Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси

ЗАМЕЧАНИЯ ПО ТЕОРИИ ЭТНОГЕНЕЗА И ВОЗМОЖНОСТЯМ ИСТОЧНИКОВ

Исследование начальных этапов этногенеза предполагает решение в первую очередь следующих вопросов: 1) установление самого факта появления этноса, т. е. тех основных элементов, которыми он характеризуется; 2) определение времени появления этноса, хронологических рамок, внутри которых происходило становление этноса, поскольку это процесс длительный; 3) выяснение того, как проходило рождение данного этноса, какой тип этногенетического процесса определил возникновение этноса, что послужило причиной этнообразования, какие этнические компоненты приняли участие и в какой мере в этом процессе; 4) где, в каком ареале протекал этот этногенетический процесс, где была прародина славян.

Под прародиной понимается та первоначальная территория, на которой проходило становление этноса и где он обитал до переселения в другое место или до расселения на более обширной территории.

Решение любой научной проблемы зависит от количества и качества доступных источников и от уровня развития самой науки или соответствующего ее направления. Следует поэтому рассмотреть, в какой степени вопросы этногенеза фиксируются источниками и могут решаться средствами различных наук.

Под этносом в широком смысле слова понимается исторически сложившаяся группа людей, характеризующаяся общим языком или группой близкородственных диалектов, понятных в языковом общении, территории обитания, своеобразной повседневно-бытовой культурой, обрядами, нормами поведения, устным творчеством, психическим складом и этническим самосознанием, ощущением принадлежности к отдельной самостоятельной общественной группе, проявляющимся, в частности, в самоназвании (этноним). Этнос — понятие социальное и историческое. В зависимости от различных социально-экономических характеристик образуются различные типы этносоциальных общностей: племя, народность, нация.

Будучи категорией исторической, этнос образует подвижную структуру, претерпевающую постоянные изменения во времени, и является результатом длительного развития, во время которого он часто взаимодействует с другими этносами. Развитие этноса, протекающие в нем изменения принято называть этническими процессами. Они не являются биологическими процессами, а обусловлены социальными факторами. В этнических процессах различают две основные типологические группы: этническое разделение и этническое объединение, которые, однако, редко выступают в чистом виде и чаще проявляют себя в конечном результате этнического развития.

В разные периоды социально-экономического развития общества разделительные и объединительные процессы выражаются по-разному. Этническое разделение выступает в виде этнической парциации или этнической сепарации. При первой происходит разделение некогда единого народа на несколько новых этносов. Этот процесс иначе еще называют дифференциацией, термином, широко принятым в лингвистической литературе. Парциация может быть вызвана различными причинами: расселением этноса на большой территории, в результате чего со временем ослабевают внутренние связи внутри этноса и накапливаются новые черты и характеристики в отдельных частях расселившегося этноса, приводящие к их отдалению. Разделение может быть также результатом процесса взаимодействия этноса с другими этническими группировками, в том числе и объединительного, при котором активная роль может принадлежать этническим субстратам. В современную эпоху причиной парциации может стать расчленение этнической территории государственной границей. При парциации утрачивается прежнее этническое самосознание, поэтому этот процесс носит этнотрансформационный характер.

Этническая сепарация представляет собой отделение от народа какой-то его части, превращающейся в самостоятельный этнос при сохранении этноса в основной части.

Процессы этнического разделения особенно характерны для доклассовых и раннеклассовых обществ. Рост народонаселения и истощение естественных ресурсов в зоне обитания племен вели к их разделению и миграциям, способствовавшим, в свою очередь, дальнейшему разделению этноса.

Этнообъединительные процессы подразделяются на несколько видов, важнейшие из которых: консолидация (с двумя подвидами — этнотрансформационная и этноэволюционная), ассимиляция, интеграция и этногенетическая миксация.

Консолидация этнотрансформационного характера представляет слияние нескольких родственных по языку и культуре этнических единиц в новую более крупную общность (этногенетическая консолидация). При консолидации этноэволюционного характера (внутриэтническая консолидация) происходит процесс внутреннего сплочения крупных этносов, сопровождающийся сглаживанием языковых и культурно-бытовых различий.

Ассимиляция предполагает растворение более мелких этнических групп в среде более крупного этноса. Различают естественную и насильственную ассимиляции. Для первобытнообщинного строя характерен первый вид ассимиляции, когда растворение происходит в процессе непосредственного общения разнородных этнических групп населения и часто сопровождается смешанными браками. Для ассимилируемых групп этот тип этнического объединения означает этнотрансформационный процесс с утратой этнического самосознания и обычно языка. Для ассимилирующей группы — это этноэволюционный процесс. Скорость ассимиляции зависит от множества факторов: численности ассимилируемой и ассимилирующей групп, степени близости их языков, развитости хозяйственно-экономических связей, характера складывающихся отношений между интегрирующими группами, различий в уровнях культур, религий, степени развития этнического самосознания и др.

Этноэволюционным по своему характеру типом этнообъединительных процессов является межэтническая интеграция, протекающая в основном внутри государственных образований, включающих несколько различных по языку и культуре народов. В результате взаимодействия у них возникает ряд общих черт, позволяющих объединять их (эти народы) в межэтнические общности. Этот процесс не приводит к образованию нового этноса.

Особый тип объединительного этнического процесса составляет этногенетическая миксация. При ней в результате активного взаимодействия двух или более не связанных между собой генетическим родством народов происходит сильная трансформация этнических признаков, которые были присущи ранее контактирующим группам. Взамен распространяются новые общие черты, становящиеся этнически определяющими. Практически это приводит к исчезновению прежних этносов и возникновению нового народа. По своей сущности этногенетическая миксация носит этнотрансформационный характер.

