СМЕРШ – 1943

Глава 11

— Вдоль путей! — командовал я, перекрикивая надсадный рев мотора. — Там грунтовка идет параллельно насыпи. Нам нужно догнать «голову» состава!

— Грязь, товарищ старший лейтенант! — орал в ответ сержант Певцов, вцепившись в огромную баранку так, что костяшки пальцев побелели. — Танковая колея! Мы сядем на мосты!

— Это «Студебеккер» или телега⁈ — рыкнул Карась, ударив кулаком по металлической торпеде. — Жми!

Грузовик вылетел с пристанционной площади, с сухим треском снес какой-то гнилой штакетник и с размаху вхреначился колесами в жидкое месиво, которое на картах обозначалось громким словом «дорога».

Тяжелую машину швыряло из стороны в сторону, как шлюпку в шторм. Подбрасывало на ухабах так, что мы с глухим стуком бились головами о жесткую крышу кабины. Зубы лязгали, позвоночник отзывался тупой болью. Но никто не жаловался.

Мотор ревел, на пределе своих сил перемалывая жирный курский чернозем всеми тремя мостами. Грязь летела из-под колес, тяжелыми шлепками падала на лобовое стекло. Дворники метались по стеклу. Но не справлялись. Размазывали жижу в мутные полукружья.

Грузовик пер вперед.

— Давай, родной, давай! — шептал Певцов, яростно выкручивая руль и пытаясь удержать машину в колее.

Парень творил чудеса. Он чувствовал габариты, ловил многотонную махину в заносах, вовремя переключался перед ямами, не давая мотору захлебнуться.

Я смотрел в боковое окно, которое забрызгало грязью. Справа шел поезд.

Длинная зеленая змея с белыми кругами и красными крестами на бортах. Вагоны мелькали один за другим, ритмично постукивая на стыках. Из-за подъема профиля пути и тяжести состава он двигался не так быстро, как мог бы — километров 50 в час. Я чуть-чуть промахнулся в расчётах. Но для нас, на размытой в хлам дороге, где колеса проваливались по ступицу, это была космическая скорость.

— Уходит! — крикнул Карась, глядя на удаляющийся хвост состава. — Он отрывается! Мы не успеем до леса!

— Скоро будет овраг! — сержант кивком головы указал вперед. В свете фар виднелся провал. — Дорога делает крюк, а «железка» идет прямо по мосту! Мы потеряем минуты три! Если не все пять.

— Срезай! — скомандовал Карась. — Давай, родной. Хренач через поле!

— Там же пашня была! Товарищ старший лейтенант, раскисло всё! Завязнем! — взвыл Певцов.

— Жми, говорю! — Карась достал пистолет и с грохотом положил его на панель перед носом водителя. Наверное, для большей мотивации, — Жми, сержант! Нам нельзя его упустить!

Певцов громко выматерился, крутанул руль. «Студебеккер» съехал с дороги, перевалился через кювет и пошел по целине, по мокрой, вязкой земле.

Мотор взвыл басом, обороты упали. Колеса буксовали, разбрасывая во все стороны комья земли. Машина ползла, рычала, дрожала всем корпусом, но ехала. Мы сокращали угол, шли наперерез.

— Быстрее! — орал Карась. «Студебеккер» медленно но верно приближался к голове состава, к черному паровозу, изрыгающему искры и дым. — Нужно поравняться с локомотивом!

Расстояние сокращалось. Пятьдесят метров… Тридцать…

Мы выскочили на параллельный курс. Теперь шли вровень с поездом. Огромные стальные колеса с красными спицами и лязгающими шатунами крутились прямо рядом с нами. Жар чувствовался даже через закрытое окно.

Машинист в будке заметил нас. Он высунулся, что-то крикнул. Его лицо, перемазанное угольной пылью, было перекошено от злости. Он несколько раз махал рукой — мол, убирайтесь, идиоты!

— Стреляйте, товарищ старший лейтенант! В воздух! — крикнул Певцов. — Пусть тормозят!

— Нельзя! — я схватил Карася за руку. — Если случайно ранишь или не дай бог убьешь машиниста — поезд станет неуправляемым! А если котел рванет? Нас всех накроет! И выстрелы может услышать диверсант.

— Тогда что⁈ — Карась напряжённо посмотрел на меня. Он уже понимал, что услышит в ответ.

