманского междуречья и юго-восток Прибалтики. Это было первое крупное сокращение славянской территории (рис. 18).

Очень мощный поток балтов, быстро расселившись по Висло-Неманскому междуречью, вступил в активные этнические взаимодействия с местным населением (рис. 18). Вскоре здесь возникли две новые археологические культуры: Жучево (на юге Прибалтики) и Злота. Польский исследователь этих культур В. Хенсель справедливо отмечал, что культура Жучево представляет удивительную смесь культур шнуровой керамики с восточной группой культуры шаровидных амфор, а также предшествовавших им неолитических культур гребенчатой керамики и воронковидных кубков. При этом наиболее заметно были выражены черты, присущие культуре шнуровой керамики, принадлежавшей пришлым балтам.

Аналогичная картина наблюдается в культуре Злота, также обнаруживающей смешение элементов культур шнуровой керамики, шаровидных амфор, воронковидных кубков и в меньшей степени культуры «керамики с прочерченным орнаментом». В орнаментации посуды в культуре Злота часто присутствуют отпечатки штампа, характерные для культуры шаровидных амфор.

Надо заметить, что между культурами Жучево и Злота имеется много общих черт. Обе культуры, в свою очередь, близки культуре боевых топоров белорусского Поднепровья, что указывает на их общие истоки.

Присутствие в культурах Висло-Неманского междуречья ярко выраженных элементов, характерных для культур местных племен, может свидетельствовать об активном участии их в сложении балтских культур этого региона. Включение местного населения в этногенетический процесс привело к выделению группы западных балтов, развитию у них характерных черт. Лингвистические и антропологические данные, на наш взгляд, не противоречат этому выводу. Так, по мнению В. Мажюлиса, начало распада балтского языкового единства совпадает с началом расселения балтов.

Очень важен тот факт, что историческое время застает в Висло-Неманском междуречье западнобалтийские племена ятвягов и пруссов. Мы не располагаем данными, которые бы свидетельствовали о миграции сюда балтских племен в какое-то другое, более позднее время, что могло бы привести к полной смене населения. Исследователи давно отметили наличие у западных балтов многих черт, сближающих их со славянами. Так, лингвистика утверждает, что в древнепрусских диалектах содержалось относительно больше славянских элементов, чем в литовских и латышских говорах. На наличие раннеславянских (лужицких) элементов в материальной культуре древних пруссов указывал Е. Антоневич.

X. А. Моора объяснял это тесными и длительными связями культуры западно-балтийских племен с соседними раннеславянскими культурами Среднего Повисленья. Имеется, однако, больше оснований объяснять происхождение славянских элементов в языке и культуре западных балтов включением в состав расселившихся во II тыс. до н. э. балтских племен значительной части местного славянского населения и видеть в этом проявление действия славянского субстрата. Своеобразный смешанный характер культуры и языка у населения Повисленья и Понеманья сыграл известную роль в обосновании идеи о существовании в прошлом так называемой балто-славянской общности. Кстати, В. Хенсель был одним из сторонников этой идеи и предлагал отождествлять балто-славян с носителями культур Жучево и Злота.

Мы сознательно привели эти материалы, объясняющие механизм возникновения западных балтов — соседей славян, потому что все это имеет непосредственное отношение к славянской проблематике. Действительно, если в происхождении западных балтов решающую роль сыграл славянский субстрат, то этим субстратом были именно носители культуры шаровидных амфор. Следовательно, в конце III — начале II тыс., когда рождалась западная группа балтов, славяне уже существовали и были представлены культурой шаровидных амфор, на территорию которых в области Висло-Неманского междуречья в это время проникли балтские племена.

Итак, миграция балтских племен на рубеже III—II тыс. до н. э. привела к заселению ими области между Неманом и Вислой, занятой до этого ранними славянами. В середине II тыс. началось постепенное продвижение с запада вдоль южного побережья Балтийского моря германских племен, известных позже как носители ясторфской культуры. В результате германские племена вошли в соприкосновение с балтами, отрезав тем самым славян от моря.

На оставшейся территории славяне пребывали в течение почти двух тысяч лет. Здесь, к северу от Карпат, мы наблюдаем последовательную смену ряда генетически взаимосвязанных археологических культур, практически не выходивших за пределы одного и того же ареала. Это обстоятельство само по себе может рассматриваться как аргумент в пользу того, что на указанной территории не было смены этноса. Б. А. Рыбаков широко использует этот аргумент в своей концепции начальной истории славян и в определении области славянской прародины.

Дальнейшее развитие славян протекало в пределах этой, относительно небольшой области, где их зарегистрировали раннесредневековые письменные источники. Происходили закономерные изменения в хозяйстве и материальной культуре. Коснулись они и языка.

Изменения в первую очередь проявили себя в эволюции и трансформациях археологических культур. Схема дальнейшего культурного развития начального славянского региона выглядит следующим образом.

После культуры шаровидных амфор на ее месте сложились две новые культуры — предлужицкая и тшинецкая, которые в середине II тыс. получат свое продолжение снова в одной культуре — лужицкой. В середине I тыс. до н. э. в ареале лужицкой культуры возникнет пшеворская культура, приходящаяся уже на железный век. В середине I тыс. н. э. она будет сменена культурой пражского типа (V—VII вв.).

К сожалению, в поисках генетических предшественников тех или иных археологических культур археологи очень часто расходятся, как по причине скудости материалов, отражающих зарождение новых культур, и недостаточной порой изученности финальных стадий предшествующих, так и в силу того, что новые культуры часто приобретают такие формы, за которыми уловить черты преемственности не всегда удается.

5.2. ПРЕДЛУЖИЦКАЯ И ПШЕВОРСКАЯ КУЛЬТУРЫ

Дальнейшая судьба культуры шаровидных амфор во многом неясна. Памятники ее заключительного этапа, особенно поселения, изучены плохо и нуждаются в дальнейших исследованиях. По мере развития в новых условиях постепенно изменялись ее характерные черты, что вполне объяснимо. В археологической науке период между окончанием культуры шаровидных амфор и появлением на ее месте новых культур — предлужицкой и тшинецкой — принято соотносить с культурой боевых топоров. Это достаточно обобщенное определение не совсем точно, поскольку под этим термином, несомненно, скрывается не одна, а несколько разных индоевропейских культур, общим признаком которых было распространение в них преимущественно каменных сверленых боевых топоров и керамики с отпечатками шнура (шнуровой орнамент). Эти общие культурные элементы присутствуют на обширной территории от Швейцарии до Верхней Волги, и уже поэтому не могли быть оставлены одним этносом. На территории Восточной Европы распространение культуры с боевыми топорами определенно связано с миграцией древних балтов, представленных среднеднепровской и фатьяновской культурами. В своем движении на восток и север, которое началось на рубеже III и II тыс. до н. э., балтские племена расселились на части славянской территории, наложившись на восточные области культуры шаровидных амфор.

Однако археологически не прослеживается приход новых племен в центральную и западную части территории, какую прежде занимали племена культуры шаровидных амфор. Между тем она заметно меняет свои характеристики. Распространяются и становятся преобладающими в погребальном обряде курганы с трупоположениями и скорченными костяками. С таким обрядом индоевропейцы пришли в среднюю и северную часть Европы еще раньше, в III тыс. до н. э. И если в культуре шаровидных амфор эта особенность индоевропейской культуры была приглушена, то теперь она становится доминирующей. Оценки исследователей начального периода эпохи бронзы на рассматриваемой территории неоднозначны. Одни говорят о появлении новой культуры боевых топоров, другие ограничиваются констатацией факта существования на этой территории различных пастушеских групп, в том числе свиноводов, не касаясь их отношения к носителям прежней культуры шаровидных амфор. Как бы там ни было, культурный фон сильно изменился. Создается впечатление, что на место земледельческо-скотоводческой экономики пришла экономика небольших бродячих групп пастухов. Культурная трансформация налицо, но сопровождалась ли она этнической трансформацией, или приходом нового населения — это еще предстоит выяснить. Необходимы новые масштабные полевые исследования, и прежде всего поселений. Пока лишь прослеживается влияние на культуру славян южных соседних культур, в частности унетицкой, и то только в южной части прежнего ареала культуры шаровидных амфор. Предполагается, что это было скорее культурное влияние, чем приход нового населения.

Косвенные факты свидетельствуют, однако, о том, что ни смены населения, ни трансформации этноса не произошло. «Курганная культура» бродячих пастухов к 1700 г. до н. э. сменилась в сохранившейся славянской области двумя родственными культурами: предлужицкой (в западной части) и тшинецкой (в восточной), которые, в свою очередь, к 1300 г. до н. э. легко объединились в одну лужицкую. Сам по себе этот факт может свидетельствовать о том, что обе культуры принадлежали одному славянскому этносу.

Около 1450 г. до н. э. между Эльбой и Одером — в Верхней Саксонии, Моравии, западном Поморье, Центральной и западной Польше — на основе предшествующих культурных групп с боевыми топорами и шнуровой керамикой сформировалась предлужицкая культура, которую некоторые исследователи, о чем говорит и само ее название, склонны считать начальной фазой последующей лужицкой культуры.

Она известна в основном по материалам раскопок курганов. Поселения почти не изучены, что делает наши знания о ней очень обедненными. Насыпи курганов обычно состоят из камней. Иногда курганы обнесены каменными кольцами. Курганы содержат труположения. Покойника хоронили преимущественно в скорченном положении на боку с подогнутыми ногами, что было типично для индоевропейского обряда.

Бескурганные захоронения с трупоположениями встречаются в центральной и северной областях ареала культуры, где лучше сохранились традиции, восходящие к культуре шаровидных амфор. Костяки в них также скорченные.

