Славяне: происхождение и расселение на территории Беларуси

Мы подошли к самому ответственному моменту в изучении славянского этногенеза. Нам предстоит ответить на вопрос: как, когда и где появились славяне? Ни один источник в отдельности не дает на них бесспорного ответа. Совершенно очевидно, что никакой древний автор не мог знать этого. Процесс рождения любого этноса слишком длительный и постепенный. Чтобы наблюдать его, недостаточно жизни даже нескольких поколений. Древние авторы могли только констатировать факт существования того или иного народа, видеть лишь результат длительного этнического процесса.

Опыт этнологических исследований убеждает, что наиболее распространенной, логичной и понятной причиной возникновения новых этносов являются миксационные процессы, смешение двух (чаще всего) или нескольких разных этносов. Такая миксация может привести к сильнейшей трансформации наиболее важных этнических характеристик смешивающихся групп и рождению нового этноса. При этом относительная роль субстрата и суперстрата может колебаться.

Рассмотренная в предыдущей главе история формирования германцев и балтов, народов, наиболее близких славянам не только территориально, но и по генетическим параметрам, дает основание предполагать, что и славянский этногенез протекал по сходному сценарию. Важнейшим и общим генетическим предшественником всех трех народов в их этногенезе стали мигрировавшие в Среднюю Европу северные индоевропейцы. В III тыс. до н. э. они расселились на территории разных и очень отличных от них местных неолитических племен и вступили с ними в активные взаимодействия миксационного характера. Это и привело к постепенному распаду первоначальной северной индоевропейской общности и появлению на ее основе и основе местных племен новых народов, унаследовавших индоевропейскую форму языка. Там, где индоевропейцам предшествовали носители северных европейских культур, возникли германцы. Там, где им предшествовали неолитические племена днепро-донецкой культуры, сформировались балты, позже расселившиеся на больших пространствах, включая почти всю территорию Беларуси.

Простая логика ведет к вполне обоснованному предположению, что оставшаяся третья часть северных индоевропейцев могла или должна была стать той основой, на которой формировались славяне. К такому выводу ведут теоретические рассуждения, подкрепляемые целым рядом фактов. Наша задача в том, чтобы проследить этот процесс на доступном источниковом материале.

Имеются два альтернативных представления относительно судьбы той части северных индоевропейцев, которая не приняла участия ни в формировании балтов, ни в формировании германцев. Эта часть индоевропейцев, ни с кем не смешиваясь и продолжая эволюционное развитие в «чистом виде», образовала некий «центрально-европейский культурный круг», отношение которого к славянскому этногенезу неопределенно, как непонятна и его дальнейшая судьба.

Вторая альтернатива в том, что и оставшаяся часть северных индоевропейцев, не связанная с этногенезом германцев и балтов, тоже смешалась с какой-то группой местного неолитического населения и составила один из компонентов при образовании славянского этноса. Эта миксация, как и в этногенезе германцев и балтов, стала решающей причиной возникновения славян. Впрочем, по поводу появления славян допускались варианты, значительно омолаживающие славян. Необходимо подчеркнуть, что выяснение судьбы третьей части индоевропейцев, заполнявшей ареал между германцами и балтами, крайне важно для понимания славянского этногенеза, хотя бы потому, что именно здесь обнаруживают славян древнейшие письменные источники. В этот регион нас приведут и другие материалы.

4.1. О ВРЕМЕНИ ПОЯВЛЕНИЯ СЛАВЯН

Для того чтобы наши суждения не остались голой теорией, мы должны подвергнуть анализу все доступные источники и выяснить в первую очередь, что говорят они о времени появления славян. Только решив этот вопрос, мы сможем отправиться на поиски первых славянских культур и установить место славянской прародины.

Особую ценность в решении этногенетических проблем, в том числе установления времени начального периода славянского этногенеза, представляют данные языкознания. Датирование процесса формирования славянского языка может осуществляться различными путями: установлением времени начала распада этнолингвистической общности, которая непосредственно предшествовала славянам; анализом общеславянской лексики, позволяющей реконструировать уровень социального и хозяйственного развития праславян, который может быть датирован на основании других источников (например, археологических); анализом языкового материала, свидетельствующего о проникновении в общеславянский язык лингвистических структур из других датированных языков.

Хотя большинство лингвистов, по словам В. В. Седова, склоняется к омолаживанию славян и предлагает датировать формирование славянского языка I тыс. до н. э., в науке проблемы не решаются, к счастью, аргументом арифметического большинства. Нам представляются заслуживающими внимания и доводы тех лингвистов, которые считают возможным отнести возникновение славянского языка к более раннему времени.

Прежде всего, поразительным представляется сходство между славянской и балтской языковыми группами, что говорит об общих чертах и тенденциях их исторического, параллельного и длительного развития после отделения от древнеевропейской диалектной общности. Обе группы выражают архаичный тип в семье индоевропейских языков. Обе они сохранили старый характер склонения. Их очень богатое именное склонение имело почти столько же падежей, сколько и древний индоиранский (арийский). Не нарушали общей структуры слов и происходившие в них фонетические изменения. По мнению А. Мейе, это не только указывает на древность славянской речи, но и объясняет одну из причин сохранения древнего типа предложения в славянских и балтийских языках.

Конечно, по сравнению с реконструируемым общеиндоевропейским языком общеславянский представляет новое лингвистическое явление, и в нем имеется не много таких форм, которые могут быть отождествлены с общеиндоевропейским. Он многое упростил и упорядочил. Некоторые глубокие изменения связаны с влияниями других языков, которые, однако, не смогли нарушить общей структуры славянских слов в такой степени, как, например, в греческом. Сохраняя архаичный тип, славянский язык сформировался в результате длительного употребления. Без какого-либо перерыва он продолжает развитие общеиндоевропейского языка.

Архаизм его типа во многом объясняется, как думают, и тем обстоятельством, что общеславянский язык развивался на периферии индоевропейского ареала, в стороне от оживленных центров Древнего мира, связанных со Средиземноморьем.

В настоящее время получила признание предложенная Ф. П. Филиным периодизация развития общеславянского языка. Для нас важны его хронологические выводы. Из трех выделенных им этапов общеславянского языка самый ранний он датирует временем от начала распада общеиндоевропейского, которое он относит к III тыс. до н. э., и до конца I тыс. до н. э. Этот этап, по его мнению, характеризовался формированием основы общеславянской языковой системы, что привело к возникновению таких отличительных признаков, которые выделяли славянский язык среди других индоевропейских языков.

Не противоречат такому заключению и наблюдения над лексикой славянских языков, отражающей общественную структуру и хозяйственную деятельность носителей общеславянского языка, которая может быть хронологизирована на основании всего того, что известно о социальном развитии и материальной культуре индоевропейских народов по другим источникам. Общеславянский язык, как свидетельствует сравнительное славянское языкознание, формировался тогда, когда его носители жили в условиях родового строя, еще не вступившего в стадию разложения. Так, термин «семья» по-разному обозначается в некоторых славянских языках. Это означает, что в общеславянском языке не было слова для обозначения такой формы организации ближайших родственников. Для носителей общеславянского основной формой организации был род. Значение семьи и ее выделение в качестве основной хозяйственной единицы знаменовало собой распад первобытнообщинных отношений. Из археологических данных известно, что отчетливые признаки выделения локализованной на отдельных поселениях патриархальной семьи в области расселения северных индоевропейцев приходятся в основном на начало раннего железного века, т. е. на первые века I тыс. до н. э. В некоторых же местах выделение такой семьи имело место уже в бронзовом веке. Следовательно, период существования общеславянской общности нужно отодвинуть по крайней мере на несколько столетий в глубь веков от рубежа II и I тыс. до н. э. Учитывая же длительность развития родового строя и крайне медленный характер происходивших в нем изменений, можно с уверенностью говорить о многовековом, может быть исчисляемым и тысячелетиями, существовании у носителей общеславянского языка развитой родовой организации. Более того, общая, развитая и разнообразная славянская терминология, связанная с родовым строем, позволяет говорить, что славяне формировались в условиях образования и развития самой родовой организации и ее институтов. А это предполагает очень длительный срок и отдаленный период.