Поскольку этнос — историческая реальность, а не кабинетное понятие, он не может не проявлять себя различным образом. Однако далеко не все характеристики исторического этноса в равной степени оставляют свои следы, которые можно было бы дешифровать средствами различных наук. В этом одна из трудностей в исследовании древних этногенетических процессов. Сложности усугубляются недостаточной разработанностью самой теории этногенеза и методологических основ этногенетических исследований, что нередко приводит к субъективным оценкам характера этногенетических процессов и произволу в этнических атрибуциях археологических культур, подрывающих доверие к возможностям различных наук в решении проблем этногенеза.

Общепринятым стало считать язык и этническое самосознание главными определителями этноса среди суммы его других характеристик. Действительно, общность языка является одним из важнейших условий формирования и существования этносов. Для этноса обычно характерен один язык или несколько близкородственных диалектов, допускающих языковое общение. При первобытнообщинном строе диалект часто совпадал с племенем. Известны, однако, народы, пользующиеся двумя и более языками. В древности такое явление имело место при миграциях, когда в условиях чересполосного обитания и тесных межэтнических контактов двуязычие представляло необходимый переходный этап к последующему одноязычию. Наблюдается существование двуязычных групп вдоль этнических границ. Двуязычие, например, отмечено на Балканском полуострове в древних греческих источниках. Следовательно, с изучением этногенеза связана сложная проблема выявления возможного субстрата, его интерпретация и определение на этом основании этнических компонентов, которые принимали участие в формировании того или иного этноса.

Признаком субстрата принято считать наличие в языке синонимов. С другой стороны, обязательно ли сохранение субстрата или суперстрата при этнообразовании путем этногенетической миксации, когда, по-видимому, происходит решающая перестройка старых языковых структур, грамматических форм и лексического фонда? Вообще лингвистика плохо фиксирует процессы этнического смешения. На тех же Балканах догреческие и дославянские языки сохранились только в виде ономастических реликтов, хотя смешение там этносов не только имело место, но и было чрезвычайно эффективно.

Ценность лингвистических штудий в изучении этногенетических проблем настолько велика, что сам этногенез выступает как лингвистическая проблема. Неслучайно в современной лингвистической литературе под терминами «древние индоевропейцы», «кельты» или «праславяне» предпочитают понимать условное название племен, говоривших на праиндоевропейском, кельтском или праславянском, или даже более осторожно — на различных диалектах праиндоевропейского, кельтского, праславянского, отказываясь включать в эти понятия другие характеристики (антропологические, этнографические и пр.) этих племен.

Такая осторожность имеет под собой основания, так как сами языки являются результатом не только собственной длительной эволюции, но и следствием взаимодействия их предшественников, языковых смешений, инноваций, языковых субстратов и т. д. Следовательно, и носители этих языков в такой же мере — результат сложных этнических взаимодействий. Исходя из этих соображений, казалось бы, трудно допустить наличие единых специфических признаков у носителей данных языков, таких как единый антропологический тип, единый тип материальной культуры.

И все-таки это не означает, что их не может быть. Историческая действительность допускает случаи самостоятельного и длительного развития отдельных популяций. Некоторые группы племен по разным причинам в течение длительного времени могли развиваться без заметных иноэтничных включений. Даже при наличии миграций, при которых имело место вытеснение автохтонного населения, возможно, было изолированное развитие. При таких обстоятельствах допустимо возникновение со временем совокупности общих или близких характеристик, в том числе и антропологических, у «носителей» тех или иных языков. Вот почему раскрытие этногенетического процесса не может и не должно ограничиваться изучением только языка. Вполне вероятно, что один язык и не в состоянии адекватным образом отразить этногенетические процессы, потому что взаимодействующие, втянутые в этот процесс этносы часто переходят на один язык, причем это может быть и язык мигрантов, и язык автохтонов, и даже меньшая по численности часть населения может навязать свой язык большинству, что в истории хорошо известно. Поэтому выявление структурных компонентов в языке, хотя и дает материал для суждения о характере этнических взаимодействий, не гарантирует возможности установления точных соотношений в этнических компонентах, принимавших участие в этногенетическом процессе. В перспективе же изучение этнической истории должно предполагать точный учет всех компонентов, которые участвовали в народ ообразовании. И они должны выявляться различными науками и на основании языковых данных (лингвистика), и по материальной культуре (археология, этнография), и по антропологическим характеристикам.

Вопрос об этническом самосознании, которому придается особое значение в этнической идентификации применительно к современной эпохе, видимо, не был таким же определяющим в условиях первобытнообщинного строя. Отсутствие социально-экономических центров этнической консолидации стало одной из причин длительного сохранения племенного самосознания. Известна также нечеткость этнического самосознания у переходных, двуязычных групп. Тем не менее именно появление отчетливого этнического самосознания рассматривается как свидетельство завершения процесса этногенеза. Причем это самосознание появляется после того, как оформятся признаки, объективно отличающие новую этническую общность от других одновременных ей этносов. Эти признаки и порождают ощущение определенной общности у ее членов.

Очевидно, что обнаружение этого факта появления этнического самосознания у племен дописьменной эпохи практически недостижимо (за редким исключением). Этническое самосознание фиксируется, как правило, письменными источниками или в устном творчестве, носящем легендарный характер, или в этнонимах. Последние, однако, доходят нередко не в форме самосознания этноса, а в обозначении его другими народами, которые обычно не совпадают с самоназванием. Благодаря этому этнос может быть известен под разными названиями, да и сами названия могут меняться. Тем не менее иногда можно обнаружить этнонимы в ономастике. Однако здесь исследователь оказывается перед сложной проблемой хронологизации этнонима.

Ценнейшее достоинство лингвистики в изучении этногенетических проблем состоит в ее способности реконструировать несуществующие уже языки, исследовать их древнее состояние и динамику и извлекать заложенную в реконструированном языке обширную историческую информацию, включающую и свидетельства об истории появлении и функционирования этноса в течение всего периода его существования.