Погребения с трупосожжениями встречаются редко, однако к концу существования культуры количество их увеличивается. Остатки кремации клали на дно длинной ямы, поверх которой иногда выкладывали каменную вымостку.

Вещи в погребениях обоих типов представлены глиняными сосудами, кремневыми наконечниками стрел, отдельными металлическими предметами — наконечниками копий, топорами с закраинами, мечами с черешком, кинжалами и различными украшениями (булавки, браслеты, диадемы).

Наиболее характерны большие выпуклобокие сосуды с цилиндрической шейкой, часто с небольшими ушками, выступами-шишечками и рельефными валиками на плечиках. Впрочем, глиняная посуда достаточно разнообразна и включает высокие горшки, кувшины, вазы и др. В типах керамических изделий и их орнаментации хорошо ощущается традиция культуры шаровидных амфор (посуда с ручками, шишковидными выступами, выпуклостями, рельефными валиками).

В первой половине II тыс. до н. э. распространились памятники нового типа, получившие название тшинецких по могильнику в Тшинеце в Польше. Культура, время бытования которой, судя по исследованиям польского археолога А. Гардавского, относится к 1700/1600—1300/1200 гг. до н. э., занимала территорию от устья Варты, притока Одера на западе, до нижнего течения Припяти на востоке. В пределах этой области А. Гардавским намечаются четыре группы тшинецких памятников, различающихся между собой типами посуды (рис. 21) и ее орнаментации, а также погребальными обрядами. Памятники припятского Полесья изучены недостаточно, и сам А. Гардавский включил их в ареал тшинецкой культуры условно.

Существовало два типа поселений тшинецкой культуры: долговременные, на которых обитало оседлое земледельческое население, и временные кочевья скотоводов. Жилищами служили землянки и небольшие наземные постройки столбовой конструкции.

В соответствии с этим и хозяйство племен реконструируется как скотоводческо-земледельческое с некоторым преобладанием скотоводческой экономики. Остеологические материалы указывают, что в составе стада ведущее место занимал крупный рогатый скот.

Погребальные памятники тшинецкой культуры представлены курганными и бескурганными могильниками, а также одиночными захоронениями. В обряде захоронения преобладает трупоположение. Покойника часто хоронили на боку с подогнутыми ногами («скорченные костяки»). В конце среднего периода бронзового века появляются памятники с трупосожжениями. И хотя оба типа погребальных памятников сосуществуют, тенденция перехода к новому обряду выражена достаточно отчетливо.

Как и другие культуры того времени, тшинецкая культура лучше известна по керамике (см. рис. 21). Она плоскодонна, обычно профилирована, часто имеет оттянутый наружу венчик. Формы и виды посуды разнообразны. Типичны высокие тюльпановидные сосуды. Имеются сосуды с ручками или выступами на плечах, миски, чашки. На некоторых сосудах встречаются небольшие сквозные отверстия. В глине заметны различные примеси: песок, пережженный кремень, кварц. Цвет посуды черновато-коричневый, светло-коричневый и желтовато-красный. Орнаментация посуды разнообразна. Орнамент обычно располагался в верхней части сосудов. Чаще других распространен орнамент из глубоких параллельных бороздок вокруг шейки сосуда. Иногда они сочетаются с волнистыми бороздками или удлиненными ямками, треугольным штампом.

Изделия из камня представлены серпами, топорами, наконечниками стрел и др. Изделий из бронзы немного. Найдены бронзовые кинжалы с двумя отверстиями для заклепок, булавки со спиральными и полусферическими головками, фибулы со спинкой из двух спиральных щитков, браслеты со спиральными завитками на концах. Украшения, как, впрочем, и керамика, сохраняют сходство с аналогичными изделиями предшествующего периода, демонстрируя тем самым генетическую преемственность культур.

Бронза лучше представлена в кладах, часто целиком состоящих из бронзовых изделий.

По А. Гардавскому, тшинецкие племена развились на местной основе в результате постепенной интеграции родственных племен. Тшинецкую культуру исследователь связывал с «древними протославянами», отводя ей роль первой славянской культуры, в чем он ошибался. Она не была первой.

5.3. ЛУЖИЦКАЯ КУЛЬТУРА

Приблизительно к 1300 г. до н. э. на месте предлужицкой и тшинецкой культур возникла новая обширная и одна из самых ярких культур древней Европы — лужицкая культура, укладывающаяся во временной интервал между 1300 и 300 гг. до н. э. Важно отметить, что ни в период функционирования предлужицкой и тшинецкой культур, ни после не прослеживается проникновения в этот регион другого населения.

Поэтому большинство исследователей согласно с тем, что она представляет собой этап непрерывного местного развития и возникла в результате органического слияния двух культур: долужицкой и тшинецкой.

Культура обнаруживает явные признаки формирования на их генетической основе. Это один из основных показателей этнической близости населения всех трех культур. Славяне снова и надолго стали представлены одной общей культурой. Это заключение не может быть поколеблено даже наличием внутри культуры нескольких локальных областей (в разное время их насчитывают от 6 до 14), что в целом характерно для больших культур и свидетельствует об участии в ее формировании несколько отличавшихся друг от друга культурно-исторических групп.

Начальной областью формирующейся культуры, похоже, стали Лужица, Силезия и Великопольша, откуда ее основные характеристики достаточно быстро распространились на междуречье Эльбы и Верхнего Одера, Поморье и Бранденбург, Чехию, Словакию, Западную Венгрию, Нижнюю Австрию и Юго-Восточную Саксонию. Таким образом, культура распространилась на все прежние раннеславянские земли (рис. 22).

Первоначально лужицкие поселения располагались преимущественно в долинах с плодородными лессово-черноземными почвами. Потом в связи с быстрым ростом народонаселения и совершенствованием техники земледелия активно осваиваются лесистые области.

Поселки обычно устраивались на возвышенностях, вблизи рек и ручьев. В период поздней бронзы некоторые из них укреплялись валами.

Основным типом жилища был наземный прямоугольный дом столбовой конструкции, пространство между столбами закладывалось горизонтальными бревнами. Пазы между бревнами замазывались глиной. Постройки состояли из одного или двух помещений (второе служило прихожей). Открытый очаг располагался, как правило, в центре жилища. Возле него часто обнаруживают яму для кухонных отбросов. В пол некоторых построек вкапывался большой глиняный сосуд для хранения запасов.

Некоторые поселения отличались большими размерами и длительностью существования. Так, на поселении Бух около Берлина выявлено около ста четырехугольных в плане столбовых построек, существовавших в разное время. Среди них были дома, состоявшие из двух помещений: жилой комнаты с очагом и передней. В одном месте поселка восемь расположенных друг за другом домов составили улицу, в конце которой находился большой дом, по-видимому общественного назначения.

Всемирной известностью пользуется полностью раскопанное археологами лужицкое городище на Бискупинском озере в Северо-Западной Польше. В нем прекрасно сохранились деревянные сооружения, которые дают четкое представление о сложных укреплениях, планировке и застройке поселка. Длинные дома шли сплошной стеной вдоль узких улочек, замощенных деревом. Дома были разделены поперечными стенами на 10—12 изолированных помещений, каждое из которых имело свой отдельный выход через сени на улицу (рис. 24). При этом — только из домов, расположенных на одной стороне улицы. Противоположные стены, выходившие на другую улицу, были глухими. Внутри каждого жилища имелся очаг. Иногда при домах имелись пристройки для скота. Бискупинское городище по праву сравнивают со знаменитой Помпеей.

Хозяйство лужицких племен было многоплановым. Его основу составляли земледелие и животноводство. Существование долговременных поселений указывает на то, что население вело оседлый образ жизни и не часто меняло места своего обитания. Некоторые поселения просуществовали на одном месте в течение нескольких периодов бронзового века. Об оседлости также свидетельствуют обширные могильники, насчитывающие до 2000 погребений.

Ученые полагают, что лужичане научились бороться с сорняками посредством предварительного выжигания травы и кустарников. Это позволило систематически расширять посевные площади за счет освоения под земледелие лесных пространств.

Для обработки пашен на место ручных мотыг пришел деревянный плуг, в который впрягали пару быков. Известна была и лошадь, которую также использовали в хозяйственных целях. Выращивали пшеницу, ячмень, просо, лен, позже рожь и овес. Урожай убирали бронзовыми серпами. Зерно мололи на каменных зернотерках.

Славяне разводили крупный и мелкий скот.

Бедное собственными источниками металла, население лужицкой культуры установило регулярные связи с южными соседями, от которых посредством межплеменного обмена получало металл, оружие и металлические украшения. Эквивалентом выступала продукция земледелия, лесной промысел и прибалтийский янтарь.

Наиболее распространенный погребальный обряд у лужицких племен —захоронение остатков кремации покойника в специальных сосудах (урнах), закопанных в ямах без надмогильных насыпей. Такие могильники принято называть полями погребений или полями погребальных урн. Вспомним, что обряд трупосожжения постепенно стал господствующим уже в предшествующих культурах. Лужичане продолжили традицию своих предков.

Сожжение производилось на стороне. Прах сожженного покойника тщательно очищался от углей и золы. В стенке некоторых погребальных урн иногда пробивалось отверстие, через которое, как думали, душа умершего могла выходить для общения с внешним миром. Урна с прахом прикрывалась камнем или миской. В могилу ставили другие сосуды, по-видимому с пищей для души покойника. Иногда это целые серии горшков.

В некоторых погребениях встречаются поврежденные огнем металлические украшения. Очень редко в могилу клали оружие, что скорее объясняется традицией, чем недостатком металла. Металлических изделий в лужицких памятниках встречается немало, и они очень разнообразны.