Некоторые термины, обозначающие понятия и категории родового строя, у славян близки к индоевропейским, но некоторые специфичны и отличаются от аналогичных понятий в других индоевропейских языках. Это наблюдение тоже может служить указанием на раннее выделение славян из индоевропейской общности.

Общеславянский язык имел достаточно выраженный фонд слов для обозначения орудий из камня и кремня. Известно, что основное употребление таких орудий приходится на каменный и бронзовый века. В железном веке они почти повсеместно выходят из употребления.

По названиям орудий земледелия и культурных растений в общеславянском языке можно сделать вывод, что выделение славян из предшествовавшей им общности приходится на время возникновения и развития земледелия. А эта форма хозяйства в ареале североиндоевропейцев фиксируется археологией уже в III тыс. до н. э.

По данным лингвистики, наслоение индоевропейских диалектов на разные неиндоевропейские субстраты привело к расхождению строя индоевропейских диалектов и образованию обособленных языковых групп — отдельных ветвей индоевропейской семьи. Одна из них, как мы уже говорили, получившая название северной группы индоевропейцев, или североиндоевропейцев, дала начало славянам, германцам и балтам. Ее принято локализовать в средней Европе севернее Карпат и частично в лесной зоне Восточной Европы, где эти народы обнаруживает историческое время. Лингвистика считает возможным предполагать, что после расселения североиндоевропейцы могли некоторое время составлять совокупность близких диалектов, позволяющих объединять их в относительно единую этнолингвистическую общность.

В датировании процессов, связанных с формированием славянского языка, особую ценность представляют данные археологии. Так, наиболее вероятно, что с этой общностью и ее непосредственными потомками связаны распространившиеся в этой области «курганные культуры». По ним с большей точностью можно установить время появления здесь североиндоевропейцев и определить протяженность освоенной ими территории. Археологические материалы фиксируют их уже в первой половине III тыс. до н. э., но большая часть полученных радиоуглеродным методом дат относится к середине этого тысячелетия.

В предыдущей главе мы уже рассмотрели ход и направления расселения северной группы индоевропейцев, освоивших в своем продвижении с юга большую территорию в Восточной, средней и северной Европе севернее Карпат, включая бассейны Вислы, Одера и Эльбы.

Однако, проникнув в эту область и начав активно взаимодействовать с местными племенами, северная группа индоевропейцев начинает распадаться на более мелкие этнические подразделения. С последующей судьбой расселившихся здесь индоевропейцев (рис. 12), очевидно, и следует связывать начальную историю славян.

Пожалуй, самым большим препятствием в решении хронологических вопросов славянского этногенеза является различное понимание лингвистами механизма выделения славян из предшествующей общности. Эта проблема нуждается в решении в первую очередь. Спорным оказался вопрос о дальнейшей судьбе североиндоевропейцев: как и когда протекал процесс вычленения из них славян; привел ли распад этой общности сразу же к появлению славян или же между ними и североиндоевропейской общностью какое-то время существовали некие промежуточные этносы? Если такие промежуточные этносы существовали, то из какой из них и когда выделились славяне? Все эти вопросы в той или иной форме ставились в науке и получали различное освещение. Проблема датирования начала славян оказалась завязанной на этих вопросах и стала зависеть от их решения.

В трудах лингвистов высказывается предположение о возможности существования в составе очень древней «совокупности индоевропейских диалектов», таких, которые могли стать основой общеславянского языка. Трудно, однако, допустить, что такие зародышевые формы общеславянского могли сохраниться в условиях расселения индоевропейцев, занявшего длительное время и сопровождавшегося активными этническими взаимодействиями с различными группами местных неиндоевропейских племен. Конечно, в любой большой общности можно предполагать существование диалектов. Например, как уже говорилось, древнеямная культурно-историческая общность, принадлежавшая одним из первых в Восточной Европе индоевропейцам, насчитывала до 5 групп. Вполне допустимо, что они отражали диалектное членение этой части индоевропейцев. Но едва ли возможно сохранение прежних диалектов в условиях миграции и постоянных смешений с новыми этносами. В этой связи нам представляется очень сомнительной картина расселения индоевропейцев, нарисованная американцами Г. Трегером и X. Смитом. По их мнению, расселение индоевропейцев шло из одной области в виде следующих друг за другом миграционных волн, каждая из которых приносила с собой поочередно и в разное время то клинописный хетгский, то индоиранский, то греческий, то итало-кельтский, то германский. Неслучайно их концепция подверглась справедливой критике со стороны самих американских ученых.

Археологические материалы убедительно свидетельствуют о том, что североиндоевропейцы наложились на разные этнокультурные единицы и вскоре начали смешиваться с ними. В таких условиях сохранить эту достаточно относительную общность было невозможно. С позиции лингвистики, как справедливо отмечал Б. Горнунг, гипотеза о длительном существовании «североиндоевропейской» диалектной группы, в которую протобалтийские и протославянские диалекты якобы входили вместе с протогерманскими», не может быть признана обоснованной.

Существование в середине — второй половине III тыс. до н. э. в зоне расселения «курганных племен» нескольких самостоятельных археологических культур может служить археологическим свидетельством происшедшего к этому времени распада «единства» северной группы индоевропейцев и появления уже достаточно сильно дифференцированных, но родственных этнокультурных группировок, сохранивших, однако, сильно выраженную общую основу — наследие общего для них индоевропейского культурного компонента. Этот общий компонент позволяет объединять эти и другие близкие культуры в группу культур шнуровой керамики и боевых топоров.

Именно в миксации и действии субстрата видят основную причину расхождения строя индоевропейских диалектов и образования обособленных языковых групп или отдельных конкретных индоевропейских языков многие виднейшие лингвисты и археологи (А. Мейе, 3. Фейст, Ю. Покорный, В. Пизани, Б. Горнунг, В. Седов и др.).

Камнем преткновения, однако, на многие годы стала проблема сущности этносов, первоначально выделившихся из североиндоевропейской общности: привела ли дифференциация к появлению славян уже на том этапе или же славяне выделились позже на базе какого-то промежуточного этноса. В первом случае начало славян можно вести со времени прихода в среднюю Европу североиндоевропейцев и начавшейся их дифференциации, в другом — со времени распада промежуточной группировки, что предполагает более позднее появление славян. Мы уже говорили о тупиковой концепции существования балто-славян, которая на многие годы повела исследователей по неправильному пути решения славянского этногенеза. Ошибочность этой концепции мы показали в предыдущей главе.

В научной литературе, однако, высказана также идея о возможности выделения славян из балтского этноса, что также предполагает более молодой возраст славян по сравнении с баллами и германцами.

Идею позднего вычленения славян из балтов можно считать относительно новой. Она получила как лингвистическое, так и археологическое обоснование в работах ряда авторитетных исследователей. Основные лингвистические доводы этой гипотезы, сформулированные И. В. Ивановым и В. И. Топоровым, вытекают из следующих наблюдений. В семье индоевропейских языков славянский ближе всего стоит к балтскому. Вместе с тем балтская языковая область при своей территориальной ограниченности характеризуется большой диалектной дробностью, в то время как славянская, занимая значительно больший ареал, отличается заметной монолитностью. При реконструкции балтские диалекты оказываются более древними, чем славянские. Отсюда делается вывод не только о более позднем появлении славян по сравнению с баллами, но и о вычленении их языка из периферийных диалектов балтского.