— Прыгать! Разделимся!

— Ты сдурел, лейтенант⁈ — Карась посмотрел на меня как на буйно помешанного. — Скорость полтинник! Не меньше! Шею свернем!

— Слушай меня! Другого варианта нет! — я орал ему в ухо, перекрывая гул и грохот. — Ты берешь на себя машиниста! Твоя цель — остановить поезд! Любой ценой! А я иду в вагоны!

— Зачем тебе в вагоны⁈ Поезд встанет — найдем гада! — крикнул в ответ Карась.

— Нет! — я покачал головой. — Как только начнется торможение, диверсант поймет, что дело дрянь! Он может запаниковать и рвануть заряд! Надо найти его раньше!

Карась на секунду задумался, потом кивнул. В его глазах загорелся безумный огонек азарта, который я уже видел у этого авантюриста неоднократно.

— Подведи ближе! — скомандовал старлей водителю. Тут же открыл дверь кабины. Ветер, шум и угольная гарь ворвались внутрь. — Вплотную к тендеру!

— Вы разобьетесь! — заорал Певцов.

Мы вообще все орали. Не столько из-за шума, сколько для выплеска адреналина.

— Выполнять! — рявкнул Карась.

Сержант, стиснув зубы, начал сближаться с поездом. Тяжелый грузовик и стальная махина паровоза шли практически борт о борт. Расстояние между ними — метра полтора. Одно неверное движение рулем, одна кочка — и нас затянет под состав. Тогда трындец всем.

Карась вылез из кабины. Встал на подножку, держась за кронштейн зеркала. Потом, с ловкостью циркового акробата, перебрался на капот. Ветер рвал его гимнастерку.

— Держи ровно! — орал я водителю, высунувшись из окна, чтоб видеть действия Карасева.

Мишка примерился. Тендер — вагон с углем и водой, прицепленный сразу за паровозом — был чуть выше кабины грузовика. На его борту имелись скользкие, металлические поручни.

— Давай! — выдохнул я, будто старлей мог меня услышать.

Карась прыгнул.

В полете, на фоне ночного неба и искр из трубы, он показался мне черной хищной птицей.

Удар!

Мишка врезался грудью в борт тендера. Пальцы судорожно вцепились в металл. Ноги сорвались, повисли над бешено вращающимися колесами и буксами.

— Лезь, придурок! — заорал я. — Лезь!

Грузовик качнуло на кочке, нас отбросило в сторону.

Карась удержался. Он подтянулся на руках. Судя по искаженной физиономии, то ли рычал, то ли орал от натуги. Закинул ногу на лестницу. Оглянулся, поднял одну руку вверх, сжал кулак. Показал жест испанских революционеров и заодно свою фирменную, абсолютно сумасшедшую улыбку.

— Удачи, — прошептал я. — Тормози его, старлей.

Карась перевалился внутрь тендера, исчез в облаке угольной пыли. Теперь была моя очередь.

— Сержант! — крикнул я, проверяя, легко ли ходит пистолет в кобуре. — Сдай чуть назад! Мне нужен первый вагон за тендером!

— Товарищ лейтенант, там же тамбура нет, там площадка!

— Давай!

«Студебеккер» чуть сбавил ход, пропуская локомотив вперед.

Прямо передо мной маячила открытая тормозная площадка. Похоже, сейчас принято в голове санитарного поезда ставит багажный вагон, вагон-ледник или склад. Через него и пойду.

Я распахнул дверь. Встал на подножку. Ветер ударил в лицо, пытаясь сорвать фуражку. Снял ее с головы, бросил на сиденье. Сто процентов потеряю. Здесь будет в сохранности.

— Ближе! — крикнул сержанту.

Певцов, уже освоившись с ролью каскадера, прижал грузовик почти вплотную к вагону. Молодец, пацан. Не сдрейфил.

Я сгруппировался.

— Пошел! — заорал сам себе и оттолкнулся.

Мой прыжок был не таким изящным, как у Карася. Я приземлился на мокрые доски площадки. Поскользнулся, упал на колено, больно ударился плечом о металлическое ограждение. По хрену. Главное — смог.

Махнул рукой Певцову — отваливай! Грузовик резко ушел в сторону, прочь от состава, остановился в поле. Свою задачу сержант выполнил.