Но этнос — явление историческое, и каждый этап его развития должен быть четко хронологизирован. В противном случае каждый из сюжетов, имеющих отношение к этногенезу, будет носить абстрактный неисторический характер. Общие схемы развития, пусть и необходимые в любой исторической концепции, уже не могут удовлетворить современную науку об этносе. Поэтому проблема установления факта рождения этноса теснейшим образом связана с возможностями хронологизации языковых данных, что, впрочем, в равной степени относится и ко всем другим источникам. В этом смысле применяемые ныне методы датирования этнонимов, что могло бы быть использовано для установления времени оформления этнического самосознания у того или иного этноса, оставляет пока желать лучшего. В отдельных случаях интересные результаты дает стратиграфическое членение топонимического материала и при сопоставлении лингвистических материалов с другими источниками возможно датировать географический этноним, но нет уверенности, что полученная дата совпадает с моментом утверждения этнического самосознания. Впрочем, и такая дата важна, так как указывает на время, когда этническое самосознание уже наличествует.

Существование этноса лингвистически фиксируется, в частности, в терминологии, отражающей характер и уровень социального развития и хозяйственной деятельности носителей данного языка. Такая терминология одновременно содержит и хронологические ориентиры. По социальной и хозяйственной терминологии можно реконструировать социально-экономический тип общества, что, используя исторические параллели, позволяет устанавливать время.

Точность датирования повышается, если при этом учитываются данные археологии. В особенности это относится к терминологии, связанной с хозяйственной деятельностью, поскольку она может быть сопоставлена с датированными археологическими материалами. Очень ценны в этом смысле слова, обозначающие материал (камень, различные металлы), орудия труда и оружие, технические изобретения, виды транспорта, земледельческие культуры, домашних животных и т. д. По языку можно определить господствующую форму хозяйства у носителя языка, а сам тип хозяйства поддается датированию на основании совокупности археологических данных. В социальной терминологии может быть отражено деление общества на фратрии и касты, что соответствует определенному уровню социального развития. Очень ценной представляется система слов, означающая родство, а также религиозная терминология.

Некоторые хронологические данные о существовании какого-то этноса можно получить на основании анализа заимствованной лексики, что было результатом древних языковых контактов. При этом необходимо располагать хронологическими данными о времени существования этноса, с которым такие контакты осуществлялись, и знать условия, при которых они были возможны. Здесь нередко на помощь приходит археология, регистрирующая такие контакты.

Иногда для установления относительной хронологии лингвисты используют данные сравнительной диалектологии, исходя из предположения, что языки с большей диалектной расчлененностью являются более древними по сравнению с языками, у которых диалектная дифференциация выражена слабее. Но этот тезис следует принимать с оговоркой. Необходимо помнить, что образование диалектов связано со многими факторами. Поэтому нужно учитывать и размеры территорий сопоставляемых этносов, и их предшествующую этническую историю.

Сугубо лингвистические датировки, основанные только на языковом материале, дают, как правило, такие растянутые даты, которые уже не могут удовлетворять современную науку об этногенезе. Например, Свадеш, пользуясь методом лингвистической палеонтологии, считает, что славяно-германское языковое разделение произошло примерно 3—4 тыс. тому назад, в 1850 и 1050 гг. до н. э. В пределах этого хронологического диапазона и могло иметь место, по его мнению, разделение. Очевидно, что такая хронологизация неприемлема, так как в течение этого периода, охватывающего восемь столетий, археология обнаруживает целую серию больших и важных с точки зрения этнической истории событий. Вызывает настороженность и сама методика лингвистических датировок. Вот, например, как обосновывается дата распада индоевропейской общности Т. Милевским. Условно датируемые XV—XIII вв. до н. э. древнейшие из дошедших до нас тексты на индоевропейских языках (гимны Ригведы, хеттская клинопись и греческие тексты микенской эпохи, написанные линейным письмом В) столь же далеки друг от друга, как романские языки между собой в XX в. н. э. Отсюда можно предположить, что они к тому времени имели за собой столько же веков самостоятельного развития, сколько романские языки после падения Римской империи. А поскольку романским языкам для того, чтобы достичь нынешней степени различия, потребовалось 15 веков, то можно предположить, что и древнейшие индоевропейские языки к XV в. до н. э. имели столько же веков предшествующего исторического развития после выделения их из праиндоевропейского. Из этих сопоставлений вытекает, что распад индоевропейской общности наступил около 3000 г. до н. э.

Процесс языковой дифференциации рассматривается Милевским как некое явление, которое, подобно распаду радиоактивного элемента, протекало с постоянной скоростью во все времена. При этом не учитываются ни социально-экономический, ни территориальный факторы, ни характер внутри- и межэтнических процессов. Влияние всех этих факторов на процесс дифференциации могло быть различным в разное время. Как справедливо отмечал А. Мейе, время — это лишь одно из условий, от которого зависит значительность языковых изменений, темпы же самих изменений колеблются в очень широких пределах. Например, армянский язык наиболее существенные изменения пережил в период между V и X вв. н. э., тюркские наречия почти не изменились с XII в. ит. д.

Таким образом, хронология — одна из слабых сторон лингвистического источника. Временные измерения лингвистика часто получает от археологии, что является одним из свидетельств благотворности сотрудничества этих двух очень разных наук. В дополнение к сказанному можно указать на возможность извлечения ценной хронологической информации из топонимической (особенно гидронимической) номенклатуры, где тоже имеется поле для сотрудничества лингвистики и археологии.