Нетрудно заметить, что сторонники этой гипотезы исходят из предположения, что как теперь, так и в далеком прошлом, территория славян превосходила территорию балтов, что должно было влиять на формирование диалектной дифференциации или даже определять ее. Но такое представление о древних ареалах славян и балтов априорное и, по существу, неверное. Прежде чем выставлять такой тезис, следовало бы доказать, что территория праславян действительно превосходила (и, вероятно, намного) территорию балтов. Данные топонимики, однако, свидетельствуют о том, что территория расселения древних балтов намного превосходила их нынешнюю. Как уже отмечалось, доказано, что балты утратили 5/6 своей начальной территории.

Различия в степени диалектной структуры в балтском и славянском языках можно легко объяснить разным временем выхода их носителей за пределы своей прародины и последующим расселением на больших пространствах. Если балты начали свою миграцию еще в начале II тыс. до н. э., то славяне могли пребывать в пределах своей прародины значительно дольше, чем балты. Этот факт мог бы объяснить меньшую по сравнению с балтами диалектную расчлененность их языка и не порождать иллюзии, что он моложе балтского. Заметим, что гипотеза позднего выделения славян из периферийной группы балтов встретила резкое возражение и со стороны О. Н. Трубачева, признанного специалиста в области славянского и балтского языкознания.

Пример балтов, как и германцев, показывает, что распад северной группы индоевропейцев сопровождался выделением не каких-то никому не известных промежуточных этнических группировок, а современных исторических народов, точнее — их корневых этносов. Следовательно, если не было никаких предшествовавших славянам промежуточных групп, то их этногенез нужно начинать со времени прихода северных индоевропейцев в европейскую область севернее Карпат и начала их распада. Так это было с этногенезом балтов и германцев, так это должно было обстоять с этногенезом славян. Выше было показано, что распад северной группы индоевропейцев и формирование германцев и балтов приходится на середину III тыс. до н. э. К этому времени правомерно относить и выделение из той же группы североиндоевропейцев и славян. Нет никаких аргументов для предположения, что балты и германцы могли вычлениться из североиндоевропейской общности раньше славян и что на остальной территории расселившихся северных индоевропейцев их единство не было нарушено и там по-прежнему продолжала существовать неопределенная «совокупность носителей общих близких диалектов». Такое гипотетическое допущение было бы возможно только при условии, что этногенетический процесс за пределами балтской и германской областей протекал иначе, и древнеиндоевропейские племена и их языки не подвергались воздействию со стороны местных субстратов. Но такого не было. И на соседних с древними балтами территориях, куда расселились северные индоевропейцы и где позже историческое время застает славян и германцев, имели место аналогичные процессы энергичного этнического смешения пришельцев с местными племенами. Важно подчеркнуть, что местное население здесь не было этнически однородным и северные индоевропейцы оказались под воздействием разных субстратов. Это не могло пройти для них бесследно. Сохранить прежнее состояние было невозможно, и мы вскоре увидим появление в европейском ареале к северу от Карпат родственных и синхронных балтам археологических культур. Так, в междуречье Эльбы и Вислы миксация пришлых индоевропейцев с местными неолитическими племенами культуры воронковидных кубков привела к появлению культуры шаровидных амфор.

Таким образом, завершение миграции северной группы древних индоевропейцев в среднеевропейской зоне к северу от Карпат может рассматриваться как начало этногенеза славян. Оно приходится на время второй половины III тыс. до н. э. и совпадает со временем формирования и функционирования в отмеченной и соседней на востоке областях трех родственных археологических культур: культуры шаровидных амфор, северогерманской с погребениями в каменных ящиках и среднеднепровской.

Предлагаемые даты формирования славян соответствуют данным лингвистики о глубокой древности славянского этноса.

4.2. О МЕСТЕ СЛАВЯНСКОЙ ПРАРОДИНЫ

В поисках местонахождения прародины славян долгое время важнейшим источником для исследователей, помимо свидетельств античных авторов, была «Повесть временных лет». Русский летописец первым нарисовал картину возникновения и расселения славян и его различных группировок на территории Восточной Европы. В своем желании ответить на вопрос, откуда пришли славяне на Русь, он предложил законченную концепцию происхождения и расселения славян, положив в основу библейский рассказ о Вавилонском столпотворении и разделении народов на 72 языка. Для него было очевидно, что истоки и первоначальная родина славян, как и многих других народов, находились далеко от Руси. Именно с этого события он начинает историю славян. Для летописца славяне такой же древний народ, как и другие упомянутые Библией народы. В его представлении славяне под именем норцев переселились из Месопотамии на Дунай в Паннонию, где теперь «угорская земля и болгарская». Здесь они пребывали длительное время, пока под давлением «волохов» не вынуждены были начать новое расселение, в результате которого часть их оказалась и в Восточной Европе. Летописец не только наметил ход славянского расселения, но и обрисовал основные этапы этногенеза славян. По летописцу, все славяне происходят из одного корня, и на начальном этапе представляли один народ с единым славянским языком.

Из своей второй, дунайской, родины славяне позже разошлись по земле и «прозвались именами своими, где кто сел на каком месте». Русская летопись положила начало концепции дунайской прародины славян, которую разделяли многие известные историки.

Делались попытки определять место славянской прародины или, во всяком случае, место их древнейшего пребывания на основании анализа первых известий о различных народах, которые содержатся в трудах античных авторов. Так, очень привлекательной оказалась идея о возможно славянском характере Геродотовых невров.

Наиболее солидные усилия в поисках славянской прародины были осуществлены лингвистами, использовавшими различные методы, включавшими анализ зооботанической лексики, топонимического материала, данных о языковых контактах и др.

Основываясь главным образом на материалах лингвистики, исследователи разработали два основных варианта нахождения прародины славян. Одни отдавали предпочтение восточной локализации прародины, другие — более западной.

В основе первой версии — более восточной (ее называли днепровской) локализации прародины славян лежал так называемый «буковый фактор». Утверждалось, что название дерева «бук» было заимствовано славянами у германцев. Из этого делался вывод, что славяне жили за пределами зоны произрастания этого дерева. Восточной границей зоны бука считали линию Кенигсберг (Калининград) — Кременчуг — Одесса.

Следовательно, и славянская прародина должна была находиться к востоку от этой линии.

Этот аргумент как решающий до сих пор широко используется сторонниками восточной локализации славянской области. Так, М. И. Артамонов в одной из своих работ, посвященных расселению восточных славян, ссылается на этот тезис как аксиому, не требующую доказательств.

Между тем известно и другое. Граница распространения бука, как и вообще характер растительности, зависит от особенностей климатических периодов. А поскольку в послеледниковое время сменилось несколько климатических периодов и они сильно отличались друг от друга, то менялись соответственно и растительные зоны. Установлено, что 2500 лет назад восточная граница бука проходила в районе Эльбы, а в неолите (V—III тыс. до н. э.) она располагалась еще западнее.

Следовательно, если и привлекать буковый аргумент в поисках славянской прародины, то нужно ориентироваться не на современную границу его распространения, а на ту, которая была во время формирования славянского этноса. Иными словами, нужно точно определить время возможного заимствования славянами этого названия.

Однако и сама идея о заимствовании в славянских языках термина «бук» из германского и среди специалистов принимается далеко не всеми. По мнению польского филолога Брюкнера, первым всеобщим названием бука было «grabb», «grabzb».

Если предположить, что и у славян какое-то время это дерево было известно под таким именем, то «буковый аргумент» как индикатор западной границы славянской прародины отпадает сам собой. Можно говорить лишь о характере славяно-германских языковых взаимодействий и объяснить, почему славяне отказались от своего прежнего названия этого дерева.