Я поднялся, хватаясь за поручни. Поезд мотыляло из стороны в сторону. Стук колес здесь, на открытой площадке, был оглушающим.

Нужно идти. Сквозь состав, пока Карась пробивается к машинисту. Я должен разыскать диверсанта до того, как поезд остановится.

Рванул торцевую дверь вагона. Заперто.

Выстрел в замок. Удар ногой. Дверь с треском подалась. Ввалился внутрь.

Темнота. С трудом разглядел горы ящиков, мешки с провизией, штабеля носилок. Пахло сырой картошкой, опилками и мышами. Где-то в углу гудел дизель-генератор. Он даёт ток на весь состав. Что-то типа багажного вагона.

Я рванул вперед, по узкому проходу, лавируя между ящиками. Несколько раз споткнулся о мешки. Больно ударился ногой о какую-то металлическую приблуду. Выматерился сквозь зубы.

Следующий тамбур. Переход между вагонами. Лязгающие металлические листы под ногами ходят ходуном, грохот колес, свист ветра в резиновом суфле. Обстановочка на любителя.

В фильмах подобные сцены всегда показывают красиво. Типа, герой несется вперёд, с улыбкой на своей брутальной физиономии.

Да ну на хрен! Вранье. Я не то, чтоб не мог улыбаться. У меня от напряжения свело каждый мускул. И еще было до чертиков страшно. Реально. Один неверный шаг — и провалишься на сцепку.

Рванул дверь. Запах ударил в нос. Табак, йод, портянки, мужской пот — ядреная смесь.

Это была «теплушка», переоборудованная под санитарный вагон. Нары в три яруса. Тусклый свет коптилок и слабых лампочек.

Солдаты в нижнем белье, с загипсованными руками и ногами, с перевязанными головами, приподнимались на локтях. Провожали меня настороженными взглядами. Кто-то играл в карты, кто-то курил, спрятав папиросу в кулак. Похоже, вагон с легко раненными.

— СМЕРШ! — рявкнул я на бегу. Несся как оголтелый сквозь строй подвесных «коек». — Всем оставаться на местах!

— Что случилось, командир? Немцы прорвались? — крикнул кто-то с верхней полки.

— Проверка! Сидеть! Тьфу ты… Лежать!

Пролетел вагон за секунды. Следом за «теплушкой» оказалась кухня.

Здесь стоял такой жар, идущий от плит, что лицо в один момент загорелось, будто меня кто-то сейчас от души ругает. Суповой навар, запах гречневой каши и топленого масла ударили прямо в ноздри. Рот в момент наполнился слюной.

Повара шарахнулись в стороны, когда я, грязный, с безумными глазами и пистолетом в руке, пронесся мимо дымящих котлов.

— Где офицерский вагон⁈ — заорал на толстого кашевара.

— Пятый! — крикнул он, выронив половник. — Через один! Там начсостав!

— А гражданские? Попутчики?

— Там же! Купе отдельные

Четвертым вагоном оказалась операционная и перевязочная. Сейчас здесь, к счастью, было пусто.

Впереди был пятый вагон. Штабной и офицерский. Там должен быть он. Человек с чемоданом. Это самое оптимальное место, где можно спрятаться самому и спрятать взрывчатку. К тому же, оно находится в середине состава.

Внезапно поезд дернулся, словно наткнулся на невидимую стену. Пол ушел из-под ног.

Раздался пронзительный, визжащий скрежет металла о металл. Это Карась добрался до машиниста и заставил его остановиться. Поезд начал экстренное торможение.

Меня швырнуло вперед. Я ударился плечом о косяк двери тамбура, едва не выронив пистолет.

Вагоны набегали друг на друга с чудовищным лязгом. Откуда-то издалека, сзади слышался грохот падающей посуды и крики раненых, которых швырнуло с полок.

Время пошло.

Диверсант не идиот. Он знает, что до 45-го километра еще ехать и ехать. Поймет, это не плановая остановка. Заподозрит, что его раскрыли.

Я рванул тяжелую дверь пятого вагона.

Здесь было тихо. Коридор. Ковровая дорожка глушит шаги. Полированные панели, занавески на окнах.

Из служебного купе выскочила испуганная проводница. Китель с петлицами, на которых изображены молоток и ключ, темная юбка, кофта, берет. Похоже, прикомандирована к составу.