Оружие, в частности, в лужицкой культуре было представлено бронзовыми наконечниками стрел, копий и мечами с языковидным черенком, к которому прикреплялась рукоять из дерева или кости. Бронзовые топоры с закраинами имели обычную для того времени форму. Такими же были бронзовые серпы и секачи.

Как отмечалось, некоторые кладбища использовались очень длительное время, о чем свидетельствует большое количество в них захоронений и предметов, относящихся к разным периодам бронзового века. Так, могильник в Лясках (Польша) состоял из 1800 погребений. Некоторые чешско-моравские могильники содержат по 200—300 могил.

Очень разнообразна и богата лужицкая керамика. Она представлена большими амфоровидными сосудами с ушками у основания горла, высокогорными кувшинами, яйцевидными сосудами, грубыми горшками с двумя ушками по краю, коническими горшками, мисками, чашками и кубками (рис. 23).

Некоторые ранние амфоры и кувшины с большой ленточной ручкой украшены выпуклостями, напоминающими женскую грудь. Украшение керамики выпуклостями, напоминающими женскую грудь, восходит к очень древним культурам индоевропейцев. Они хорошо представлены на трипольских сосудах и были связаны с земледельческими культами.

Есть основание предполагать, что на развитом этапе культуры существовали специальные мастерские по изготовлению большого количества керамических изделий.

Лужицкая керамика красно-коричневого цвета, в некоторых областях — серая или черная от прибавленного в керамическое тесто графита.

В среднем и позднем периоде керамика украшена в основном большими горизонтальными желобками.

Глиняные урны в погребениях часто отличаются особенно высоким качеством в технике изготовления и строгостью форм сосудов. Они несколько угловаты и приземисты, украшены выступами (шишки или бородавки), обрамленными дугообразными желобчатыми полосами. Впрочем, нередко урнами служили двуконические сосуды, украшенные над линией перелома желобками или штрихованными треугольниками.

Лужичане поддерживали тесные культурные и торговые связи с жителями Восточных Альп, Северной Италии и Венгрии. Оттуда они получали дорогие изделия из бронзы и железа: мечи, топорики, бронзовые удила, застежки-фибулы, бронзовые ведра и котелки.

Лужицкую культуру отличало высокое развитие металлургии. На привозном в значительной мере сырье они сумели создать большое количество типов бронзовых изделий. В раскопках, особенно в кладах, находят такие предметы из металла, как височные кольца, браслеты, перстни, ожерелья из бронзовых трубочек, различные булавки, фибулы с плоской орнаментированной спинкой и со спиральными щитками по краям. Некоторые фибулы очень больших размеров.

За долгий период существования культуры в социальном составе населения произошли существенные изменения. Наблюдается рост имущественного неравенства и выделение племенной знати. Это нашло отражение в памятниках лужицкой культуры. Так, в раскопанном около Седина большом кургане высотой 11 м и диаметром около 70 м, датированном VIII в. до н. э., была обнаружена круглая каменная камера со сводом из выступающих плит, стены которой были украшены росписью. Останки сожженного тела 40-летнего мужчины были помещены в бронзовой урне италийского происхождения, которая в свою очередь была вложена в глиняную урну. Вместе с ним в кургане в отдельных урнах похоронены остатки сожжения двух молодых женщин. Среди оставленных в могиле вещей был меч с антенной гальштатского типа и многочисленные бронзовые сосуды.

О накоплении богатств свидетельствуют клады лужицкого времени, содержащие золото, дорогие украшения, предметы импорта.

Наряду с готовыми изделиями в них встречаются полуфабрикаты: спирально свернутая в виде восьмерки длинная проволока и гривны.

В кладе, найденном в 1913 г. в Эберсвальде (северо-восточнее Берлина), в высоком глиняном сосуде был спрятан 81 золотой предмет (общим весом 2,5 кг). Среди них: восемь полукруглых чаш, шейные гривны, браслеты, спиральные кольца, свитые золотые проволочки. Полуфабрикаты представлены кусками золота в виде гривен. До 0,5 кг золота содержали некоторые клады на северо-западе Чехии.

Племена лужицкой культуры постепенно расселились в соседних областях, так что в конце бронзового века культура простиралась от средней Германии (Галле и Лейпциг) до запада Украины и западной части бассейна Припяти в юго-западной Беларуси. На севере она вышла к Балтийскому морю, а на юге — достигла северо-востока Чехии, северной половины Моравии и северо-западной части Словакии.

На столь обширной и разноландшафтной территории лужицкая культура не могла быть совершенно единообразной. Сохраняя единую основу, она по отдельным элементам культуры, прежде всего по различиям в керамике, к концу бронзового и в начале железного века была представлена следующими локальными группами: лужицко-саксонской, поморско-кашубской, хелмской, средневислинской, тарнобжегской, силезско-малопольской, силезско-познаньской, восточновеликопольской, горицкой, виллендорфской, чешско-силезской, моравской и словацкой. Возможно, эти варианты соответствуют племенному составу славян в лужицкое время.

Сходные явления в культурах сопредельных стран породили в науке ошибочную, как оказалась, теорию о так называемой лужицкой экспансии, которая якобы сопровождалась значительными переселениями. Все это, однако, говорит о высокой степени развития лужицкой культуры и славянского общества.

5.4. ВТОРЖЕНИЕ ПОМОРСКИХ ПЛЕМЕН

Нет сомнений, что в течение длительного пребывания славян в пределах своей прародины они не раз испытывали сильное воздействие со стороны соседних народов. Можно говорить и о значительных этнических инъекциях иноплеменников. Так, в VI в. до н. э. лужицкая культура подверглась сильному воздействию со стороны поморской, которую, наиболее вероятно, следует связывать с какой-то группой западных балтов. Влияние этой культуры особенно заметно в Повисленье, куда в первую очередь распространились поморцы со стороны Кашубской возвышенности. Некоторые ученые были склонны считать, что миграция этих племен привела к полной замене лужицкой культуры поморской.

Однако высказывались и другие мнения: победа поморцев имела место только в Повисленье. К западу от этого региона влияние поморской культуры ощущается все меньше и меньше. Говорят даже о том, что победители-поморцы в конце концов оказались побежденными лужичанами и в Повисленье.

Одними археологическими средствами этот спор пока решить не удалось. Результаты этнического смешения поморцев и лужичан было бы желательно проследить на языковом материале. Прямых же лингвистических свидетельств, которые можно было бы связать с этими процессами, тоже пока нет. Однако, если исходить из вывода о раннем появлении славян, то мы должны признать, что поморцы, кем бы они ни были, не могли поглотить славянский этнос и, следовательно, поморская культура не смогла положить конец лужицкой. Если лужичане и уступили поморским племенам территорию поречья Вислы, все равно за пределами поморского влияния они или их прямые потомки сохранили и свой этнос, и свою культуру (рис. 26).

5.5. КУЛЬТУРА ПОДКЛЕШОВЫХ ПОГРЕБЕНИЙ

Сложнее развивались события в восточной части древнего лужицкого ареала, где смешение с поморцами не только имело место, но и было настолько сильным, что привело к образованию новой археологической культуры подклешовых погребений.

Своим названием она обязана особенностям своих погребальных памятников. Остатки трупосожжения помещались в горшок, который ставился в неглубокую яму и перекрывался другим большим сосудом (по-польски клешом), поставленным вверх дном. Отсюда и название самой культуры (рис. 28). Хотя культура очень тесно связана с поморской и, по существу, является результатом миграции части балтского населения на территорию висланских лужичан, есть все основания считать ее новой самостоятельной культурой.

В своей книге «Происхождение и ранняя история славян» В. В. Седов, приняв одну из лингвистических схем, по которой славянский язык сформировался на основе одного из западнобалтских диалектов, сделал попытку найти этой идее археологическое соответствие. Генезис культуры подклешовых погребений, по его мнению, может служить иллюстрацией процесса возникновения славянского этноса. В его представлении славяне стали результатом миксации части западных балтов, носителей поморской культуры, с частью лужицкого населения. При этом самих лужичан он, как и некоторые другие исследователи, связывал с одной из древнеевропейских группировок, этническая принадлежность которой неизвестна. Во всяком случае, они не были ни славянами, ни балтами, ни германцами, а представляли нечто подобное гипотетической балто-славянской общности, оказавшейся промежуточной формой на пути образования славян. Образовавшуюся при слиянии лужицкой и поморской культур культуру подклешовых погребений исследователь назвал первой славянской культурой.

С его выводами трудно согласиться по ряду причин. Исследователь слишком омолодил славян. Невозможно доказать, что подклешовые племена, занимавшие очень малую территорию и, конечно, малочисленные, смогли в одночасье распространиться до Эльбы и породить многочисленные славянские племена, описанные Иорданом. Ни одна из археологических культур средней части Европы не обнаруживает генетической преемственности с культурой подклешовых погребений в такой мере, что позволило бы рассматривать ее в качестве прямой наследницы культуры подклешовых погребений. Никто не смог проследить предполагаемого движения подклешовых племен на запад, а также объяснить, что же привело к такому быстрому преумножению населения подклешовых племен, которое смогло бы заполнить большое пространство между Эльбой и Вислой.

Далеко не в каждом случае смешение носителей разных культур приводило к появлению нового этноса. В данном случае, скорее всего, процесс носил характер ассимиляции, при которой победу одерживал один из этнических компонентов.