Второй лингвистический аргумент в пользу восточной локализации славянской прародины лингвистически обосновывался, в частности, Ф. П. Филиным. По его мнению, в общеславянском языке отсутствовали слова, которые характерны для жителей приморских областей. В языке ранних славян не было названий морских животных, рыб и растений. Не было, как он думал, и слова, специально обозначавшего море. Хотя его предположения о появлении в славянском термина «море» не представляются убедительными, общий вывод исследователя о месте славянской прародины достаточно категоричен: она, по его мнению, «по крайней мере, в последние столетия их истории», находилась в стороне от морей. Пояснение о времени, к которому относится его вывод, крайне существенно. Сам Ф. П. Филин вынужден был признать, что ничего позитивного на вопрос, где находилась прародина славян в первой половине I тыс. до н. э. и раньше, он предложить не может. К сожалению, некоторые исследователи, взявшие на вооружение тезис Филина о локализации славянской прародины вдали от морей, почему-то оставляют без внимания это пояснение.

Вопрос о морской терминологии, вероятно, нуждается в дальнейшей проработке. В свое время ошибочно отрицалось существование в общеславянском и терминологии, связанной с горным ландшафтом. Следует также учитывать возможность расхождения семантики слов в родственных языках, примеры чему имеются и в славянских языках. Древнеевропейские мигранты были преимущественно скотоводами. Приморский образ жизни, морской промысел, хотя, возможно, и имели для них какое-то значение, но, вероятнее всего, только для тех групп, которые оказались на побережье или вблизи от него. Не исключено, что у них сформировалась соответствующая терминология на базе субстратных языков, которая не получила всеобщего распространения, что вполне естественно для условий первобытного общества с его натуральным хозяйством и слабым развитием межплеменных связей. Можно также предположить, что, будучи в последующее время оттесненным от побережья, славяне могли многое утратить из древней морской терминологии, а позже воспринять ее вторично из других языков.

Противоречат выводу о восточной локализации славянской прародины и данные о языковых контактах, о чем уже частично говорилось.

Нельзя не учитывать того обстоятельства, что поиски прародины славян на территории Восточной Европы в значительной степени были инициированы как «патриотическими соображениями», так и глубоко укоренившейся в сознании многих исследователей априорной идеей о позднем приходе славян в Центральную Европу в период Великого переселения народов, хотя никаких прямых исторических свидетельств на этот счет не существует. Эта идея активно муссировалась немецкой историографией. Это заблуждение не миновало и крупных славистов.

Известно, что топонимика Германии вплоть до Эльбы насыщена славянскими гидронимами. Большинство германских историков утверждали, что славяне вышли к Эльбе в процессе своего расселения с востока после того, как оттуда ушли германские племена. Традиционная немецкая школа датировала этот приход очень поздним временем, чуть ли не VIII в. н. э.

Мнение о позднем приходе с востока славян в Центральную Европу разделял и выдающийся чешский славист Л. Нидерле. Однако он несколько «старит» это событие и относит его к первым векам нашей эры и, противореча самому себе, не исключает более ранней даты. Так, признавая важность букового фактора для определения места славянской прародины, Л. Нидерле тем не менее полагал, что уже до нашей эры неразделенные славяне (периода своего единства) могли на западе достигать Вислы, и в этом явно просматривается его непоследовательность, не исключает возможности расселения их в конце II тыс. до н. э. до самой Эльбы. Все зависит, как он думал, от того, удастся ли археологам доказать славянскую принадлежность «полей погребений» лужицко-силезского типа.

В поисках славянской прародины Л. Нидерле обращается к гидронимическому материалу, пытаясь выделить в Европе область со славянской гидронимической номенклатурой. При этом он справедливо замечает, что материалы эти не бесспорны и сложность в их использовании состоит, в частности, в том, что филологи по-разному интерпретируют одни и те же гидронимы. Уважение к авторитету крупных специалистов-лингвистов не позволило ему принять сторону кого-нибудь из них.

Приводимые Л. Нидерле наблюдения над гидронимикой нуждаются в серьезных коррективах с позиций современных представлений лингвистической науки. Недостатком гидронимического анализа у него следует признать отсутствие аргументированных данных о времени возникновения славянской гидронимики в Европе. Исходя из своей концепции о сравнительно позднем появлении славян в Центральной Европе, Нидерле считал славянскую топонимическую номенклатуру здесь более поздней, чем германскую, в чем он ошибался.

Очень уязвимым местом в этнологических построениях сторонников более восточной локализации славянской прародины является тезис о том, что славяне расселились между Вислой и Эльбой после ухода отсюда германских племен. Концепция об уходе целого большого народа из обширной и давно окультуренной территории в период, когда основу экономической жизни племен составляли развитые земледелие и скотоводство, представляется не просто нелогичной, но и порочной в своей основе. Это не значит, что история не знает больших миграций. Они ей хорошо известны, а в неолите и бронзовом веках Европы и Азии они составили одну из характерных черт эпохи. Но те миграции, о которых мы уже говорили, были вызваны развитием скотоводческой формы хозяйства и связанными с ней ростом поголовья скота и сильно возросшим народонаселением. Они проявляли себя или в постепенном расширении территории скотоводческих племен, или в миграциях под давлением извне со стороны других скотоводческих племен. Такие процессы особенно значительны в степной зоне, предрасполагавшей к подвижному образу жизни, чего нельзя сказать о средней Европе с ее лесами и древней традицией производящих хозяйств, ставших господствующими уже в конце неолита. Даже приток в этот регион нового населения, прослеживаемый по археологическим данным, не приводил к полному вытеснению старого, напоминая порой этнические и культурные инъекции, сопровождавшиеся смешением нового и старого населения.

Бездоказательным и противоречащим данным археологии является утверждение об уходе из этого региона германцев в процессе их борьбы с Римом. Принятый наукой тезис Великого переселения народов больше применим к периоду расселения индоевропейских народов, имевшего место задолго до германо-славянской борьбы с Римской империей и совершенно другие причины, заложенные в самой сущности развивающегося скотоводческого хозяйства. Понятие «Великое переселение народов» может быть с известными оговорками применимо к историческим судьбам отдельных племен или их союзов в железном веке, но не большого народа в целом и нуждается в фактологическом обосновании по отношению к конкретным событиям и племенам.

Что касается смены населения в Центральной Европе в результате имевших место в железном веке отдельных миграций, а главное, кто кого здесь сменил, то уместно будет привести некоторые данные по топонимике этого региона. На востоке Германии (в Саксонии, например) 60—70% топонимов связано со славянским языком и только 30—40% — с германским. В микротопонимии же (названия мелких объектов: ручьев, рощ, полей, лугов, оврагов, дорог, мостов, колодцев, частей населенных пунктов и т. д.) имеется абсолютное преобладание немецких названий — соответственно 7—8% и 93—94%.

Поскольку микротопонимы моложе собственно топонимов, то приведенное соотношение славянских и немецких топонимов и микротопонимов свидетельствует лишь об одном, что славянские топонимы в этом регионе предшествуют немецким. Более крупные объекты удержали более ранние славянские названия. Следовательно, утверждение немецкой историографии, повторенное и Л. Нидерле, что славяне заняли земли, лежащие к востоку от Эльбы, только после ухода оттуда немцев, опровергаются данными одной топонимики. Все представляется наоборот. Германцы пришли на земли, на которых прежде проживали славяне.

Думается, что не последнюю роль в этногенетических построениях немецких ученых сыграли пангерманские настроения, неприязнь ко всему славянскому. Еще более неприемлемой для ряда германских историков была мысль об автохтонности славян в центральноевропейском регионе. Поэтому относительно позднее освоение этой территории немцами рассматривалось ими как возвращение германского народа на свои «исконные» земли, временно захваченные славянами.