Обязательным в этногенетических исследованиях является определение территории обитания этносов. В этом плане язык хранит чрезвычайно ценный материал, реконструирующий географические условия, среду обитания, в которых протекала жизнь этноса. Этим также открывается возможность для поисков прародины. Такой языковый материал дает терминология, связанная с обозначением рельефа местности, климата, представителей животного и растительного мира. На основании географической лексики можно представить ландшафт, определить климатическую и растительную зону, с которыми была связана область первоначального обитания этноса. Географическую информацию можно извлечь из названий месяцев календаря, иногда фиксирующего циклы хозяйственных занятий, соответствующих конкретной географической зоне.

Существенные сведения для локализации этноса можно почерпнуть в материалах, отражающих лингвистические контакты. Маргинальное сосуществование этносов обычно сопровождается лексическими взаимопроникновениями из одного языка в другой. По ним можно определить географическое место этноса среди других. При этом если известна локализация соседних народов, то не составляет труда хотя бы в общих чертах установить место и для искомого этноса. Однако следует отличать лексические проникновения от лексических заимствований. Если первые предполагают обязательное длительное, смежное в территориальном отношении сосуществование этноса с неизбежным двуязычием в пограничной полосе, то вторые появляются и при отсутствии территориальной близости благодаря торговым и культурным связям.

Прямое отношение к географической локализации этноса имеет топонимика. Среди географических названий есть и этнонимы, которые, к сожалению, составляют ничтожную часть географической номенклатуры. По мнению специалистов, этнонимы обычно располагаются на пограничье этнических ареалов.

Особое значение для изучения древней этнической истории имеет гидронимика. Названия вод (гидронимы) обладают наибольшей устойчивостью во времени. В интерпретации гидронимического материала для этноисторических целей более продуктивен словообразовательный анализ по формантам, а не этимологический. Для различных языковых групп характерны свои, наиболее распространенные форманты. По формантам удается установить изоглоссные области и наметить относительную хронологию гидронимов.

Несмотря на естественные расхождения во мнениях лингвистов о языковой принадлежности отдельных гидронимов, в целом гидронимические ареалы выделяются достаточно надежно. Нет, однако, единого мнения о том, как следует использовать гидронимический материал в поисках прародины населения, оставившего связанную с ним гидронимику. Одни утверждают, что место основного сосредоточения гидронимов определенной языковой принадлежности указывает на прародину этноса, носителя данного языка. Такое представление было традиционным в лингвистике и в настоящее время еще имеет своих сторонников. Однако есть и другое, в корне противоположное мнение, впервые обоснованное М. Рудницким, Согласно этой точке зрения, на территории прародины того или иного этноса должны господствовать более древние формы топонимики, восходящие к языку его генетического предшественника. Место же сосредоточения топонимики, характерной для языка какого-то народа, следует рассматривать как область его миграции. Есть немало оснований признавать справедливость второго мнения.

Однако этим не исчерпывается значение гидродинамического источника. В одних и тех же областях присутствует несколько иноязычных гидронимических пластов, что важно учитывать при решении этногенетических вопросов, так как сам факт сохранения иноязычной гидронимики свидетельствует не только о сменах населения, но и о длительном совместном проживании на одной территории различных этносов и о процессах ассимиляции, чем и объясняется сохранение старой топонимики и усвоение ее новым населением. К сожалению, топонимика, особенно древнейшая, не обладает определенностью в хронологическом плане и самими специалистами очень часто датируется по-разному.

Наиболее сложной проблемой в изучении этногенеза эпохи первобытнообщинного строя, несомненно, является выяснение самого механизма развития этноса, причин и обстоятельств его формирования, установление типа этногенетического процесса, которым характеризуется это развитие. Теоретически следует допустить две основные возможности развития доисторического этноса: развитие на основе собственного этнического материала и развитие, определяющую роль в котором играло взаимодействие с другими этническими группами.

В чистом виде первый путь развития, если и имел когда-нибудь место в истории отдельных изолированных популяций, едва ли можно считать типичным. Даже в палеолите при исключительной разреженности населения нередки свидетельства пересечения судеб отдельных человеческих групп, принадлежавших даже к различным расам. В мезолите, отмеченном подвижным образом жизни населения, встречи бродячих групп, включавшихся в общий этногенетический процесс, уже, очевидно, были обычным явлением. Более длительным, возможно, было изолированное развитие некоторых этносов в неолитическую эпоху, о чем могут свидетельствовать значительные ареалы ряда очень устойчивых в культурном отношении археологических культур, особенно лесной зоны. Однако почти повсеместно конец неолита отмечен быстрым ростом населения не только внутри обществ, освоивших новые, производящие виды хозяйства, но и среди охотников и рыболовов. Рост народонаселения стал причиной значительных передвижений. Учитывая заселенность ойкумены, такие передвижения должны были сопровождаться этническими взаимодействиями племен. Еще в больших масштабах это имело место в эпоху металла с ее многочисленными миграциями.

Таким образом, второй путь развития этносов следует признать более характерным и логичным. Этнос не формировался в вакууме. Его судьба зависела от степени взаимодействия с другими этносами. Основные формы этногенетических процессов уже были рассмотрены, и нас сейчас интересует, как эти процессы могут проявить себя в различных источниках, и прежде всего — в лингвистических.

Традиционной в лингвистике признается следующая схема развития родственных языков, за которой следует видеть и развитие этноса. Первоначально развитие языка (праязыка) проходило на небольшой территории. Это составляло первый период в истории языка. Второй период характеризовался складыванием диалектных различий, чему в огромной степени способствовало увеличение территории обитания носителя данного языка.

Третий период представлял дальнейшее расхождение диалектов, их отпочковывание и превращение в самостоятельные языковые ветви. Из этой схемы следует сделать существенный для теории этногенеза вывод о том, что увеличение территории обитания этноса не способствует его консолидации, а, напротив, является одним из факторов, приводящих к его дифференциации, разделению. Иными словами, в поисках прародины этноса предпочтительным является предположение, что она была меньшей по своим размерам, чем область последующего обитания, если окажется, что размеры ее значительны.