В рассматриваемом случае можно допустить победу балтийского этноса. Но не исключена также возможность того, что поморцы могли раствориться в лужицкой среде и воспринять язык лужичан. В первом случае подклешовиков можно было бы рассматривать как одну из балтских группировок. Во втором — отнести их к тому же этносу, к какому принадлежали носители лужицкой культуры. И если последние были славянами, то и «подклешовики», замешанные на балтском субстрате, могли составить одну из славянских групп.

Короче говоря, для того чтобы прийти к более определенному решению, нужна сумма других доказательств, и прежде всего лингвистических. Необходимы данные о языке самих подклешовиков или хотя бы их прямых потомков, а не их компонентов.

Прямыми лингвистическими данными по этому вопросу мы, к сожалению, не располагаем. Однако имеются, по нашему мнению, некоторые косвенные свидетельства балтской принадлежности племен подклешовой культуры, которые мы предлагаем рассмотреть.

Если взглянуть на археологическую карту Европы, то ареал культуры погребений предстает перед нами в виде маленького пятачка, приходящегося на Среднее Повисленье.

Никто другой, как В. В. Седов, прежде чем сформулировать свою новую гипотезу о происхождении всех славян на базе носителей культуры подклешовых погребений, высказал очень остроумную идею об этнической принадлежности генетически, как он утверждал, связанных с ними носителей зарубинецкой культуры. Есть смысл вспомнить о ней, так как обе эти культуры объединяет общая проблема их этноса.

Мысль об участии поморских племен в генезисе зарубинецких разделяется многими археологами. В свое время Ю. В. Кухаренко больше других и определеннее писал о преобладающем участии поморской культуры в формировании зарубинецкой. Не отрицал поморских «реминисценций» в ней и П. Н. Третьяков. О поморском компоненте в зарубинецкой культуре говорил и В. В. Седов. Иными словами, проблема этнической принадлежности и поморцев, и подклешовиков оказалась связанной с историей зарубинецких племен. Зарубинецкая культура на долгое время стала главной темой археологов-славистов. Большинство исследователей видели в ней не только один из ранних эпизодов в истории славян, но и начало их крупного расселения. Некоторые считали ее чуть ли не самой первой славянской культурой, другие — первой культурой восточных славян. Зарубинецкой культуре придавалось значение одного из важнейших звеньев в славянском этногенезе. Поэтому место зарубинецкой культуры в славянском этногенезе нуждается в специальном и более обстоятельном рассмотрении.

5.6. МЕСТО ЗАРУБИНЕЦКОЙ КУЛЬТУРЫ В СЛАВЯНСКОМ ЭТНОГЕНЕЗЕ

Проблема эта давняя. Она возникла сразу же после открытия зарубинецких памятников на территории Украины в 90-х гг. XIX в. археологом В. В. Хвойкой. Культуре и ее этнической атрибутации посвящено множество трудов, защищено несколько кандидатских и докторских диссертаций. Однако даже по словам одного из крупнейших исследователей зарубинецкой культуры и горячего сторонника отнесения ее к славянам П. Н. Третьякова, высказанным им в его последней посмертной работе, точка зрения о славянской принадлежности зарубинецких племен хотя и является традиционной, но пока еще никем недоказанной.

Известно, что один этнос может быть представлен несколькими археологическими культурами. Формирование новых культур обусловлено различными обстоятельствами: и условиями географической среды, накладывающей специфический отпечаток на различные элементы культуры (хозяйство, тип поселений и жилищ), и явлениями субстратного порядка (влияние предшествующих местных культур при миграциях), и степенью культурного влияния, распространявшегося на различные области, занятые данным этносом и пр. Балты, например, в железном веке оставили такие культуры, как культура штрихованной керамики, днепродвинскую, милоградскую, юхновскую, верхнеокскую, судавскую, центрально-прусскую. Несколько культур, существовавших в одно время, было у финно-угорских, германских и других народов. Следовательно, и у славян могло существовать несколько культур. Так, в бронзовом веке славяне были представлены, по меньшей мере, двумя археологическими культурами — предлужицкой и тшинецкой. Все зависело от условий и не в малой степени от размеров территории, занятой этносом. Большая территория способствовала множественности культур и наоборот.

Незначительность территории, на которой длительное время пребывали славяне и относительно спокойная этническая ситуация, только однажды нарушенная миграцией сюда поморских племен, — все это сдерживало процесс культурной дифференциации у славян, но не исключало ее. Поэтому не может быть оставлен без внимания вопрос о возможно славянской атрибуции таких культур, как культура подклешовых погребений и зарубинецкая. Однако в трудах большинства советских исследователей проблема расселения славян, особенно на востоке Европы, как бы замкнулась на этой культуре.

Между тем аргументы в пользу славянской принадлежности зарубинцев, которые выдвигались с самого начала обнаружения культуры и в процессе ее последующего изучения, не могут быть признаны убедительными. Главный из них, который постоянно повторяется, начиная с ее первооткрывателя В. В. Хвойки, в том, что зарубинецкая культура занимает территорию, на которой позже сложилось ядро Древней Руси. Однако хронологический разрыв между зарубинецкой культурой, прекращающей существование во II в. н. э., и возникновением Древнерусского государства (IX в.) настолько велик, что проводить между ними прямую линию просто несерьезно.

Другой довод основывался на сопоставлении ареала зарубинецкой культуры с гидронимической картой. Согласно исследованиям лингвистов, в Среднем Поднепровье имеется достаточно древняя славянская гидронимическая номенклатура, происхождение которой можно было бы связать с носителями зарубинецкой культуры. Однако едва ли можно быть уверенным, что именно с зарубинцами, а не с какой-то другой славянской культурой связано возникновение в этом регионе этого гидронимического пласта. К тому же зарубинецкий ареал далеко выходит за рамки древнеславянской гидронимической области, и большая часть его приходится на зону с господством балтской гидронимики.

Косвенный аргумент, согласно которому зарубинецкая культура могла быть славянской, потому что она сильно отличается от синхронных ей балтийских археологических культур, тоже не может быть принят хотя бы потому, что и сами балтийские культуры различаются между собой.

Завесу над этнической природой носителей зарубинецкой культуры можно было бы приоткрыть, если бы удалось определить этнос генетически неразрывных с ними их предшественников. В значительной степени это связано с решением вопроса о происхождении зарубинецкой культуры. Говоря о связи ее со славянами, необходимо выяснить отношение ее самой или ее генетических компонентов к древнему славянскому миру.

На большей части области распространения зарубинецкой культуры ей предшествуют памятники милоградской культуры. В связи с обозначенной проблемой возникает вопрос о характере взаимоотношений между этими культурами, об истоках и исторической судьбе также и милоградской культуры.

Вопросы происхождения милоградских и зарубинецких племен, отношение милоградцев к генезису зарубинецкой культуры имеют обширную литературу и очень разную интерпретацию.

Многие, в том числе и очень авторитетные ученые, в прошлом полностью отрицали какую бы то ни было генетическую связь между ними, писали об их сосуществовании и культурных связях (О. Н. Мельниковская), об ассимиляции одной культуры другой (Ю. В. Кухаренко, П. Н. Третьяков и др.). В качестве аргумента, например, указывали, что по наиболее значительному и этнически определяющему признаку археологических культур — типу жилищ — эти культуры выглядят настолько различными, что говорить об их генетической связи между собой не представляется возможным. Приводились и другие доводы. Рассмотрим эту проблему подробнее.

Памятники обеих культур распространены на юге Беларуси и Среднем Поднепровье и во многом совпадают по своим ареалам. Они также смыкаются хронологически. Хотя милоградская культура возникает значительно раньше зарубинецкой, не только генетическое, но и хронологическое отношение друг к другу этих культур не раз рассматривалось в научной литературе. Разные решения этих проблем не в малой степени, на наш взгляд, связаны со степенью их изученности.

Так, масштабное изучение милоградских памятников было ограничено в основном областью поречья Днепра, между устьями Березины и Припяти, что не могло не сказаться на исторических выводах.

Вероятно, что культура сформировалась на основе предшествовавших ей культур эпохи бронзы, поскольку железный век в этой зоне начинается именно с этой культуры, и нет решительно никаких признаков ухода из этих мест скотоводческих племен поздней бронзы. В своем юго-западном регионе, где сосредоточены известные пока памятники раннего этапа милоградской культуры, она непосредственно (хронологически и по типам вещей) смыкается с сосницкой культурой. Более того, отдельные прототипы милоградских круглодонных сосудов можно разглядеть в керамике среднеднепровской культуры и даже финальных стадий неолита Белорусского Поднепровья (поселение Милоград), что указывает на местные корни. Отражением преемственности в развитии культур эпохи бронзы и милоградской можно также считать сходство элементов в орнаментике керамики (ямочные вдавления, оттиски палочки, жемчужный орнамент; заштрихованные треугольники на посуде бронзового века и милоградских глиняных грузиках, повторяющих форму милоградских сосудов). Все это, принимая также во внимание саму локализацию милоградских памятников в ареале балтской гидронимии, хотя и значительно ослабленной к югу от Припяти, может свидетельствовать в пользу балтской принадлежности милоградских племен. Вместе с тем по своему общему облику милоградская культура заметно отличается от синхронных ей балтийских культур штрихованной керамики, днепродвинской и юхновской. Помимо своеобразной круглодонной посуды, она характеризуется иным, чем у названных культур, типом жилища, представленного небольшой постройкой столбовой конструкции, несколько углубленной в землю и рассчитанной на одну семью. В орудиях труда и оружии ощущается сильное влияние более южных культур. Не вполне объяснимы пока различия в погребальной обрядности (курганы на западе и бескурганные грунтовые ямные погребения на востоке). Возможны также различия в типах хозяйства между отдельными областями милоградского региона. Все это дало основания и для других выводов об этносе милоградцев. Проблема осложняется и тем, что известные ранние памятники культуры сосредоточены в основном на украинской Волыни и не очень хорошо изучены, в то время как днепровские, исследованные значительно полнее, не охватывают всего хронологического диапазона существования культуры и относятся к ее средней и поздней стадиям.