В связи с проблемой славянской прародины представляет интерес происхождение в славянском языке этнонима «немец» («немьць»). Традиционно и как установленный факт это название сопоставлялось со славянским словом «немь» (немой), которое, в свою очередь, аналогизировалось с понятием «чужестранец», который говорил на непонятном славянину языке, а точнее, не владеющего славянской речью, т. е. представлявшегося ему «немым». Эту же версию приводит в своей книге и Л. Нидерле. Не ясно, однако, почему «немыми» чужестранцами славянам представлялись только германцы и исключались из этой категории их северные, восточные и южные соседи — балты, кельты, фракийцы, иллирийцы, язык которых им был столь же чужд и непонятен, как и язык западного германского соседа.

Высказанное некоторыми исследователями мнение, что термин «немец» мог возникнуть по имени одного германского племени «неметы», обитавшего на Рейне и известного из римских источников, не получило признания только на том основании, что Рейн представлялся областью, слишком удаленной от предполагавшейся славянской прародины. Априори считалась недопустимой мысль о возможности контактирования славян с германцами столь далеко на западе.

Не касаясь этимологии этого названия одного из германских племен, не трудно заметить несомненную близость терминов «немет» и «немец». И если представляется очевидным расселение в прошлом славян на Эльбе, то не так уж и неприемлемым является предположение о возможных контактах славян с «немтами» где-то в междуречье Рейна и Эльбы. Именем этого германского племени славяне стали называть всех германцев. Если это так, то мы получаем еще один аргумент в поисках места славяногерманских контактов по крайней мере на рубеже нашей эры и для определения западной границы расселения славян в Европе. Отметим, что до XII в. до н. э. к востоку от Эльбы были распространены памятники лужицко-силезского типа, связь которых с древними германцами наукой отрицается (см.: Нидерле Л., 1956. С. 95).

Однако в северные области Европы германское проникновение во II тыс. до н. э. стало постоянным и хорошо прослеживается по археологическим данным (ясторфская культура). Возможно, имело место вторжение отдельных германских племен и в среднюю Германию. Во всяком случае, по мнению Нидерле, в начале нашей эры, когда известия о германцах дошли до Рима, «германцы уже занимали всю Германию, и этим объясняется, почему в римских и греческих источниках вся страна именуется Германией и в качестве ее обитателей называются только германцы, хотя a priori можно утверждать, что под наименованием германцев скрывались и значительные остатки более древних обитателей этих земель».

Нам представляется, что Л. Нидерле слишком преувеличивает степень знакомства греков и римлян с глубинными районами средней Европы. Но мысль о том, что под обобщающим именем германцев могли скрываться и более древние обитатели этой территории, каковыми были славяне, безусловно, заслуживает внимания. В связи с этим следует привести мнение Л. Нидерле, что понятие «Германия» возникло как понятие географическое и поэтому «неизвестно, всегда ли эпитет «германский» означал этническую принадлежность к германским племенам».

Отсюда можно также допустить, что в связи с имевшими место вторжениями на славянскую землю германских племен отдельные местности характеризовались этнической чересполосицей. Пересказывая сообщения античных авторов (Тацита, Страбона, Птолемея) о перемещениях различных германских, а также других племен, этническая принадлежность которых не ясна, в пределах средней и частично на востоке Европы, главным образом в южном направлении — к Дунаю и Черному морю (имели место передвижения и в западном направлении — 12), Л. Нидерле приходит к сомнительному выводу, вовсе не вытекающему из материала. «С полной уверенностью, — пишет он, — можно предполагать, что Восточная Германия во II и в III вв. быстро опустела и что в IV и V вв. в ней уже не было вышеупомянутых германских племен, за исключением незначительных их остатков».

Этим, по Нидерле, была открыта возможность для славянского вторжения в среднюю Европу.

Но этнического вакуума здесь не было. И проход германских племен вовсе не означал, что эта территория опустела. Местное население, не попавшее в поле зрения античных авторов, могло остаться на своих коренных землях. Кроме того, среди перечисленных «германских» племен могли быть и славяне.

Немало усилий для обоснования гипотезы восточной (днепровской) локализации прародины славян приложили археологи. Чаще всего, игнорируя выводы лингвистики, они пытались доказывать славянский характер археологических культур этого региона, начиная от трипольской энеолитической культуры (В. В. Хвойка) до зарубинецкой, киевской, Пеньковской и более северных культур: колочинской, банцеровской и даже дьяковской Верхнего Поволжья.

По нашему глубокому убеждению, без согласования проблемы этнической атрибутации носителей археологических культур, особенно начального периода, с данными лингвистики разговор об этносе часто носит гадательный характер и порой вообще лишен смысла. Даже ретроспективный метод не может дать ответа на вопрос о славянстве археологических культур начального периода славянского этногенеза.

По поводу некоторых культур мы уже высказывались. О других мы еще поговорим. Напомним только этническую ситуацию в Восточной Европе, как она вырисовывается по данным лингвистики.

Уже в бронзовом веке в Восточной Европе оформились три этнические области: севернее Западной Двины продолжали обитать уже оформившиеся к этому времени древние финно-угры; к югу от них до района современного Киева шла обширная зона с расселившимися в ней баллами, о чем убедительно показано в превосходных работах В. Н. Топорова и О. Н. Трубачева; южнее, включая степи, следует лингвистическая зона с древнеиранской топонимикой. В пределах этих зон славяне не могли сформироваться. Их пребывание здесь ничем не доказывается. Поэтому расположенные на этой территории археологические культуры, пока не будет доказан приход сюда какой-то из них из славянской прародины, не могут считаться славянскими.

Очевидно, что славянскую прародину нужно искать в других местах. При этом должна быть решительно исключена мысль о возможности нахождения ее восточнее рассмотренной территории, и всякие рассуждения о приходе славян в Европу из Азии или Закавказья, о чем можно было прочитать в некоторых старых работах, не имеют оснований.

Несмотря на неудачу в определении начальной территории формирования славян, мы тем не менее смогли значительно сузить поле наших поисков и, несомненно, облегчили решение основной задачи.

Нам остается рассмотреть другую группу источников, которые ведут нас в среднюю Европу, туда, где зафиксировали славян самые ранние известия о них труды античных авторов.

Теперь, после того как определен хронологический рубеж, с которого следует начинать историю праславян, мы можем наметить тот ареал, в пределах которого протекал процесс формирования славян, их прародину.

Задача установления славянской прародины есть одновременно и задача определения той археологической культуры, которую можно было бы связать с формирующимися или со сформировавшимися славянами.

Вероятнее всего, это была одна культура. В пользу такого предположения свидетельствует общее теоретическое положение о том, что первоначальная прародина этноса не должна быть слишком большой. В противном случае пространственный фактор в тех условиях не способствовал бы культурно-этничесской интеграции, а, наоборот, содействовал бы разьединению.

Но прежде чем обосновать связь формирующихся славян с носителями какой-то конкретной археологической культуры, необходимо еще раз коснуться проблемы наиболее вероятного типа этногенетического процесса, приведшего к образованию славян. Это облегчит поиск и самой культуры.

Формирование славян, балтов и германцев было обусловлено активным взаимодействием пришлых индоевропейцев с разными местными неолитическими племенами в центре и на востоке Европы, каждое из которых имело свою локализацию и свой, отличный от других, тип археологической культуры. Это была миксация, приведшая к сильной этнокультурной трансформации всех смешивавшихся этнических групп.

На место, где совершался процесс «рождения» славян, указывают различные, но прежде всего лингвистические и археологические источники. Мы уже говорили об ареале, в котором расселилась группа северных индоевропейцев (древнеевропейцев). В этом ареале и следует искать область славянской прародины. Этот ареал стал также местом формирования балтов и германцев. Если из него исключить те регионы, которые стали прародиной балтов и германцев, то проблема поисков славянской прародины значительно облегчается: оставшуюся часть территории расселения северной группы индоевропейцев логично было бы соотнести со славянской прародиной. Так, если этногенез балтов протекал в Среднем Поднепровье, где сложилась одноименная культура, а прародину германцев современная наука помещает на Ютландском полуострове и смежных областях на севере Германии, а также в южной части Скандинавии, то, исключив эти регионы, вполне правомерно было бы поместить славянскую прародину на оставшейся части североиндоевропейского ареала в средней Европе.