Однако в этой схеме в качестве причины дифференциации можно видеть лишь действие пространственного фактора. В реальной же жизни, как уже отмечалось, расширение области обитания этноса неизбежно связано с его взаимодействием с другими этносами и его языками. Характер и последствия этих языковых взаимодействий могут быть различными.

В одних случаях диалекты (язык) мигрирующих племен могли раствориться в языках местного населения, оставив, однако, в них некоторые следы своей структуры и лексики, называемые языковым суперстратом. В других случаях они вытесняют местные языки и становятся языком страны. Следы местных языков могут сохраниться в виде субстрата в языке-победителе, причем субстрат может ощущаться во всей структуре и лексике утвердившегося языка. Более того, субстрат может сыграть очень заметную роль в трансформации языка мигрантов, его структуры и звукового состава. Смена языка не всегда влекла за собой смену населения. И недавнее и более отдаленное прошлое выразительно иллюстрируют это положение. Не касаясь хорошо известных примеров перехода коренного населения Латинской Америки на испанский и португальский языки, рассмотрим в качестве примера историю образования некоторых романских языков, как она представляется значительной части лингвистов.

Различные народы бывшей Римской империи — иберы, галлы, лигуры, венеты, даки — приспособляли свои языки к латинскому, насыщаясь лексическими заимствованиями из него, видоизменяя свою грамматику и синтаксис по примеру латинского. И сам латинский язык переживал изменения, вызванные взаимодействием с местными «варварскими» языками, и хотя со временем победу одержал латинский тип языка, он далеко уже не соответствовал первоначальному латинскому, и главное — не был единым во всех частях империи. «Провинциальные» разновидности этого языка стали затем, после распада империи, развиваться в разных направлениях, породив, в конце концов, современные романские языки. Восходя в основном к вульгарно-латинскому, они были специфичны в силу воздействия на него различных субстратов. Согласно Трубецкому, в этом проявился путь дивергентного развития, переплетающегося с конвергентным, когда имело место и сближение местных языков с латинским. Таким образом, субстратам отводится важная роль в развитии языков.

Субстраты не только могут активно способствовать углублению языковой дифференциации, но и стать одной из решающих причин образования новых языков. Однако в отличие от наук, связанных с изучением материальной культуры и способных выделить и объяснить природу различных культурных компонентов, принявших участие в смешении культурно-исторических групп, а в перспективе — установить и удельный вес каждой из них, лингвистика вынуждена пока констатировать, что она не в состоянии выделить надлежащим образом языковые компоненты, в том числе и субстраты. А. Мейе, признавая активную роль субстратов, прямо говорит, что в индоевропейских языках, например, они почти неизвестны и пока приходится довольствоваться на этот счет недоказуемыми гипотезами. В процессе становления языковой общности, при котором имело место взаимодействие различных языков, борьба разных языковых тенденций могла иметь своим результатом такое их амальгирование в одной языковой системе, что бывает невозможно сказать, какой из языковых типов, участвовавший в этом процессе, должен рассматриваться как «основа» языкового строя, поскольку уловить конкретные языки, участвовавшие в этом процессе, не удается.

В процессе этнических взаимодействий, в частности этногенетической миксации, возможно образование качественно нового этноса. Следовательно, необходимо предполагать существование и языкового соответствия этой форме этнообразования, т. е. появление качественно нового языка, обязанного амальгированию, языковой миксации. В принципе эта форма образования языка может рассматриваться как одна из разновидностей взаимодействия суперстрата-субстрата, возможно как взаимодействие более или менее равнозначных участников процесса. В теории субстрата есть ослабленные позиции. Хотя в основе самого понятия «субстрат» лежит чисто геометрическое представление наложения одной плоскости на другую, в реальной действительности имело место не наложение языков, а их контактирование.

При этом решающим было не маргинальное, а внутрирегиональное контактирование. Рассматривая образование языков с позиции теории субстрата, можно прийти к неверному выводу, о чем справедливо заметил Б. В. Горнунг, что при неоднократных наслоениях языков всегда побеждал какой-то один языковый строй, сохранявший свою основу, и что эта основа могла существовать, постоянно выходя победителем, у самых ранних представителей гомо сапиенс. Иными словами, теория субстратов пока еще недостаточно объясняет механизм появления нового языка как качественно отличного от своих генетических предшественников, а не просто новой ветви или разновидности образующегося в результате взаимодействия субстрата — суперстрата языка. Конечно, одна из причин такого положения — сама специфика отражения в языке языковых процессов. Это обстоятельство не позволяет рассматривать лингвистику в качестве единственной и решающей науки при изучении этногенетических вопросов. Язык и этнос не синонимы, и этнические процессы во многом отличаются от языковых. По этой причине не все выводы, сделанные на основании лингвистического материала, могут быть распространены на природу этнических взаимодействий. В языке слабо отражается удельный вес различных этнических компонентов, принимавших участие в этнической интеграции.

Все большую роль в изучении этногенеза стала играть археология. Археологические источники есть результат материальной деятельности людей и потому особенно ценны для изучения хозяйства, техники, быта. Важным достоинством их является хронологическая определенность. Установлено, что определенные виды археологических памятников теснейшим образом связаны с этнографической особенностью людей. Даже при наличии известных культурных различий внутри этнической общности сохраняются некоторые однотипные или очень близкие между собой культурные элементы, обязанные происхождением их носителей от общего источника. К ним относится та группа памятников, которая имеет тенденцию к длительному переживанию и обладает некоторыми консервативными свойствами. Это — погребения, характер домостроительства, керамика, некоторые типы украшений. Связь их с этносом настолько значительна, что их часто называют этнически определяющими. Они — важная составная часть археологической культуры — совокупности однородных археологических памятников, распространенных в какое-то время на определенной территории. Многочисленными примерами из практики этнографических и археологических исследований было доказано наличие соответствий между археологическими культурами и этническими общностями. Это относится к неолиту и бронзовому веку, что объясняется особенностями строя и быта того времени. При господстве натурального домашнего производства, слабом развитии межплеменных связей, замкнутой жизни общин и эндогамных порядках археологическая культура формировалась на основе опыта и традиций предыдущих поколений. Традиционный быт и обычаи нередко освящались религией и искусственно консервировались обычным правом. Религия с ее атрибутами может рассматриваться как один из элементов археологической культуры и хорошо выражает себя в археологических источниках. Ее можно считать также одним из факторов этнообразования и индикатором этноса, ибо, как отмечал К. Маркс, созданные отдельными народами боги «были национальными богами, и их власть не переходила за границы охраняемой ими национальной области».