Представляет интерес и требует объяснения тот факт, что в ранних слоях некоторых городищ культуры штрихованной керамики на значительном расстоянии от основной области милоградской культуры найдены сосуды милоградских форм. Не исключено, что эти формы могли развиться на основе общих как для милоградцев, так и племен культуры штрихованной керамики сосудов скотоводов эпохи бронзы, пришедших сюда из Поднепровья до того, как в этом регионе появились балты из Понемонья, В результате смешения неманских и днепровских балтов возник восточный вариант культуры штрихованной керамики, в котором как реликт какое-то время сохранялся древний поднепровский тип круглодонного горшка.

Можно также предположить, что в ареал формировавшейся милоградской культуры первоначально входило и поречье Березины, на которое позже распространились племена культуры штрихованной керамики, ассимилировавшие местную группу милоградцев. Однако этому противоречит отсутствие других милоградских признаков (своеобразных милоградских жилищ и пряслиц в виде сосудов), а также то обстоятельство, что сосуды милоградских форм присутствуют в бесспорных комплексах культуры штрихованной керамики (городище Лабенщина). Возможно также, что под давлением южных или западных соседних племен часть милоградцев сдвинулась к востоку и расселилась в восточных областях культуры штрихованной керамики. Впрочем, находки милоградских предметов на поселениях штриховиков точно так же, как и некоторых культурных элементов штриховиков в милоградском ареале, могут быть объяснены существованием широкой промежуточной зоны, в которой почти в равной степени представлены обе культуры. Это может указывать на значительные и обоюдные культурные и этнические инфильтрации, обусловленные этнической близостью носителей этих культур.

Коренные изменения наблюдаются в милоградском ареале в начале II или конце III в. до н. э., когда здесь появляются памятники зарубинецкой культуры.

Проблема исторических судеб милоградских племен, на наш взгляд, связана с вопросом о происхождении зарубинецкой культуры.

К настоящему времени исследователями называется более сотни достоверных зарубинецких поселений и могильников. Несмотря на длительную историю изучения культуры, значительные масштабы раскопок и обширную литературу, по-прежнему вопрос о происхождении культуры решается по-разному и остаются справедливыми слова П. Н. Третьякова, что существующие по проблеме мнения покоятся «не столько на основе бесспорных археологических фактов, сколько на соображениях общего характера». Одна из причин состоит в том, что хуже других оказались изученными ранние памятники зарубинцев (особенно поселения), а также непосредственно предшествовавшие им в этом регионе памятники финальной стадии милоградской культуры, что, впрочем, не помешало некоторым исследователям высказать категоричное суждение об отсутствии между ними генетических связей.

Особое внимание исследователей зарубинецкой культуры привлекли так называемые поморские реминисценции, представленные урновыми захоронениями, узкогорлыми и бугристыми сосудами поморско-подклешовых форм в некоторых ранних зарубинецких могильниках, и ряд других западных по происхождению культурных элементов, которые нельзя объяснить простым заимствованием.

Представлялось, что наиболее ранние памятники зарубинцев сосредоточены в западной части Полесья и на Волыни. Это послужило основанием для Ю. В. Кухаренко сформулировать гипотезу о западном происхождении зарубинецкой культуры. По его мнению, она формировалась на базе культуры поморских племен, которые в процессе своего расселения с Кашубской возвышенности оказались в западном Полесье и на Волыни в ситуации, схожей с той, которая сложилась для них в Повисленье, где в результате смешения поморцев с лужицкими племенами возникла новая культура подклешовых погребений. В Полесье и на Волыни следствием этнических взаимодействий, по существу тех же племен, стала зарубинецкая культура, которая позже распространилась на более широкую территорию. Однако Ю. В. Кухаренко не объяснил, почему из одних и тех же этнокультурных компонентов в Повисленье и Полесье возникли разные археологические культуры, а область предполагаемой «прародины» зарубинцев очень слабо насыщена их памятниками. Сама эта территория настолько незначительна, что невозможно представить, откуда же мог возникнуть такой мощный зарубинецкий поток, который в очень короткое время оказался способным распространиться на обширные пространства до Сейма на востоке и Тясмина на юге и полностью поглотить местные культуры. Видимо, сложение зарубинецкой культуры и ранняя история ее носителей развивались по иному сценарию.

Не подтвердилось и мнение Ю. В. Кухаренко о том, что полесские памятники зарубинцев старше среднеднепровских. Лишь самый ранний из них — могильник у д. Отвержичи мог возникнуть предположительно в конце III в. до н. э. Однако к этому же времени (судя по обломкам античной керамики) можно отнести и начало Корчеватовского могильника в Среднем Поднепровье. В обоих могильниках обнаружены урновые захоронения и сосуды поморских форм. Все это указывает на то, что поморско-подклешовые племена, участие которых в сложении зарубинецкой культуры очевидно, довольно быстро вышли к среднему течению Днепра, и формирование зарубинецкой культуры проходило на значительно большей территории, чем считал Ю. В. Кухаренко. Представляется сомнительным, чтобы местные племена, обитавшие на этих землях до прихода поморцев, не принимали участия в формировании зарубинецкой культуры хотя бы потому, что численность поморских племен, видимо, была не столь уж велика, так как до сих пор на территории украинской Волыни, за исключением самых западных районов, неизвестны «чистые» памятники поморцев.

Одним из доводов против признания значительной роли местных племен в генезисе зарубинцев было представление о разнохарактерности предшествующего этнокультурного фона. Действительно, в период максимального распространения зарубинецких племен их ареал наложился на милоградскую, юхновскую, днепродвинскую и часть скифской культур. Но это отнюдь не означает, что население всех этих земель должно было участвовать в образовании зарубинецкой культуры. Лишь незначительная часть скифской территории, самые северные ее провинции, попала в сферу распространения зарубинецких памятников, которые, кстати, значительно моложе полесских и среднеднепровских.

К еще более позднему времени относится появление памятников зарубинцев на территории юхновсих племен (приблизительно I в. н. э.). Даже на Верхнем Поднепровье зарубинцы оказались мигрантами.

Отсюда следует, что эта обширная территория была освоена зарубинцами в процессе их последующего расселения. И ни скифы, ни юхновцы, ни носители днепродвинской культуры не могут рассматриваться потенциальными компонентами зарубинецких племен, поскольку на их земли зарубинцы распространились в качестве уже сложившейся этнокультурной единицы. Поэтому начальная территория зарубинецкой культуры, где шло ее становление, была ограничена западным Полесьем и Средним Поднепровьем. Здесь ей предшествовали поморско-подклешовые и милоградские памятники, причем западное Полесье с его поморско-подклешовыми памятниками скорее следует рассматривать не столько как ядро зарубинецкой культуры, сколько в качестве исходной территории ее поморского компонента.

Другим компонентом могли быть только милоградские племена и их культура. Хотя изучение археологических памятников Верхнего Поднепровья показывает некоторый отлив милоградских племен к северу, предполагать их полный уход из Среднего Поднепровья и Волыни или истребление их пришельцами нет никаких оснований. В общетеоретическом плане маловероятно, чтобы зарубинецкая культура могла сформироваться на основе одних только пришлых племен, и даже Ю. В. Кухаренко признавал наличие элементов местных культур в зарубинецкой, объясняя их, впрочем, «варваризацией» пришельцев со стороны местного населения.

Уже сам факт удивительного совпадения ареалов ранних милоградских и зарубинецких памятников, их хронологическое соприкосновение и последовательность смены одних другими заставляют более внимательно отнестись к проблеме взаимоотношений этих двух культур. Археологические материалы, пусть пока и не столь ярко, как этого следовало ожидать, что может объясняться все еще недостаточной изученностью региона, свидетельствуют о несомненном участии милоградцев в формировании зарубинецкой культуры.

Милоградские реминисценции, подобно поморским, проявляют себя различным образом.

Обратимся к керамике. Зарубинецкая посуда характеризуется своими, присущими ей типами, и при общей скудости раннезарубинецкого керамического материала уловить ее прототипы нелегко. Предшествовавшие формы подверглись быстрой и значительной трансформации. Однако, хотя и редко, в зарубинецких комплексах встречаются типичные милоградские сосуды. Такой крупный сосуд, украшенный жемчужным орнаментом, найден в погребении № 93 Корчеватовского могильника. Другой, круглодонный милоградский горшок найден в одном из разрушенных погребений того же могильника. Два горшка милоградского облика найдены в кенотафах могильника Отвержичи.

Однако еще важнее, что отголоски милоградских форм можно уловить в самих зарубинецких сосудах (например, сосуды № 1, 2, 46, 76, 99, 101 и некоторые другие — в Корчеватовском могильнике). С милоградской традицией может быть сопоставлено использование в качестве элементов орнаментации керамики ямочных вдавлений и «жемчужин».

Нельзя сказать, что нет ничего общего между милоградскими и зарубинецкими погребальными памятниками. Незначительное количество известных зарубинецких захоронений с грунтовым трупоположением, возможно, связано с древним милоградским ритуалом. Накануне возникновения зарубинецкой культуры милоградцы, надо полагать, сами перешли к трупосожжению с захоронением остатков кремации в грунтовых ямках. Сходство этого типа милоградских погребальных памятников и зарубинецких очевидно. В могилах некоторых зарубинецких захоронений обнаружены также специально положенные кусочки охры (Отвержичи, Чаплин, Пироговский могильник). Аналогии такому ритуалу отмечены в милоградских захоронениях.