— Товарищ лейтенант, что случилось? Почему так тормозим? — ее голос звучал взволновано.

Я подлетел к девушке, схватил за плечо, легонько тряхнул.

— СМЕРШ. — Сунул в лицо бумажку, которую получил от Котова сразу по прибытии в штаб. «Корочки» пока нет. Не выдали. Не орал, говорил шепотом. — Кто едет в вагоне из посторонних? Не врачи, не персонал! Транзитные? Попутчики с документами?

Проводница нахмурилась. С перепугу не могла сообразить.

— Думай! — я снова тряхнул ее за плечо, — Кто-нибудь сел в Золотухино? Человек с чемоданом! Кожаный, тяжелый! Офицер с предписанием!

Глаза проводницы расширились.

— Был… Капитан интендантской службы… Подсел в Золотухино, показал бумагу от коменданта. Сказал, едет до Свободы, везет секретную почту. Попросил отдельное купе, чтоб не мешали.

— В каком купе⁈

— В седьмом! В конце вагона!

— Ключ! — потребовал я.

— Он изнутри закрылся… Сказал, спать будет.

Я оттолкнул её и бросился по коридору.

Поезд все еще скрежетал, замедляясь, но уже почти остановился. Вибрация переходила в мелкую дрожь.

Один, два, три…

Я бежал и считал купе.

Шесть…

Семь.

Остановился перед лакированной дверью. Прислушался.

Тихий щелчок. Сухой, металлический. Как замок чемодана. Или взвод курка.

Времени на вежливость не было. Если начну стучать — он взорвет всё к чертям.

Отошел на шаг назад. Поднял ногу.

Удар!

Я вложил всю силу, всю инерцию, всю злость. Подошва сапога врезалась в район замка.

Хрясь!

Дерево не выдержало. Дверь с треском вылетела внутрь.

В купе царил полумрак. Свет — только от луны за окном. На нижней полке сидел человек.

Обычный армейский капитан. Гимнастерка, галифе. На вид — обычный тыловик, каких тысячи.

Но его глаза… В них был животный страх загнанной крысы.

На столике перед ним стоял раскрытый массивный кожаный чемодан.

Конечно же, никто тут спать не собирался. Диверсант ждал обозначенного момента, чтоб взорвать все к чертям собачьим.

Увидев меня, он вскочил на ноги. С перекошенным от ужаса и решимости лицом полез руками в свой «саквояж».

— Стой! — заорал я, вскидывая ТТ.

Мне прекрасно было видно желтые брикеты тола, паутину проводов и то, что пальцы предателя тянулись к тумблеру. К ручному замыкателю.

Поезд встал не там, где положено, и этот гад решил замкнуть цепь вручную. Ему плевать на свою жизнь. Долбаный Крестовский! Он что, всех психов собрал вокруг себя⁈

Я не целился. На такой дистанции промахнуться невозможно.

Бах!!!

Выстрел в тесном пространстве купе ударил по ушам, будто где-то рядом пальнули из гаубицы.

Пуля прошила правое плечо диверсанта, раздробив ключицу.

Он вскрикнул. Его рука, уже почти коснувшаяся черного карболитового тумблера, дернулась и безвольно повисла плетью. Кровь брызнула на светлую обивку полки.

Подвывая от боли, этот ненормальный попытался дотянуться левой рукой. Фанатик. Еще один.

Я прыгнул вперед. Ударил диверсанта рукояткой пистолета в висок. Жестко. На отключение.

Он обмяк и сполз на пол, глухо стукнувшись головой о пол. Чемодан опасно накренился на столике, но устоял.

— Не падать! — я подхватил его. Выровнял. По спине одна за одной стекали струйки холодного пота.

Аккуратно, как величайшую драгоценность, раздвинул края. Раскрыл чемодан пошире.

В этот момент в коридоре послышался тяжелый топот сапог и хриплое дыхание.

— Соколов! — тревожный голос Карася.

— Сюда! — крикнул я, не отводя глаз от взрывчатки. Она мне казалась отчего-то живым организмом. — Седьмое купе!