Параллельно необходимо определить носителей местной культуры, смешение с которыми привело к возникновению славян. При этом совсем необязательно, чтобы ареалы древнеевропейского расселения и местных группировок полностью совпадали. Однако искать прародину славян следует только в той области, где были представлены оба этнокультурных компонента: местный и пришлый. Эта область, где проходило их смешение, и должна очертить территорию славянской прародины.

В поисках славянской прародины и их первой археологической культуры мы должны опираться на законы этногенеза и теоретические заключения об этнических процессах, приведших к их появлению. При этом очень важной представляется точность в их датировании.

Рассмотренные выше разнохарактерные материалы свидетельствуют о том, что славяне, как и балты и германцы, сформировались в результате воздействия на северных индоевропейцев этнического субстрата в процессе их миксации с местным неолитическим населением. Миксация привела к глубокой трансформации обоих компонентов, из которых формировались славяне.

Лингвистические данные свидетельствуют о том, что разделение северной группы индоевропейцев началось вскоре после их расселения в Европе.

Но механизм разделения пришлых индоевропейцев и образования указанных народов объяснялся по-разному. Между тем изучение проблемы происхождения и ранней истории славян во многом зависит от того, какая лингвистическая схема образования славян будет принята.

Лингвисты предлагают несколько гипотез, которые можно свести к трем основным схемам. Одни считали, что северные индоевропейцы сразу же распались на три основные группы — германцев, славян и баллов. И, следовательно, начало формирования этих народов может быть отнесено ко времени, когда эта часть индоевропейцев расселилась в Европе и начала смешиваться с местными племенами. Поскольку расселение в Европе северной группы индоевропейцев археологи относят приблизительно к середине III тыс. до н. э., то в соответствии с такой схемой развития этногенетических процессов германцы, славяне и балты возникают в одно время (III тыс. до н. э.) и в результате сходных этнообразующих процессов. В пользу такого представления свидетельствуют многие лингвистические данные, и эта гипотеза имеет сторонников среди выдающихся языковедов.

Другие предполагали, что северная группа индоевропейцев сначала разделилась на две части — на германцев и некую лингвистическую общность, которая позже в результате вторичного деления дала баллов и славян. Эту промежуточную общность назвали балто-славянской. Согласно этой схеме славяне, как и балты, являются более молодыми народами, чем германцы, и их начало уже связано с распадом балтославянской общности. Поэтому и археологические памятники первых славян следует искать в более поздних древностях.

Основным аргументом такого представления послужили наблюдения над степенью близости между собой германских, славянских и балтских языков. Многие сходились на том, что балтские и славянские языки по некоторым лингвистическим показателям стоят ближе друг к другу, чем к германским. Это обстоятельство объяснялось происхождением славянского и балтского языков от общего «балто-славянского» корня. Такая идея была очень популярна и даже господствовала в лингвистической и соответственно археологической науке до середины 50-х гг. XX в.

Все это уводит нас к концу неолита — началу бронзового века, и у нас нет достаточных оснований омолаживать славян при сравнении их с балтами и германцами, поскольку невозможно было бы в таком случае объяснить, почему при равных условиях смешения древних индоевропейцев с местными племенами, что просматривается во всех областях, куда проникли северные индоевропейцы, формируются балты и германцы, а славянский этногенез неизвестно по каким причинам задержался.

Именно поэтому наиболее предпочтительной, логичной и не имеющей серьезных контраргументов представляется схема, по которой распад северной группы индоевропейцев сопровождался одновременным формированием в разных местах и на разных этнических субстратах германцев, балтов и славян. Где же проходил процесс рождения славянского этноса, где была прародина славян?

Данные о языковых контактах ранних славян с другими народами позволяют прийти к таким общим заключениям о месте древней славянской прародины.

Длительность и интенсивность лингвистических контактов славян с балтами, сходство их языковых структур и параллельность в развитии с несомненностью указывают на территориальное соседство этих двух народов. Оно имело место в условиях индоевропейской периферии в стороне от основных культурных центров Древнего мира.

Однако славяне не могли быть ни северными, ни восточными соседями балтов, ибо, в отличие от последних, ранние славяне, как свидетельствует лингвистика, не контактировали с древними финно-угорскими племенами. Материалы сравнительного языкознания говорят о том, что славяне вступили с ними в контакт поздно. В финно-угорских языках не обнаруживается лексических заимствований из общеславянского. С другой стороны, и в славянских языках отсутствуют старофинские заимствования. Следовательно, славяне вступили в контакт с финно-уграми уже после того как произошел распад общеславянского, т. е. позже середины I тыс. н. э. Праславяне и их родина были отделены от финно-угорского ареала балтским заслоном.

Обнаружение очень древних балто-иранских языковых контактов ставит под сомнение возможность помещать праславян к югу от балтского ареала.

Отмечаются также языковые контакты балтов с фракийцами, которые были возможны на юго-западных границах балтов.

Если же обратиться к археологической карте второй половины III и II тыс. до н. э., то вполне определенно следует исключить из списка возможных праславян таких южных соседей древних балтов, как племена позднего этапа древнеямной культуры, катакомбной и срубной, типичных степных культур, ибо лингвистика не допускает локализации славянской прародины в степях.

Получается, что единственным местом маргинальных контактов праславян и древних балтов могла быть только западная сторона балтского мира, и славянскую прародину следует искать к западу от балтов.

Очень важными представляются обнаруженные белорусским лингвистом В. В. Мартыновым свидетельства древних славяне-германских языковых контактов, а также другие лингвистические наблюдения. Так, сравнение моделей древнейших состояний балтийских и славянских языков приводит к выводу о локализации праславянской этнической группы к западу от стыка западно-славянских диалектов с прусским.

Наличие древних славяно-германских лингвистических контактов указывает на то, что праславяне соседствовали и с древними германцами, занимавшими Ютландский полуостров и юг Скандинавии.

Если окажется правильной гипотеза об аккомодирующем характере праславянского языка, то так называемое «дзеканье-цеканье» следует относить к общеславянскому периоду. А поскольку «дзеканье-цеканье» характерно для лехитской, лужицкой и белорусской групп говоров, можно считать, что эти говоры ближе других расположены к территории славянской прародины.

Южными соседями праславян, судя по лингвистическим данным, были фракийцы и иллирийцы. Свидетельства древних контактов носителей славянских и иллирийских диалектов фиксируются, в частности, в славянской и иллирийской гончарной терминологии, которая имеет явные черты сходства.

Таким образом, данные о древних языковых контактах праславян с другими народами указывают на место славянской прародины в среднеевропейском ареале. Об этом же свидетельствует и анализ общеславянской географической и зооботанической лексики, отражающей среду обитания славян периода их языкового единства. Эта среда реконструируется как лесная полоса со смешанной растительностью умеренной климатической зоны, богатая озерами и болотами.

Славянское языкознание решительно исключает возможность пребывания начальных славян в степной зоне, поскольку в общеславянском языке отсутствует зооботаническая лексика, связанная со степью, типичным растительным и животным миром этой зоны.

Добавим к этому, что древним славянам периода их единства, по заключению лингвистов, была известна рыба угорь, которая водится в реках, впадающих в Балтийское море. Это существенно уточняет координаты славянской прародины, которую следует помещать к югу от Балтийского моря, в области рек, впадающих в него.

К таким же заключениям приводит и анализ гидронимического материала. Здесь следует заметить, что территория Беларуси к северу от Припяти не имеет архаичной славянской гидронимики, что позволяет говорить о более позднем заселении этой области славянами и исключить ее из праславянского ареала. Что касается Среднего Поднепровья, то здесь имеются, несомненно, древние речные названия, восходящие к праславянскому языку. Однако этот факт еще не дает оснований включать этот регион в славянскую прародину, поскольку такая гидронимическая ситуация могла сложиться в результате последующей миграции сюда ранних славян из начальной области их формирования.