Несомненные черты сходства наблюдаются и в жилищах, особенно в свете раскопок раннего поселения на Пилипенковой Горе в Среднем Поднепровье. Раннее зарубинецкое жилище реконструируется как небольшое (12—16 м²) прямоугольное или квадратное, несколько углубленное в землю (0,5—0,8 м), с оштукатуренными глиной деревянными или плетневыми стенами.

В центре жилища или около одной из стен на уровне земляного пола располагался открытый очаг. Иногда его устраивали в небольшой ямке. Такие же прямоугольные, углубленные в землю жилища с открытым очагом были характерны и для милоградцев. Наземные столбовые зарубинецкие постройки также можно увязать с милоградской строительной традицией. Вблизи как милоградских, так и зарубинецких жилищ находились многочисленные хозяйственные ямки-погребки.

Отмечая элементы сходства в милоградской и зарубинецкой культурах, мы далеки от мысли преувеличивать их значение и, подобно Л. Д. Поболю, считать зарубинецкую культуру результатом простой эволюции милоградской.

Конечно, отмеченные выше факты свидетельствуют о значительной роли в ее становлении и поморско-подклешовых племен. Чей вклад был большим, развивалась ли зарубинецкая культура преимущественно на базе какой-то одной культуры или обе они — и милоградская, и поморско-подклешовая — на равных участвовали в ее становлении — на эти вопросы материалы пока не дают прямого ответа.

Зарубинецкая культура представляла новое явление и имела свои специфические признаки, отличающие ее от других, в том числе и генетически родственных культур. Существенные изменения в общем облике культуры по сравнению с ее предшественницами могут быть объяснены, с одной стороны, естественным культурным прогрессом зарубинецких племен, с другой — новая ее окраска может быть связана и со сменой сфер культурного влияния. Милоградская культура, как отмечалось, находилась под сильным влиянием степных и лесостепных южных культур. Оружие и орудия труда милоградцев неотличимы от скифских. Возможно, и в курганном обряде захоронений милоградцев отразилось скифское влияние. Во II в. до н. э. скифы были вытеснены сарматами, которых дела на севере интересовали значительно меньше, чем на юге. К моменту вызревания зарубинецкой культуры усилилось влияние наиболее сильного в то время среднеевропейского культурного очага, связанного с расцветом кельтской (латенской) культуры. На территории формирующейся зарубинецкой культуры распространяются латенские формы сосудов, лощеная керамика, фибулы, украшения. В течение всего периода существования зарубинецкой культуры влияние латенского очага было подавляющим. Новая окраска культуры оказалась настолько сильной, что затушевала ее генетические корни.

Процесс формирования зарубинецкой культуры протекал на значительной части милоградской территории, но не на всей. В стороне от него остались верхнеднепровские группы милоградцев. Следовательно, возникновение зарубинецкой культуры не означало полного исчезновения милоградской. За пределами зарубинецкой «прародины» милоградцы продолжали развивать свою культуру. В связи с этим верхнюю хронологическую границу милоградской культуры следует давать с оговоркой. Для тех ее областей, куда проникли поморско-подклешовые племена, она, по-видимому, может быть ограничена II—I вв. до н. э. В более северных частях ее, вероятно, придется отодвинуть дальше, может быть, выделить особую группу позднемилоградских памятников, со своим ареалом, хронологией и типологической характеристикой. Область позднемилоградских племен располагалась между культурами зарубинецкой, днепродвинской и штрихованной керамики. Возможно, одним из памятников этого позднейшего этапа является исследованное автором городище Кистени, на котором были найдены довольно поздние предметы (круглопроволочные бронзовые браслеты с расширяющимися концами).

Позднемилоградские племена испытали сильное воздействие со стороны племен культуры штрихованной керамики, о чем может свидетельствовать распространившийся у них обычай покрывать свои сосуды штриховкой.

В связи с экспансией сформировавшихся зарубинецких племен, начиная с I в. до н. э., многие позднемилоградские городища были оставлены населением и на них поселились зарубинецкие общины. Двухслойные городища с нижним милоградским и верхним зарубинецким слоями исследованы в Чаплине, Горошкове, Колочине, Мохове. Некоторые группы поздних милоградцев, возможно, были ассимилированы зарубинцами.

Обращаясь к проблеме этнической принадлежности зарубинецких племен, следует, прежде всего, отказаться от идеи, что зарубинецая культура могла стать первой славянской культурой, ибо это не соответствует рассмотренным положениям о времени возникновения славян. С точки зрения археологии невозможно также воссоздать родословную славянских культур, начало которой занимала бы зарубинецкая культура. Доказать, что все последующие славянские культуры не только Восточной, но и Западной Европы ведут свое начало от нее. Следовательно, вопрос может заключаться лишь в том, не была ли зарубинецкая культура одной из славянских культур, развившихся, естественно, на основе одной или нескольких предшествовавших ей культур ранних славян.

Поскольку ее генетическими предшественниками были культуры милоградская и подклешовых погребений, ее этническая характеристика зависела от них. В своем становлении зарубинецкие племена могли унаследовать этнос любого из своих компонентов. Поэтому мы не можем обойти вниманием вопрос об этносе милоградцев и носителей культуры подклешовых погребений.

Несмотря на то что в археологической литературе высказывались предположения о возможно славянском характере милоградской культуры и делались попытки отождествлять милоградцев с Геродотовыми неврами (О. Н. Мельниковская), рассматривать милоградцев в качестве одной из славянских групп достаточно проблематично. Основной довод О. Н. Мельниковской в пользу славянской принадлежности носителей милоградской культуры состоял в том, что культура эта, по ее мнению, первоначально формировалась на территории Украинской Подолии, где заметно выражен славянский пласт в гидронимической номенклатуре. Оттуда они переселились позже в северо-восточном направлении на юго-восток Беларуси и в Среднее Поднепровье, заняв области, где господствует балтийская гидронимика. Поскольку они пришли из другой языковой области, балтийская гидронимика их нового местожительства не может быть индикатором их этноса. Однако тезис о значительной передислокации милоградских племен не находит достаточных подтверждений. Наоборот, их культура уходит своими корнями в местную культурную среду. И хотя непосредственно предшествующее милоградцам время нуждается в специальном исследовании, общее впечатление об автохтонности милоградцев и их предков достаточно сильно. Были ли милоградцы неврами или не были — ответить на этот вопрос едва ли кому удастся. Слишком неопределенна локализация невров у самого Геродота, и его замечание, что за неврами начинается пустыня, никак не соответствует тому месту, какое занимала милоградская культура на археологической карте Восточной Европы. Иными словами, милоградцев невозможно исключить из балтийского мира. Вероятнее всего, это была одна из самых южных групп древних балтов, ареал которых полностью вписывается в область распространения балтской гидронимии. Отсюда следует, что один из компонентов зарубинецких племен был балтский.

В процессе смешения милоградцев с поморско-подклешовыми племенами язык милоградцев мог быть сохранен и передан зарубинцам. В таком случае и зарубинцев следовало бы рассматривать как одну из балтийских групп.

Однако результат взаимодействия языков милоградцев и подклешовиков мог быть и иным. К зарубинцам мог перейти язык их другого компонента — подклешовиков. И здесь возникает новая проблема: кем были племена, оставившие подклешовые захоронения? По этому вопросу среди исследователей нет единого мнения.

5.7. ЕЩЕ РАЗ ОБ ЭТНОСЕ НОСИТЕЛЕЙ ПОМОРСКОЙ, ПОДКЛЕШОВОЙ И ЗАРУБИНЕЦКОЙ КУЛЬТУР

Как уже отмечалось, имеются достаточные основания предполагать, что культура подклешовых захоронений образовалась в результате смешения поморцев с висланскими лужичанами. По В. В. Седову, в этническом плане это могло привести к возникновению первых славян. Славянами они могли быть и в том случае, если бы часть поморских племен, которая распространилась на Средней Висле и смешалась с лужичанами, растворилась в лужицкой среде и перешла бы на славянский язык лужичан. При таких допущениях возможно было бы предположить, что и зарубинцы, приняв язык подклешовиков, составили одну из групп славян с очень сильным балтийским субстратом. Но есть еще один возможный вариант.

Поморцы, формировавшиеся в ареале балтской гидронимики, скорее всего, были одной из групп западных балтов, выделение которых, по-видимому, произошло еще в бронзовом веке. Распространившись на юг в VI—V вв. до н. э. на лужицкие земли в Повисленье и образовав здесь особую культуру подклешовых захоронений, эта часть западных балтов смогла сохранить свой этнос и, мигрировав позже в Полесье, смешаться там с другой балтской группой, носительницей милоградской культуры. Два близких между собой балтийских компонента однозначно могли дать только один результат. Носители новой культуры, зарубинцы, не могли быть никем другим, кроме балтов. Видимо, поэтому зарубинцы практически ничего не изменили в топонимике региона, в котором распространены их памятники, и не принесли с собой древнюю славянскую гидронимику, ибо, как уже отмечалось, ее нет на их территории к северу от Припяти.

В связи с этим хотелось бы напомнить о высказанной в свое время оригинальной идеи В. В. Седова, который пытался объяснить происхождение группы западнобалтийских гидронимов в достаточно компактном регионе на Верхней Оке и левобережье Верхнего Поднепровья приходом сюда группы западных балтов. До них этот регион был заселен местными балтийскими племенами. Переселение сюда группы западных балтов он связал с зарубинецкими племенами или их потомками. Продвижение через Смоленщину зарубинецких племен было отмечено еще раньше в работах П. Н. Третьякова и Е. А. Шмидта. Так под влиянием зарубинецкой керамики, в частности ребристых мисок, вероятно, проявляется ребристая посуда и у балтов Смоленщины.