Буквально секунда — и рядом со мной нарисовался старлей. Весь черный от угольной пыли, лицо в саже, гимнастерка порвана, только зубы и белки глаз сверкают. Он кубарем, что ли, до машиниста катился⁈

— Живой? — усмехнулся Карась. Потом посмотрел вниз, на лежащего в луже крови диверсанта.

— Живой. — Я кивнул в сторону врага. — Этот тоже живой пока. Смотри сюда. Вон она, смертушка.

Мы склонились над чемоданом.

Внутри, плотно уложенные, лежали брикеты в вощеной бумаге. Толовые шашки. Немецкие Sprengkörper 28, судя по маркировке. Килограммов десять-двенадцать.

— Хватит, чтобы разнести вагон в щепки, — тихо сказал Карась.

— И чтобы детонировать основной заряд под полом, — добавил я.

В центре — примитивная, но смертоносная схема. Квадратная батарейка. Провода. И тумблер. Тот самый, до которого мудила-предатель не дотянулся буквально сантиметр.

Я быстро просканировал устройство взглядом.

Схема была проста и оттого надежна. Обычная последовательная цепь: источник питания — выключатель — детонатор.

В моем двадцать первом веке саперы потеют над микросхемами, датчиками размыкания и гироскопами. А здесь… Здесь царила чистая физика.

Никаких ловушек на обрыв цепи. Сложные реле, которые взрывают бомбу при перерезании провода, в такой чемодан не запихнешь — они слишком громоздкие и быстро «съедают» батарею. Значит, принцип прост. Пока цепь разомкнута — взрыва нет. Стоит замкнуть тумблер — ток пойдет на нить накаливания в детонаторе, и привет, праотцы.

— Нож есть? — спросил я.

Мои руки дрожали, сжал их в кулаки, чтобы успокоить. Тремор — последствия чёртовой контузии. Побегал, поскакал, попсиховал — получите, распишитесь, лейтенант Соколов.

— Держи.

Карась протянул мне свою финку.

Я поднес нож к проводам.

Главное правило работы с такими самоделками — не дергать сам детонатор из шашки. От трения или тряски он может сработать мгновенно.

А вот резать…

В кино любят показывать, как герой потеет, выбирая между красным и синим проводом. В простой электрической цепи цвет изоляции не важен. Важна физика. Если ты перерезаешь любой провод, по которому идет ток, цепь размыкается. Ток исчезает. Взрыв становится невозможным.

Я выбрал провод, идущий от «плюса» батареи к детонатору. Аккуратно подвел лезвие. Главное не замкнуть на корпус ножом и не дернуть чемодан.

Щелк.

Провод перерезан. Концы разошлись в стороны. Цепь обесточена.

— Всё, — выдохнул я, опускаясь на сиденье. Ноги вдруг стали ватными. — Обезврежен.

Карась пнул диверсанта сапогом. Тот застонал. Но в себя не пришел. Старлей, не долго думая, наклонился, стянул ремень с этого урода, связал ему руки. Потом снова посмотрел на меня:

— А с основным зарядом что? Тем, что под полом?

— Поезд стоит, — устало ответил я. — Детонации не будет. Саперы разберутся. Главное — «кнопку» отключили.

Мы с Карасёвым одновременно посмотрели в окно.

Там был лес. Высокие ели обступали пути, закрывая небо. Звенящая тишина. Только паровоз где-то в голове состава тяжело дышал, стравливая пар.

— Где мы? — спросил я старлея.

— Да черт его знает.

Вдруг темноту разрезал свет фар. Яркие лучи заметались между деревьями, заскользили по вагонам. Послышался рев моторов и скрип тормозов.

— Свои? Чужие? — Я машинально потянулся к оружию.

— Откуда здесь немцы? — Отмахнулся Карасев, — Это наши. Догнали. Видать, патруль передал сообщение и дежурный поднял всех на уши.

Мы вышли в коридор. Там уже суетились офицеры, которые тоже были в этом вагоне. Старлей велел одному из них охранять диверсанта.

Я выскочил в тамбур, Карасев — за мной. Выбрались на улицу.

К хвосту поезда, разбрызгивая грязь, несся «Виллис» и грузовик ЗИС-5, набитый бойцами.

Машины резко затормозили. Из «Виллиса» выскочили люди в фуражках с васильковым околышем. Транспортный отдел НКГБ. Седи них маячила знакомая фигура с очень злым лицом. Котов.