Однако нельзя понимать тезис о соответствии археологической культуры и этнической общности буквально и упрощенно. На пути корреляции этих двух понятий немало трудностей. Прежде всего, этнос может быть представлен несколькими и достаточно отличными друг от друга археологическими культурами. Во-вторых, археологии известны и полиэтничные культуры. Наконец, на культуре не написано, какому этносу она принадлежит.

Археологи научились прослеживать миграции народов, выявлять в вещественном материале отражение процессов, связанных с этническими взаимодействиями различных групп, степень участия их в этногенезе какого-то народа. Средствами одних только археологических источников возможно и решение вопросов об этнической принадлежности носителей отдельных археологических культур. Но обязательным условием таких определений является наличие генетической связи между определяемой культурой и культурой, этническая принадлежность носителей которой уже известна. Восхождение от этнически определенной археологической культуры к культуре, связанной с ней по происхождению, позволяет последовательно отодвигать этническую историю народа все дальше в глубь веков. Создание такой цепи генетически связанных между собой культур составляет сущность ретроспективного метода в археологии.

При всей убедительности и логичности такого метода решения этногенетических вопросов в археологии он далеко не бесспорен. Само нахождение и обоснование генетических связей между культурами дело непростое, этот метод не исключает возможности выхода за пределы определенного этноса даже при наличии генетических связей между культурами. Потому что как в формировании этноса, так и в сложении археологической культуры могут участовать разные в этническом отношении группы.

Культура может иметь не одного, а двух и более предшественников. И может возникнуть неразрешимая проблема, по какому пути двигаться дальше. В частности, носителю какой из культур обязан своим языком носитель новой культуры, возникшей на базе нескольких предшествующих? Более того, время существования этносов исторически ограничено определенными хронологическими рамками. Потому в своем продвижении в глубь веков по ступенькам археологической лестницы практически можно добраться до самых истоков формирования какого-то народа, но вместе с тем сохраняется потенциальная опасность того, что можно не заметить границы, отделяющей этот народ от предшествовавшего ему этнического образования, хотя и связанного с ним генетически, но представлявшего собой лишь его этнический компонент, качественно иное явление.

В этом состоит одна из существеннейших особенностей изучения этногенеза на основании археологических материалов. Вот почему следует с осторожностью подходить к попыткам решать этногенетические проблемы только средствами археологии. И вот почему необходимы совместные усилия различных наук. Очень часто археологический источник нуждается в корректировке со стороны лингвистики и других наук.

Наибольшие дискуссии вызывает вопрос о возможности археологического материала, материальной культуры вообще отражать этническую специфику. Высказывается мнение, что археология, по крайней мере на современном уровне ее развития, не располагает надежной методикой вскрытия этнических детерминативов. Ставится под сомнение тезис о соответствии этносам археологических культур. Среди самих специалистов нередки споры о критериях, на основании которых выделяются археологические культуры, о различиях между культурами и вариантами одной культуры. Особенно скептическое отношение к возможностям археологии делать этнические заключения заметно среди неархеологов, в частности среди лингвистов, да и среди историков. Показательно в этом смысле резкое выступление против привлечения к этногенетическим исследованиям проблемы индоевропейцев археологии, а заодно антропологии и этнологии известного лингвиста Н. С. Трубецкого. Он высмеивает тех языковедов, которые задаются вопросом: какой тип доисторической керамики должен быть приписан праиндоевропейцам? По его мнению, подобный вопрос праздный, поскольку доказать связь определенных типов материальной культуры с определенным типом языка невозможно.

Конечно, ни одна археологическая находка, относящаяся к дописьменной истории, не сможет сама по себе указать, на каком языке говорил ее создатель, но это не означает, что между нею и этносом нет никакой связи. За археологической культурой, как явлением общего порядка, несомненно, скрываются реальные исторические и этнографические общности, но не во всех элементах культуры в равной степени и в разные исторические эпохи они себя проявляют, ибо не все элементы материальной культуры одинаково связаны с этнографической спецификой этноса. Характер некоторых элементов зависит и от условий географического окружения, типа хозяйства, уровня развития производительных сил, поэтому такие элементы могут выглядеть одинаково у разных этнических групп. Но этнические вопросы решаются не на основании изолированных и выборочных фактов, а на их совокупности. Совокупность различных признаков предполагает и само понятие «археологическая культура». Этнография очень четко фиксирует связь этнографических групп с определенным типом материальной культуры и убедительно выделяет отдельные ее элементы, которые бывают присущи именно данной этнографической группе или совокупности родственных групп. Поскольку сама материальная культура является одним из необходимых условий и проявлений этноса, она должна быть и его отражением. И нет принципиальной разницы между этнографией и археологией в изучении и этнической интерпретации материальной культуры. Как в этнографии, так и в археологии специфические особенности выступают как сумма коррелирующихся признаков. Мобилизация максимального числа признаков представляется наиболее желательной, обеспечивающей успех в научном поиске. Однако нередко из-за недостатка материала археология вынуждена оперировать отдельными, иногда единичными признаками.