Соглашаясь с таким объяснением данного факта и, следовательно, имевшей место миграции части зарубинцев или их прямых потомков.

В. В. Седов обратил внимание на интересные особенности в гидронимике Верхневолжского региона. Составляя часть балтского гидронимического ареала, он содержит хорошо выраженный пласт западнобалтийских гидронимов, что может рассматриваться как свидетельство проникновения сюда какой-то группы западных балтов. Поскольку на основании археологических материалов удается проследить миграцию в этот район только племен, связанных с зарубинцами, то можно предположить, что запади о балтийская гидронимия была принесена ими. Именно зарубинцы, как он писал, оставили здесь гидронимию западнобалтийских типов.

В таком случае следует признать, что зарубинцы оставляли одну из западнобалтийских группировок, точнее — были носителями западнобалтийского диалекта.

Если гипотеза верна, то не трудно понять, откуда у зарубинцев западнобалтийский диалект. Ведь сами они формировались при активном участии подклешовиков, тесно связанных с поморцами. Последние же вышли из Кашубской возвышенности в низовьях Вислы, составлявшей, судя по гидронимическим данным, крайний западный ареал балтийского мира. Да и Среднее Повисленье еще недавно входило в зону расселения одной из групп западных балтов — ятвягов. При такой логике событий говорить о славянстве зарубинецких племен, как видим, не приходится. Но свой западнобалтский диалект зарубинцы могли перенять только от подклешовиков. Поэтому и носители культуры подклешовых погребений нужно связывать не со славянами, а с западными балтами.

5.8. ПШЕВОРСКАЯ КУЛЬТУРА

Поморская культура не заняла место лужицкой. Она не смогла распространиться на всю территорию лужичан. Однако, как уже говорилось, культура восточных областей лужицкой культуры подверглась сильной трансформации, что привело к появлению новой культуры подклешовых погребений. Носители той культуры, однако, постепенно сместились к востоку, и к концу III в. до н. э. они практически исчезают с исторической арены. Во всем лужицком ареале формируется новая культура, получившая название пшеворской по одному из могильников возле города Пшевор в Польше. Было вновь восстановлено культурное единство во всей славянской области. И хотя проблема становления пшеворской культуры нуждается в дальнейшем изучении, нет никаких оснований говорить о значительной миграции сюда какого-то нового в этническом отношении населения, якобы заменившего прежних обитателей этого региона (рис. 29).

Между тем в научной литературе широкое хождение получила идея о полиэтничности пшеворской культуры. Ее носителями признавались как славяне, так и германцы. Такое мнение, скорее всего, возникло не столько из анализа самой культуры, сколько из предположения, что территория, на которую распространилась культура, и до этого была населена как славянскими, так и германскими племенами, жившими чересполосно. Эта эпоха рассматривалась как время значительных этнических перемещений, что получило отражение в письменных источниках. Миграции, как думают, могли привести к этнической мозаике. Сторонники полиэтничного характера пшеворской культуры исходили из предположения, что в условиях длительного и внутрирегионального соседства и активного контактирования различных этносов возможно усвоение и использование разными этносами общих культурных элементов. Этногенетические процессы такого рода нуждаются в конкретных исследованиях. Нужны прежде всего надежные этнографические аналогии, которые можно было бы интерполировать в археологические материалы. Пока же остаются большие сомнения в существовании таких полиэтничных археологических культур, которые почему-то смогли полностью утратить культурные признаки, которые им были присущие раньше разным этносам, принявшим участие в их формировании.

Касаясь данного периода, мы можем допустить проникновение в славянский мир отдельных германских (и не только германских) племен. Из письменных источников известно о далеких миграциях готов и других народов. Известно также, что они не изменили общей культурной картины. Так, памятники готов довольно отчетливо сохраняли свою специфику и легко выделяются на фоне местных иноэтничных памятников.

Поразительное совпадение ареалов лужицкой и пшеворской культур, равно как и несомненные генетические черты преемственности между ними, особенно в той части их территории, которая не была осложнена поморским вторжением, позволяют заключить, что пшеворская культура — это следующий новый этап в истории славян, приходящийся на железный век, или так называемое римское время. Несмотря на сильное влияние поморской культуры на лужицкую, особенно в восточных районах, пшеворская культура распространится на весь лужицкий ареал, а не на часть его. Это говорит о том, что славянский этнос лужичан сохранился и продолжил себя в новой, пшеворской, культуре на той же самой территории.

Новый этап отмечен сильным влиянием античных культур и его неслучайно относят к римскому времени. Известно, что такого рода влияния и приток античного импорта могут сильно преобразовать и снивелировать культуры, оказавшиеся в сфере этого влияния, в такой степени, что утрачиваются многие местные особенности культур. Это усложняет выявление этнических критериев и создает немалые трудности в изучении этнической истории.

Исследователи пшеворской культуры предлагают разные даты ее функционирования. Наиболее обоснованными считаются даты, приводимые польским археологом К. Годлевским, который определяет время культуры в пределах со II в. до н. э. и до IV в. н. э. Правда, им, как и некоторыми другими исследователями, в качестве верхней даты допускается вся первая половина I тыс. н. э.

Что касается ареалов культуры, то в работах археологов имеются некоторые расхождения, которые в какой-то мере объясняются, с одной стороны, неодинаковой степенью изученности культуры в разных местах ее ареала, с другой — трудностями вычленения ее раннего этапа из кельтской культурной среды, господствовавшей в западных регионах будущего пшеворского ареала. За ее материалами слабо заметны характерные черты, присущие пшеворской культуре. Дает о себе знать, вероятно, и прочно сложившееся у некоторых исследователей ошибочное убеждение, что славяне пришли сюда достаточно поздно с востока. Отсюда желание искать ранние памятники славян скорее на востоке, чем на западе. Касаясь ареалов культуры, их предпочитают ограничивать на западе Одером, хотя ее памятники известны также в междуречье Эльбы и Одера.

На начальном этапе пшеворская культура находилась под сильным влиянием кельтской культуры, и ее памятники в западной части нередко приписывали кельтам. Только постепенно пшеворские племена, как думают сторонники более восточной начальной локализации пшеворцев, проникают в Эльбо-Одерское междуречье и оказываются под сильным воздействием кельтского субстрата.

Пшеворская культура известна по поселениям и погребальным памятникам. Поселения имеют разные размеры: от небольших с двумя-тремя дворами до очень крупных, площадью в несколько десятков тысяч квадратных метров. Отмечается тенденция к увеличению со временем размеров поселков. Увеличивается и количество поселений. Наибольшая плотность заселения отмечается на более плодородных почвах, распространенных в южной части пшеворского расселения.

Застройка поселений была кучевая, бессистемная. Жилища представлены различными типами. Известны наземные постройки и полуземлянки. Поскольку выявить наземные постройки труднее, то лучше изученными оказались полуземлянки.

Наземные жилища в основном имели столбовую конструкцию стен. Промежутки между столбами заполнялись плетнем, обмазанным глиной. Глиняную обмазку от таких стен неоднократно находили в раскопках. Некоторые постройки имели бревенчатые стены. Заостренные концы бревен закреплялись в пазах вертикальных столбов. Постройки в плане преимущественно прямоугольные и имеют размеры от 3,2x3,2 до 5x4,5 м.

Раскопками выявлены также срубные постройки и комбинированные срубно-столбовые. Жилища однокамерные, но изредка встречаются и двухкамерные. Крыши двускатные.

Отапливались жилища располагавшимися в центре очагами, сложенными из глины и камней. Вход в полуземлянки устраивался около одного из углов постройки.

К жилищам примыкали хозяйственные постройки 6х12 кв. м различной конструкции. Встречаются хозяйственные ямы с обмазанными глиной стенами, в которых хранились продукты земледелия и животноводства.

Погребения пшеворской культуры бескурганные и содержат остатки трупосожжений. Могильные ямы различаются размерами, формой, глубиной, ориентацией и составом находок. Остатки кремации покойника, что производилось на стороне, хоронили в урнах или просто высыпали на дно могильной ямы. Обнаружены следы остатков кремации, оставленных на поверхности земли.

Было замечено, что если в ранних погребениях кости клали в могилу вместе с углями и золой от погребального костра, то позже фрагменты костей предварительно тщательно очищали от остатков кострища. Захоронения по обряду ингумации встречаются крайне редко. В ряде случаев удалось проследить захоронения в деревянных колодах. Ориентация ингумированных покойников различна. Были обнаружены скорченные костяки, что можно объяснить проникновением на территорию, занятую пшеворцами, какого-то населения со степных областей Восточной Европы, не имевших отношения к носителям пшеворской культуры. По-разному выглядит состав вещевого материала, положенного в могилу. Все это дает повод для споров относительно этнической принадлежности погребенных и связи их с одним или разными этносами. Все это сюжеты для серьезного разговора об этническом характере пшеворской культуры, к которому мы обратимся позже.

В ранней пшеворской посуде некоторые исследователи видят кельтские традиции. В более северных областях в ранней керамике улавливается влияние германской ясторфской культуры, хотя последняя к этому времени уже прекращает свое существование. Германским проникновением на территорию пшеворских славян, возможно, следует объяснять распространение кувшинов и двуручных ваз.

Тем не менее пшеворская керамика имеет свой тип и сосуществует с керамикой, отмеченной влиянием других культур. И даже, когда в пшеворском ареале появится посуда, изготовленная на гончарном круге и которая, по-видимому, была предметом импорта. Местное земледельческое население по-прежнему будет пользоваться своей лепной посудой.