Капитан бросился к нам, на ходу расстегивая кобуру. За ним несся взвод автоматчиков.

— Соколов! Карасев! — заорал Котов, — Живые⁈

— Живые, товарищ капитан! — крикнул Карась, вытирая сажу с лица рукавом.

Котов подлетел к нам.

— Вы что творите, сукины дети⁈ — рявкнул он. Схватил за грудки меня. Тряхнул. Потом, наверное, решил, что контуженного лучше не трясти, и переключился на Карасева. Старлею просто прилетел подзатыльник. Такой силы, что пилотка Карася сползла ему на нос, — Кто вам разрешил угонять технику⁈ Кто разрешил самодеятельность⁈ Кто разрешил в одиночку диверсантов преследовать⁈

— Товарищ капитан, — я вдруг почувствовал неимоверную усталость, — В седьмом купе пятого вагона лежит диверсант с простреленным плечом. На столе — чемодан с десятью килограммами тола. Под полом вагона — предположительно полтонны взрывчатки. Поезд шел туда, где расположено ППУ командующего фронтом. Как вы думаете, было у нас время спрашивать ваше разрешение?

Котов замер. Открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Карасева, потом на меня и снова на Карасева.

— Полтонны… — повторил он, резко успокоившись, — К Рокоссовскому…

— Так точно. Мы его остановили, — Карасев почесал затылок, куда прилетела «отеческая» оплеуха капитана.

Котов выдохнул, снял фуражку, вытер пот со лба.

— Охренеть… — сказал он многозначительно.

Тут же развернулся и побежал к группе военных.

— Саперы! В пятый вагон! Живо! Медика к диверсанту, чтоб не сдох, он мне живым нужен! Оцепление выставить! Никого из вагонов не выпускать!

Затем обернулся, снова посмотрел на нас.

— Герои, мать вашу… Под трибунал бы вас за угон и самоуправство, да победителей не судят, — Помолчал немного, потом добавил, — Спасибо, ребята.

Это скупое «спасибо» от Котова стоило дороже любого ордена.

Через час все было кончено.

Саперы подтвердили наличие взрывчатки под полом — она была забита во все полости рамы. Как я и думал, под пятым вагоном. Диверсанта привели в чувство, перевязали, увезли под усиленным конвоем в Свободу.

Мы, теперь уже в компании Котова, двинулись в сторону станции Золотухино. Там остались Сидорчук и Лесник. Ехали на том самом «Студебеккере». Певцов не остался в стороне. Подтянулся, чтоб выяснить, все ли живы.

Мы с Карасем сидели в кузове, прислонившись к бортам. Капитан устроился в кабине.

Я тупо смотрел на звезды, проступающие сквозь разрывы в тучах. В башке была абсолютная пустота. Эмоции схлынули, осталась дикая, свинцовая усталость.

Карась без конца курил папиросы и периодически смотрел на меня странным, изучающим взглядом. Он долго молчал. Почти до самой станции.

— Лейтенант, — наконец, сказал Мишка. — А ты ведь там, у пакгауза… странные вещи говорил.

Я напрягся. Все-таки обратил внимание. Ушастый, блин. И глазастый.

— Какие вещи?

— Ну… Про Лесника. Ты его какой-то другой фамилией называл. Крестовским вроде. И орал на него так, будто сто лет знаешь. И слова какие-то непонятные. Будто бредил.

Я молчал. Что тут скажешь?

Карась затянулся, выпустил дым в небо.

— Я вот что думаю, лейтенант. Контузия у тебя. Сильная. Мозги набекрень встали. Бывает такое. У нас комбат в 41-м после бомбежки тоже начал ерунду пороть. Думал, что он Кутузов.

Карась вдруг широко улыбнулся и подмигнул.

— Но воюешь ты справно. Это — главное. А то, что заговариваешься иногда… Так кто сейчас нормальный? Война любого с ума сведет.

— Спасибо. Наверное, да… контузия. Голова трещит, спасу нет. Иногда сам не понимаю, что несу.

— Вот и я говорю. Но если кому расскажу про твои разговоры — тебя в госпиталь сразу отправят. Кто меня тогда бесить будет? Так что… Не было ничего. Контузия штука сложная. Может, через пару дней отпустит. Забыли.

— Забыли, — кивнул я.