Исследователи гидронимики давно заметили, что имеет место повторяемость речных названий в бассейнах Вислы, Припяти и Днепра. Причем гидронимы бассейна Днепра повторяют висланские, но в уменьшительной форме. Это дает право рассматривать их как более молодые по отношению к речным названиям бассейна Вислы и как производные от них. Таким образом, славянская топонимика бассейнов Одера и Вислы представляется более древней и более связанной с древнейшей областью обитания славян, чем топонимика Поднепровья. В свете этих данных Полесье и украинскую Волынь следует рассматривать как область, по которой проходила древнейшая миграция славян с территории их прародины в направлении с запада на восток. Таковы лингвистические факты.

Полностью соответствуют этим наблюдениям и выводам антропологические материалы. Так, по мнению академика В. П. Алексеева, современные краниологические серии восточнославянских народов по важным дифференцирующим признакам стоят ближе к средневековым западным и южным славянам, чем к восточнославянским. Отсюда исследователь делает вывод, что основной антропологический тип в составе восточнославянских народов проникает на территорию Украины, Беларуси и Русской равнины с запада и юго-запада.

4.3. ПЕРВАЯ СЛАВЯНСКАЯ КУЛЬТУРА

Рассмотренные лингвистические и антропологические материалы определенно и убедительно указывают на область, где формировались ранние славяне и где следует искать материальные следы их обитания. С учетом же хронологических показателей о времени их появления и выбранной модели их этнообразования, представляется возможным определить первую археологическую культуру начальных славян.

Известно, что археологические материалы играют все большую роль при изучении славянского этногенеза. Немало археологов полностью уповают на этот источник, игнорируя часто другие источники. Многие концепции славянского этногенеза почти целиком базируются на археологическом материале. Археологические данные особенно широко используются сторонниками восточной (днепровской) локализации славянской прародины. В системе их аргументации долгое время особое место отводилось зарубинецкой культуре железного века. Ее памятники широко распространены на Украине и на юге Беларуси от верховьев Буга на западе до Среднего Поднепровья и низовьев Десны на востоке. Специально проблему этнической атрибутации носителей этой культуры и места зарубинцев в славянском этногенезе мы рассмотрим позже. Пока же заметим, что культура эта слишком далеко отстоит по времени от той поры, когда появились славяне, и уже поэтому она не может рассматриваться в качестве основного археологического аргумента в решении проблемы славянской прародины. Отметим также, что у специалистов не вызывает сомнения тот факт, что в ее формировании заметное участие приняли племена, мигрировавшие из Повисленья. Поэтому зарубинецкий аргумент никак не может опровергнуть тезис о западной локализации славянской прародины.

В свете всего изложенного выше, первоначальную область славян и оставленную ими первую археологическую культуру следует искать не на востоке и не в Азии, а севернее Карпат, в междуречье Эльбы и Вислы, на пространстве между ареалами древних германцев, балтов и фракийцев. Эта идея, как мы показали, имеет хорошее лингвистическое обоснование, и ее принимают многие археологи. Именно здесь искал древнейшие славянские памятники польский археолог Ю. Костшевский. Первой славянской культурой он считал расположенную в этом ареале лужицкую культуру бронзового и раннего железного веков (XIV—V вв. до н. э.). Его идеи имели и имеют много сторонников (Л. Козловский, К. Яжджевский). С первыми славянами пытались связывать и еще более раннюю тшинецкую культуру первой половины II тыс. до н. э., распространенную севернее Карпат (С. Посек, А. Гардавский).

Нам представляется, что эти культуры действительно принадлежали праславянам, но ни лужицкая, ни тшинецкая не были первыми славянскими культурами, поскольку, как мы показали, историю славян следует начинать не с середины II тыс., а раньше — с III тыс. до н. э.

Первая славянская культура, по нашему убеждению, основанному на анализе совокупности приведенных фактов, должна удовлетворять следующим требованиям:

1. Ее ареал должен охватывать междуречье Эльбы и Вислы к северу от Карпат.

2. Она должна располагаться в зоне расселения северной группы индоевропейцев.

3. Время ее существования должно приходиться на середину — вторую половину III тыс. до н. э.

4. Первая славянская культура должна обнаруживать генетическую связь с культурой первых индоевропейских мигрантов в том регионе.

5. Она должна отражать процесс этнического смешения мигрантов-индоевропейцев с местным неолитическим населением Средней Европы.

Всем этим условиям в полной мере отвечает только культура шаровидных амфор (рис. 15).

В качестве самостоятельной культуры она была выделена немецким археологом А. Гетце в 1900 г. Вопрос о ее происхождении, а также этническая интерпретация ее носителей вызвали целую серию различных гипотез и предположений. Великой загадкой европейского неолита назвал ее шведский археолог И. Л. Форссанд. Ее возникновение в течение многих лет казалось археологам «в высшей степени загадочным».

Памятники культуры распространены на большом пространстве Европы, включающем почти полностью бассейны Эльбы, Одера, Вислы, украинскую Волынь, средний Неман и верховья Припяти, а также частично бассейны Днестра, Прута и Серета. Несмотря на большую территорию распространения, происходившие в ней изменения даже в довольно удаленных друг от друга районах имели идентичный характер. Везде распространялись одинаковые формы керамики, представленные шаровидными амфорами, имеющими по две или четыре ручки, с легким орнаментом по шейке и плечику сосуда. Имеются и неорнаментированные амфоры с четырьмя ручками. Были распространены также кубки, вазы с четырьмя ручками, конические кубки, большие сосуды с достаточно выраженными шейками. Орнаментальные мотивы отличаются простотой и представляют обычно ряды горизонтальных полос.

Украшения на сосудах нанесены штампом и типичными для посуды индоевропейцев отпечатками шнура. Встречается также нарезной орнамент.

Изделия из камня представлены одинаковыми типами пластинчатых резцов и каменных топоров, которые, несмотря на внушительные размеры территории культуры, отличаются только разновидностью кремня, из которого они изготовлялись.

В погребальных обрядах заметны вариации. Преобладает обряд захоронения в каменных ящиках, устроенных в грунтовых могилах или под курганами. Только на Эльбе был распространен обряд захоронения в ямах. Костяки чаще вытянуты, но встречаются и скорченные, посыпанные минеральной краской охрой.

Вместе с покойником в могилу клали шаровидные и плоскодонные амфоры, от одного до трех плоских топоров или долот. Почти в каждой могиле обнаруживаются кости домашних животных — главным образом нижние челюсти свиней. Большой интерес представляют ритуальные захоронения крупного рогатого скота, встречающиеся и на территории поселений.

Поселения известны двух типов: долговременные, состоящие из 2-3 построек сложной конструкции, и небольшие сезонные, устраивавшиеся на песчаных дюнах (рис. 17).

По данным антропологических исследований, носители культуры шаровидных амфор принадлежали к долихокранному с некоторой тенденцией к типу мезоцефалии. Они имели высокий рост, удлиненную голову и узкое лицо с узким носом, массивный подбородок. Носители культуры шаровидных амфор относились к тому же антропологическому типу, что и носители ямной культуры южных степных районов на юго-востоке Европы, а также более поздние европейские племена культур шнуровой керамики, составляя вместе с ними один антропологический массив.

Особый интерес для установления этнического характера культуры шаровидных амфор представляют те элементы, которые указывают на рождение нового этноса в ареале славянской прародины и соответствуют времени появления славян. Это прежде всего гибридный характер культуры шаровидных амфор, обязанный интенсивному смешению старого и нового населения. Ее субстратом стала местная неолитическая культура воронковидных кубков, известная здесь еще с середины IV тыс. до н. э. Генетическая связь с ней культуры шаровидных амфор настолько очевидна, что многие археологи рассматривали и еще теперь продолжают рассматривать последнюю в качестве прямой преемницы культуры воронковидных кубков, как результат простой эволюции одной культуры в другую.