В послелатенское время наблюдается подъем в культуре земледелия. Повсюду распространяется пашенное земледелие, оснащенное высокопроизводительными пашенными плугами с железными лемехами, вытеснившими деревянное рало. Орудием уборки урожая были крупные серпы. Появились каменные жернова. Распространились крупные проушные топоры, тесла, долота, ножи прямые и с горбатой спинкой, ножницы, шилья, пластинчатые кресала, ключи и детали от замков.

Основной земледельческой культурой была рожь, составлявшая 22% зерновых. За ней шли просо (16,5%), ячмень (16%), пшеница и овес. Некоторые исследователи считают возможным придавать факту заметного предпочтения славянами ржи значение своего рода этнического признака славян. Предполагается, что германцы заимствовали выращивание ржи у славян. Эту культуру славяне продвинули и на восток. Известно, что и в древнерусское время именно рожь стала главной зерновой культурой древнерусского населения. Запасы зерна и другие продукты хранили в ямах со стенами, обмазанными глиной, а также в деревянных бочках.

Развитым было и домашнее животноводство. В составе домашнего стада первое место принадлежало крупному рогатому скоту. Разводили также коз и овец, а также птицу: гусей, уток и кур. Хорошо была известна собака. Кости диких животных (олень, бобр и др.) в остеологическом материале составляют всего 10%.

Во II—III вв. мощного расцвета достигло металлургическое производство. С пшеворской культурой связаны удивительные памятники — мощные металлургические центры, открытые и раскопанные главным образом в Южной Польше вблизи Кракова, а также Вроцлава. Раскопками открыто до 400 горнов. Обнаружены также очень совершенные шахты, в которых добывали железную руду. Полученным железом удовлетворялись не только потребности пшеворского населения, но значительная часть железа экспортировалась в римские провинции, о чем свидетельствуют находки кладов, содержащих тысячи римских монет.

Эти металлургические центры, возможно, восходят к кельтскому времени, поскольку повторяют кельтскую технологию. Интересно, что после того, как металлургический центр прекратил функционировать, резко сократилось количество железа.

Детали одежды и украшения из бронзы и железа представлены фибулами латенского и послелатенского типов с подвязанной ножкой и арбалетовидными пряжками, поясными накладками. Распространены были стеклянные бусы.

Достаточно разнообразны предметы вооружения. Пшеворцам были известны железные мечи, они короткие, однолезвийные североевропейского происхождения. Копья находят чаще других предметов вооружения. Ранние наконечники копий длинные, узкие, поздние — широкие и короткие. Найдены втоки от копий. Кинжалы с односторонним и двусторонним лезвием. Известны щиты, от которых найдены железные умбоны, шпоры. В погребениях нередки находки наконечников ножен от мечей.

Интересно, что лук в сражениях использовался редко, о чем свидетельствует небольшое количество найденных в раскопках наконечников стрел.

Предметы из глины, кроме посуды, представлены пряслицами, катушками для ткачества.

Вопрос о происхождении пшеворской культуры долго дебатировался в научной литературе. И теперь еще нет единства среди исследователей, особенно в вопросе этнической принадлежности носителей этой культуры. Большая заслуга в исторической интерпретации культуры принадлежит польскому археологу Ю. Костшевскому, доказавшему генетическую связь пшеворской культуры с предшествовавшей ей лужицкой. Исследователь привел убедительные свидетельства местной основы пшеворской культуры, что особенно наглядно проявляет себя в их погребальных памятниках.

Местными являются некоторые формы керамики и особенности домостроительства. Привлекая лингвистический материал, он проводил прямой путь от пшевора к средневековой славянской культуре. Идеи Ю. Костшевского получили поддержку у многих польских археологов.

Однако некоторые археологи пытались соотносить носителей пшеворской культуры с германскими племенами, в частности с лугиями, упомянутыми в работах античных авторов. Думается, что не малую роль здесь сыграла навязывавшаяся германской историографией и далеко еще не оставленная идея о позднем приходе славян на территорию Средней Европы.

Сейчас стало очевидным, что приписать пшеворскую культуру германцем уже невозможно. Однако немало сторонников имеет идея о полиэтничности пшеворской культуры. Пожалуй, первым, кто пытался доказать это на археологическом материале, был польский исследователь Р. Ямка, обративший внимание на заметные различия в погребальных памятниках и вещевом материале, что происходит из них. Основываясь на этих материалах, некоторые погребения он отнес к германскому племени вандалов, другие — к славянам. Так, славянскими он считал погребения, в которых отсутствуют урны и оружие. Предполагалось, в частности, что жившие на этой территории германцы не позволяли славянам иметь оружие. Надо сказать, что сведений об этом нет ни в одном из письменных источников.

Допуская возможность пребывания на территории славян некоторых германских групп, принявших участие в Великом переселении народов, археологи оказались перед сложной задачей разделения вещевого материала, относящегося к рассматриваемой эпохе, на славянский и германский. Сложность состоит в том, что как в славянской, так и в германской среде бытовали одинаковые импортные предметы, как бы нивелировавшие этнические особенности культур. Наиболее заметные и существенные различия обнаруживают себя в погребениях — урновых и безурновых, а также в их локализации.

Так, урновые погребения содержат оружие (копья, дротики, шпоры, умбоны от щитов), а также замки и ключи. В безурновых ямных захоронениях оружие, как, впрочем, и другие перечисленные предметы, встречается крайне редко. Можно было бы предположить, что причина таких различий в составе находок лежит в разном социальном статусе погребенных. Однако В. В. Седов, по-видимому, прав, возражая против такого предположения. Он полагает, что это является отражением различий в обрядности разных племенных группировок, оставивших пшеворскую культуру.

Любопытно следующее наблюдение: в урновых захоронениях иногда встречаются кости птиц, причем такие погребения расположены преимущественно на западе пшеворского ареала, рядом с территорией, занятой германскими племенами. В безурновых ямных погребениях птичьи кости отсутствуют. Возможно, погребения с птичьими костями представляют германскую этнографическую ритуальную традицию.

Из металлических предметов в ямных безурновых захоронениях встречаются ножи, реже костяные гребни. Многие погребения вообще не содержат вещей.

Имеются заметные различия и в бытовой посуде. В урновых захоронениях сосуды округлые, с наибольшим расширением в середине высоты и равным диаметром горла и днища. Вторую группу составляют биконические горшки с наибольшим расширением в средней части и тоже с одинаковыми диаметрами горла и днища. Характерны миски с ребристым профилем, поддоном и ушками.

В безурновых захоронениях горшки высокие с наибольшим расширением в верхней трети высоты сосуда. Имеются также невысокие сосуды с почти коническим верхом и с усеченно-конической нижней частью, у которых наибольшее расширение приходится также на верхнюю треть высоты. Они очень напоминают раннесредневековые славянские сосуды.

Л. Нидерле отмечал, что безурновые погребения вполне сопоставимы со славянской обрядностью. Такого же мнения придерживается и В. В. Седов.

Приведенные материалы дают основание говорить, что в пределах пшеворского ареала могли обитать разные в этническом отношении группы населения: это прежде всего славяне и германцы. Если безурновые погребения охватывают всю территорию пшеворской культуры, то урновые, которые можно соотнести с германцами, сосредоточены в основном в двух местах, причем наиболее компактное их размещение приходится на юго-западную часть пшеворского ареала. Иными словами, если на раннем этапе культуры в западных областях в ней заметно сильное влияние кельтов, то в последующее время оно сменяется влиянием германской культуры и более определенно — присутствием германского этноса. Впрочем, по мнению исследователей, далеко не все урновые захоронения принадлежали германцам. В это время, отмеченное большой подвижностью племен, многие поселения и могильники были общими. Шел процесс заметного нивелирования культур, обусловленный этнической миксацией. Во всем этом можно усмотреть соответствия с фактами, содержащимися в письменных источниках. Тацит и Плиний говорят о венедах и германцах, контактировавших между собой на отмеченном пространстве. Античные авторы называют и готов, и гепидов, расселившихся к югу от Балтийского моря, ругов, бургундов, обитавших в области среднего течения Эльбы, и лугиев, и вандалов, которые постепенно начали продвигаться на юг и т. д. Это было сложное и неспокойное время, неслучайно названное Великим переселением народов. Славяне оказались в поле этих перемещений, в целом сохраняя пока стабильность и относительную оседлость на землях своих отцов, продолжая вспахивать свои нивы и разводить скот. Их мирный традиционный земледельческо-скотоводческий быт получил адекватное отражение в археологическом материале, почти не содержащем, в отличие от германского, оружия.

По-видимому, с этим временем связаны заметные проникновения германизмов в славянский язык, что обнаруживается лингвистикой (слова «меч», «шлем» и др.). В результате контактов с кельтами и германцами идет некоторое преобразование славянской языковой структуры.

Перемещения германцев на юг заметно сказались на экономике славянских племен. Есть основания предполагать, что именно в это время было оставлено так успешно функционировавшее в течение нескольких веков металлургическое производство на юге пшеворской территории, обеспечивавшее потребности населения в металле почти во всем пшеворском ареале. Это привело к резкому сокращению железа, что нашло отражение в археологических материалах, в которых количество железных предметов стало намного меньше. Недостаток железа побудил наладить местное и не столь совершенное производство железа из болотно-озерных руд.

На востоке, начиная от берегов Балтийского моря, по всей длине своих восточных границ славяне соприкасались с балтами.

Южной границей славянского мира оставались Карпатские горы. На заключительном этапе они пересекли Карпаты и расселились в Подунавье, где вступили в соприкосновение с некоторыми германскими племенами, оказавшимися здесь раньше.