Для периода развитого родового строя наиболее существенную этногенетическую информацию содержат такие виды или элементы материальной культуры, как керамика, домостроительство, погребения, в отдельных случаях также некоторые типы орудий.

Ценность керамики состоит в ее массовости, длительности переживания и соповторяемости. Из-за своей хрупкости и неограниченности сырьевой базы она, как правило, не являлась предметом обмена. Необходимость постоянно обновлять фонд посуды делает керамику наилучшим индикатором хронологических изменений.

Изделия из керамики заключают в себе гамму всевозможных признаков, связанных с формой сосудов, техникой и технологией их изготовления, орнаментацией и т. д. Каждая характеристика керамики, в свою очередь, имеет ряд признаков. Так, понятие «форма» определяется посредством таких признаков: форма самого сосуда, его венчика, шейки, плечика, стенок, днищ |49, с. 60]. Корреляция этих признаков позволяет делать надежные исторические выводы. Доказана устойчивость форм сосудов во времени, зависимость ее от орнамента и связь с определенными этнографическими группами.

Большое внимание при изучении керамики уделяется ее орнаментике, потому что орнамент, судя по тому, что он повторяется на предметах различного назначения и даже в племенной татуировке, выполнял не только эстетическую нагрузку. Археологи выявляют единые орнаментальные мотивы на предметах различного назначения как в пределах одного памятника, так и среди памятников, близких между собой по различным показателям, что позволяет говорить о племенном характере определенных орнаментальных мотивов. Этнографически засвидетельствовано совпадение характера татуировки на людях и скульптуре, а находки человеческих изображений с воспроизведением татуировки позволяют предполагать, что и в древнем родовом обществе не только существовала татуировка, но и носила племенной характер. Особенно богатую орнаментацию содержит неолитическая керамика. Этнографический характер орнаментации керамики позволяет делать выводы о наличии или отсутствии родственных связей между носителями археологических культур, улавливать по элементам орнаментации, мотивам орнамента и технике его нанесения следы этнических взаимодействий, контактов и даже смешений. Вероятность конвергентного возникновения одинакового комплекса орнаментальных мотивов у различных племен, как показывают этнографические исследования, чрезвычайно мала. Возможность аналогизирования особенностей домостроительства с этническими общностями доказана и признана как в этнографической, так и археологической науках. Хотя характер жилых и хозяйственных построек зависит от многих факторов (природные условия, уровень развития общества, социальное положение владельцев и т. д.), многие черты в типе построек, строительной технике, планировке, устройстве очагов сохраняют устойчивую традиционность и явно имеют этнографическую окраску. Поэтому постройки не только являются важным элементом археологической культуры, но и имеют непосредственное отношение к источникам по этнической истории. Использование в качестве одного из определителей археологической культуры типа построек повышает возможность идентификации археологической культуры с этнической общностью. К сожалению, находки жилищ не так часты, как хотелось бы. Потому при характеристике археологических культур иногда приходится довольствоваться небольшим количеством открытых построек, что затрудняет выявление характерного для данной культуры типа постройки, поскольку возможно одновременное существование нескольких типов (зимних, летних и др.).

Погребения как элемент археологической культуры — противоречивый с точки зрения его этнической интерпретации объект. С одной стороны, устройство могил, погребальный инвентарь непосредственно связаны с материальной культурой, с другой — погребения с его обрядовой стороной близко стоят к духовной культуре. В археологии зафиксировано немало случаев распространения на обширной территории одинакового или сходного типа погребений. По погребениям были выделены и целые культуры или культурно-исторические области (курганная культура, культура длинных курганов, различные культуры полей погребений и др.). Известны попытки племенного членения по некоторым отличиям в погребальном обряде.

В древности, когда мировые религии еще не охватили различные этносы, местные религии, охватывавшие небольшие ареалы, могли совпадать с племенем или группой родственных племен. Если бы имелись точные доказательства, что данному племени или группе родственных племен был присущ совершенно определенный вид погребений, то этот элемент археологической культуры мог бы быть надежным индикатором этнических общностей. Но на практике дело выглядит значительно сложнее. Известны случаи, когда членов даже одного рода хоронили различным образом, в зависимости от их положения в обществе, характера смерти, возраста, результатов гадания над покойником, географических особенностей местности 144, с. 47, 61]. Обычай христиан хоронить некрещеных и самоубийц за оградой кладбища мог быть легко принят при незнании такого обычая за свидетельство разноэтничности или смены населения. С другой стороны, даже в древности сходные обряды захоронений иногда распространялись на такой большой территории (поля погребений), что невозможно допустить их принадлежность только одному этносу. Следовательно, погребения как элемент археологической культуры далеко не всегда могут рассматриваться в качестве определителя этнических общностей и должны использоваться только в комплексе с другими элементами культуры.

Несколько слов о возможности применения в качестве этнических определителей некоторых других элементов материальной культуры, в частности орудий труда, кремневого инвентаря.

Очевидно, что тип, форма, материал орудий зависят от уровня развития техники, господствующей формы или типа хозяйства, от особенностей географической среды и местных условий вообще. Исходя из этих соображений, можно было бы априорно говорить об отсутствии связи между орудиями труда и этносом. Однако это не так. Этнография, выводы которой должны учитываться при изучении археологических находок, хорошо показала наличие этнических различий в орудиях труда. В. Р. Кабо, посвятивший специальную работу каменным орудиям австралийцев, приходит к выводу, что свои изделия они предназначают в основном для потребления внутри племени, что эти изделия не только часто отличаются от подобных изделий, изготовленных в соседних племенных ареалах, но и не подражают им, даже тогда, когда имеется чужой образец и подобающий материал. Приводятся примеры коренных различий в технике обработки каменных изделий у соседствующих племен. Более того, в трудах авторитетнейших ученых ставится под сомнение тезис, который принимался на основании простой логики, о связи между обликом кремневого инвентаря и спецификой хозяйства. А. А. Формозов, проанализировав список фауны с мезолитических стоянок и кремневый инвентарь, пришел к выводу, что прямой связи между характером охоты и типами орудий не наблюдается.