Однако эта точка зрения не может быть принята, ибо она не объясняет происхождения тех крайне важных для этнологических заключений элементов в культуре шаровидных амфор, которых не было в предшествующей культуре и которые не могли развиться спонтанно.

Прежде всего, в ней очень сильно выражен индоевропейский тип культуры. Это — встречающиеся курганные погребения, скорченные и посыпанные охрой костяки, шнуровой орнамент в керамике, ритуальные захоронения крупного рогатого скота. Наконец, южный антропологический тип самих носителей культуры. Только на местной основе такие черты развиться не могли. Несомненно, эти элементы были привнесены расселением нового населения. Важно подчеркнуть, что это одно из самых ранних свидетельств миграции сюда нового населения с ярко обозначенной индоевропейской культурой.

Вместе с тем культуру шаровидных амфор нельзя рассматривать как только культуру мигрантов. Она впитала в себя и многие особенности местной неолитической культуры воронковидных кубков: бескурганные грунтовые могилы, вытянутые трупоположения на спине, амфоровидные сосуды с ушками, орнаменты, нанесенные штампом; значительная роль в хозяйстве свиноводства. Все это указывает на гибридный, смешанный характер культуры шаровидных амфор, на участие в ее формировании разных этнических групп.

Важно еще раз подчеркнуть, что это первое надежное свидетельство не только индоевропейской миграции в указанный регион и не только начавшейся миксации мигрантов с местным населением, но уже результат этой миксации, оформление новой культуры, принадлежащей уже смешанному населению. А это одно из важнейших и необходимых условий возникновения нового этноса.

Хронологические рамки культуры шаровидных амфор — середина — вторая половина III тыс. до н. э. — полностью соответствуют тому историческому периоду, в котором протекало рождение славянского этноса.

Начальная территория культуры была намного меньше той, которую она занимала позже в результате последующего расширения своего ареала. Напомним, что малая начальная территория — почти обязательное условие при появлении нового этноса. Это условие было соблюдено в этногенезе славян.

Таким образом, 1) ареал культуры шаровидных амфор, 2) время ее формирования и функционирования, 3) явные признаки смешения в ней разных культур и их носителей, среди которых были как представители местного неолитического населения, так и индоевропейские мигранты, и 4) то обстоятельство, что она выступает как первая гибридная культура этих двух этносов, — все это позволяет предположить, что именно носителей культуры шаровидных амфор следует отождествлять с первыми славянами. Местные неолитические племена культуры воронковидных кубков, очевидно, и стали тем этническим субстратом, который определил в дальнейшем культурное и языковое развитие нового этнического образования в славянском направлении.

В заключение хотелось бы сопоставить нарисованную картину начального периода славянского этногенеза с очень интересными наблюдениями известного шведского лингвиста А. Сенна. Заметим, что он относится к числу решительных противников существования балтославянского языкового единства. По его мнению, славянский, балтский и германский языки образовались из одного общего для них языка и какое-то время развивались изолированно. В соприкосновение балтский и славянский языки вошли в результате продвижения балтов в западном направлении. Правда, общий предок славянского, балтского и германского он называет поздним праславянским, а процесс разделения его датирует периодом 1000—500 гг. до н. э. Если поменять терминологию и вместо позднего праславянского назвать общий языковый предок славянского, балтского и германского североиндоевропейским и отодвинуть процесс формирования этих языков в III тыс. до н. э., то мы обнаружим поразительное совпадение археологических и лингвистических наблюдений о начале славян. В самом деле, мы уже говорили о том, что расселение в III тыс. до н. э. в европейской области севернее Карпат и в Среднем Поднепровье североиндоевропейцев привело после их смешения с носителями трех местных неолитических культур к появлению во второй половине III тыс. до н. э. трех достаточно изолированных культур: среднеднепровской, шаровидных амфор и североевропейской мегалитической. Свяжем с ними соответственно прабалтов, праславян и прагерманцев. На рубеже III и II тыс. до н. э. среднеднепровские и, возможно, какие-то периферийные родственные им племена продвинулись в северном и северо-западном направлениях и вошли на западе в соприкосновение с потомками культуры шаровидных амфор и даже наложились на них в Висло-Неманском междуречье. Частичное смешение их могло привести к появлению западных балтов, которых историческое время застает именно в этом регионе.

Нарисованная археологическая картина совпадает с предложенной А. Сенном лингвистической. Расхождения только в датировании этих процессов. Нам эти даты дают названные археологические культуры. Предполагаемые А. Сенном лингвистические датировки не имеют достаточно убедительных аргументов. Он, впрочем, их и не приводит. Если отвлечься от дат, то все становится на свои места. Начало германцев и балтов, как мы видели выше, тоже стоит близко к этому времени. Ясторфская культура, которая стала распространяться на юге Прибалтики, принадлежала уже сложившимся древним германцам.

Таким образом, и лингвистические, и археологические, и антропологические материалы убедительно свидетельствуют о глубокой древности славян. Нет оснований предполагать, что они формировались не по общим законам этногенеза и совсем не так, как другие родственные им этносы северных индоевропейцев. Их происхождение не было обусловлено какими-то иными причинами и обстоятельствами. Этногенез славян связан с приходом северной группы индоевропейцев в центр Европы и смешением их с одной из местных групп доиндоевропейского населения, синхронно с формированием балтов и германцев. Он начася в середине III тыс. до н. э. и завершился к рубежу III и II тыс. до н. э.

Рассмотрев историю возникновения германцев, балтов и славян, нельзя не заметить, что сомнения некоторых лингвистов в существовании в прошлом некой единой группы северных индоевропейцев не были беспочвенными. Археологические материалы позволяют представить формирование северных индоевропейцев в следующем виде.

По мере продвижения из степей восточной части Европы на север древнеямных племен, составивших суперстрат будущих североиндоевропейских народов, последовательно оформлялись три их группы.

В Среднем Поднепровье в результате глубоких миксационных процессов сформировалась среднеднепровская группа с одноименной археологической культурой, этническим субстратом которой стали племена местной днепро-донецкой неолитической культуры. Этим было положено начало балтам. Несколько позже балты продвинутся в северном направлении и дополнительно освоят большую территорию Верхнего Поднепровья и Верхнего Поволжья.

Другая часть древнеямных племен, продвинувшись в среднюю Европу, смешалась с местными неолитическими племенами воронковидных кубков, в результате чего возникла культура шаровидных амфор, которую можно связать с первыми славянами.

Оставшаяся часть индоевропейцев, генетически связанная с древнеямными племенами, продолжила движение на север и заселила Ютландский полуостров и юг Скандинавии. Здесь она вступила в этническое взаимодействие с местными, в значительной части прафинскими племенами. Результатом миксации стало появление северной курганной культуры, которую можно отождествить с первыми германцами.

Все три группы имели общий начальный индоевропейский компонент, связанный с носителями древнеямной культуры или их ближайших потомков. Во всех трех случаях при этнических смешениях с местными неолитическими племенами победу одерживали пришлые индоевропейцы.

Этот компонент следует рассматривать как общий суперстрат всех трех новых групп, определивший их родство и право быть включенными в особую группу северных индоевропейцев. Местные этнические компоненты следует рассматривать как субстраты, определившие различия между ними. Такое развитие этнообразовательных событий дает основание признать, что северные индоевропейцы никогда не составляли единой общности и с самого начала были представлены тремя родственными народами. Следовательно, будет неправильно говорить, что славяне, германцы и балты появились в результате последующего разделения некогда существовавшей единой общности. Их родство обусловлено общим для всех них суперстратом.