Значительно ощутимее связь между локальными различиями в орудиях и техническими традициями. Сами же традиции являются выражением определенной общности людей. Исходя из наблюдений над типами и формами кремневых изделий, А. А. Формозов один из первых проследил развитие локальных вариантов материальной культуры в каменном веке на территории европейской части бывшего СССР, отметив длительное существование таких различий и преемственность в развитии производственного и бытового инвентаря внутри отдельных районов. Была тем самым показана пригодность каменных орудий для изучения этнической истории. Совпадение ареалов культурных общностей, выделенных на основании мезолитического кремневого инвентаря, с ареалами неолитических культур, в основе определения которых лежит керамика, обнаруживается и на территории Беларуси.

Наиболее убедительные материалы дает анализ каменного инвентаря из археологических памятников, находящихся в одинаковых географических условиях и связанных с одинаковым типом хозяйства, поскольку выявляющиеся различия в орудиях уже никак не могут быть объяснены типом хозяйства, а вероятнее всего связаны с местными традициями этнического порядка.

Конечно, по одним особенностям в формах и типах орудий, как и других массовых археологических находок, можно лишь предполагать этническое своеобразие их создателей, но одного этого еще недостаточно для установления этнического имени культурной общности.

Итак, археологическая наука научилась по разным признакам выделять культурно-исторические общности (археологические культуры), может точно локализовать их, определить время существования, проследить их формирование, выявить культурные компоненты, принимавшие участие в их сложении, видеть пространственные перемещения этих общностей и характер отношений между различными культурными группами. Они предстают как живые организмы и правомерно связывать жизнь этих историко-культурных общностей с жизнью особых, различающихся материальной культурой и этнической принадлежностью человеческих сообществ. Наконец, сильной стороной археологии является ее способность реконструировать быт и хозяйственные занятия носителей археологических культур. Все это и создает условия для сопоставлений данных археологии и лингвистики, дополняющих друг друга.

Как и в лингвистике, в археологии часто наблюдается возникновение внутри некогда единой культуры локальных вариантов. В этом смысле развитие некоторых культур напоминает известный по лингвистическим наблюдениям процесс дифференциации. Причем чаще всего локальные варианты развиваются в двух случаях: при распространении культуры на большую территорию в результате миграции и в результате действия местных субстратов, если мигранты смешивались с местным населением. В археологии нередки случаи совпадения ареалов локальных вариантов культуры с ареалами предшествовавших им самостоятельных археологических культур. Локальные варианты одной культуры со временем могут превратиться в самостоятельные археологические культуры. Возникает группа родственных археологических культур. Подобное имело место с культурой пражского типа, в которой исследователи видят последнюю археологическую культуру неразделившихся славян (праславян). С распространением этой культуры на украинскую Волынь в ней сформировался постепенно особый волынский вариант (культура типа Корчак). На Балканском полуострове культура пражского типа тоже скоро претерпела сильную трансформацию. Все это напоминает языковые процессы и позволяет предполагать, что в обоих источниках получают отражение одни и те же явления этнической дифференциации. В связи с этим можно сформулировать два важных положения, которые следует учитывать при решении этногенетических вопросов:

1. Если дифференциация археологической культуры вызывается действием территориального фактора или субстратом, то первоначальная территория формирующейся археологической культуры не должна быть слишком большой.

2. Поскольку дифференциация культуры и возникновение локальных вариантов — процесс вторичный, предпочтительнее предположение, что формирующийся этнос первоначально должен быть представлен одной, а не несколькими археологическими культурами. Не исключены, однако, и случаи интеграции различных этнокультурных элементов в одну, более крупную культурно-историческую общность, что наблюдалось в мезолите.

Большие возможности в решении этногенетических проблем связаны с антропологической наукой. По ряду специфических антропологических признаков, присущих определенным народам как в настоящем, так и в прошлом, можно наметить ареалы древних популяций, генетическую линию развития, обнаружить смешение различных этнических групп. Привлечение антропологического материала стало особенно возможным в решении этногенетических вопросов в последнее время в результате больших успехов, достигнутых в методологии и методике антропологических исследований. Имеется уже удачный опыт сопоставлений антропологического типа, историко-этнографической области, этнической и языковой групп. Прослежена связь между антропологическими типами и этническими границами.

Отмечается, что с точки зрения этногенеза антропологический материал как исторический источник представляет особый интерес и надежность при изучении ранних эпох истории человечества, так как большинство антропологических особенностей изменяется во времени медленно, но стабильно. В отличие от них язык и культурные признаки меняются быстрее. Отсюда и возникающее на определенном этапе несовпадение антропологических и культурно-языковых явлений. Но антропология очень четко фиксирует появление новых антропологических типов, связанных с миграцией нового населения, что очень важно в свете проблемы расселения индоевропейцев и смешения их с местным населением. Антропология может дать свой независимый материал, указывающий на источник такого расселения. Современные методы антропологических исследований позволяют выделить геногеографические зоны, установить степень генетической близости различных популяций и наметить пути распространения носителей генотипа. Все это позволяет предвидеть большое будущее антропологической науки в решении этногенетических проблем.

Рассмотренные нами вопросы по теории этногенеза и о возможностях различных источников в решении этногенетических проблем и вытекающие отсюда выводы, несомненно, должны учитываться и быть использованы в раскрытии заявленной темы о происхождении и расселении славян, особенно при поисках их прародины и установления времени возникновения славянского этноса. Именно теория открывает возможности для нового подхода к решению поставленных задач.