СМЕРШ – 1943

Глава 12

Адреналин, последние полчаса гнавший меня вперед, заставлявший совершать безумные прыжки с грузовика на поезд, окончательно отступил. И это было паршиво. Тело, которому и так досталось, вдруг вспомнило каждый ухаб, каждый удар о железо, каждое неудачное падение.

Сильнее всего болела голова. Она, казалось, вот-вот расколется на несколько частей от назойливого, вибрирующего гула в ушах. Словно кто-то засунул мне в череп трансформаторную будку и выкрутил напряжение на максимум.

Контузия, будь она неладна, настойчиво напоминала о себе тошнотой, подступающей к горлу, и черными мушками, плавающими перед глазами.

Нет. Так не пойдет. Надо что-то делать с башкой. Иначе я просто свалюсь в самый неподходящий момент. Попытался глубоко вдохнуть, но воздух, пропитанный угольной гарью и сыростью, только усилил головную боль.

Грузовик сержанта Певцова, натужно рыча и разбрызгивая жидкую грязь, вполз обратно на пристанционную площадь Золотухино. Мы остановились рядом с нашей родной «полуторкой».

Сидорчук сидел на подножке, нервно курил самокрутку, прижимая к плечу винтовку. Увидел нас, подскочил, отбросил окурок в лужу и шагнул навстречу. Лицо у Ильича было напряженное, серьезное. К приказу охранять диверсанта он явно подошел со всей ответственностью.

— Сидорчук, свои! — хрипло крикнул Карась, вываливаясь из кузова «Студера». — Смотри, не пальни в товарищей. Гляжу, ты заскучал совсем? Думал, бросили мы тебя? Плакал, поди? Мужскими скупыми слезами.

— Вот балабол… — Усмехнулся сержант. Его физиономия в момент утратила все напряжение. Ильч вроде бы даже расслабился.

Я вслед за старлеем спрыгнул в грязь. Ноги предательски подогнулись. Как ватные. Судорожно ухватился за холодный борт, чтобы позорно не рухнуть мордой в грязь. В прямом смысле. Оглянулся. Проверил, не заметил ли кто-то моего поганого состояния.

К счастью, все были заняты. Котов прощался с Певцовым. Благодарил его за помощь. Карась уже привычно доставал Сидорчука.

Я замер на пару секунд. Отдышался. Дождался, пока отступит слабость и перед глазами исчезнет пелена. Проморгался, подошел к кузову «ГАЗ-АА».

Внутри, на грязных, исшарканных досках, лежал Лесник.

Выглядел он, откровенно говоря, хреново. Даже хуже, чем ожидалось. Его лицо стало цвета старой, пожелтевшей бумаги, губы посинели, а тело фигачила крупная, неконтролируемая дрожь. Зубы выбивали чечетку так громко, что слышно было за метр.

Черт. Похоже на болевой шок. Не хватало еще, чтоб эта гнида вот так запросто сдохла.

Я наклонился ближе. Внимательно оглядел валяющееся в кузове тело.

Штанина галифе пропиталась кровью, превратилась в жесткую, бурую корку. Там, где пули вошли в ногу, ткань была разорвана. Под ней угадывалось кровавое месиво.

Я стрелял дважды. Один раз — чтобы сломать волю. Второй — чтобы сломать сопротивление. Похоже, немного перестарался с методами экспресс-допроса.

Кровь натекла на доски кузова. Образовала густую, черную лужу, которая уже начала схватываться желеобразной пленкой, похожей на смородиновое варенье.

Диверсант был в сознании, но в очень хреновом сознании. Его взгляд плавал, не фокусировался. Он смотрел сквозь меня, куда-то в ночное небо. Ну, да. Травматический шок. Классика.

Сзади послышался звук шагов. Я обернулся. Пока Карась беззлобно препирался с Сидорчуком, Котов отпустил Певцова и решил проверить пленного.

Он подошел. Почти минуту молча смотрел на скрюченное тело Лесника. Потом выразительно хмыкнул. Не понятно, осудил тот факт, что «язык» у нас вот-вот кони двинет, или порадовался, что гнида мучается.

— Диверсант может сдохнуть. В смысле, до Свободы не дотянет, — задумчиво произнес я.

— Не говори ерунды, Соколов. Тут езды — сорок минут от силы, — отрезал капитан. — Потерпит. На месте его докторам отдадим. Они подлатают. Нам сейчас главное — в штабе отчитаться и во всем этом говне разобраться. Пленных допросить. И того, что уже в Свободу увезли, и этого.

— Не потерпит, — я покачал головой. Движение отозвалось острой болью в затылке, — Андрей Петрович, посмотрите на него. Это травматический шок второй, а то и третьей степени. Прибавьте к этому тряску по нашим дорогам, которой не избежать. Мы привезем в штаб не источник информации, а холодную тушку. Эта тушка уже никому ничего не расскажет. Латать будет некого. Думаете нас за такое похвалят? Мертвый диверсант это, конечно, неплохо. Одним врагом меньше. Но не в том случае, когда он владеет очень важной информацией.

Котов нахмурился, вытащил карманный фонарик, включил его. Посветил прямо в рожу Леснику. Тот даже не дёрнулся. Реакции на свет — ноль.

— Вот сука! Неужели действительно сдохнет⁈ — выругался капитан. — И что предлагаешь? Нянькаться с ним? У меня приказ — доставить срочно.

— Почему сразу нянькаться? Надо его стабилизировать. Вы сами говорили, здесь, в Золотухино — крупный узел. Есть ПЭП. Давайте метнемся. Потратим немного времени. Пусть укол какой-нибудь сделают, рану обработают, перевяжут. А потом, с чистой совестью, погоним в Свободу. Живым он принесет больше пользы.

Котов секунду размышлял, взвешивая риски. Я видел, как ходили желваки на его скулах. С одной стороны — гнев начальства за задержку. С другой — перспектива привезти вместо разговорчивого главного свидетеля его труп. Такое себе выбор.

— Ладно, — махнул он рукой. — Твоя правда, лейтенант. Добро. Поехали искать медицину.

Мы дружно попрыгали в машину. Сидорчук завел мотор, и «полуторка» двинулась сквозь темноту, вглубь пристанционного поселка.

Полевой эвакуационный пункт с развернутым при нем хирургическим полевым подвижным госпиталем мы нашли быстро. Он ожидаемо располагался в самом крепком каменном здании — бывшей двухэтажной средней школе из красного кирпича.

Выбор места был логичным и профессиональным со всех точек зрения. Толстые кирпичные стены давали хоть какую-то защиту, а близость к вокзалу позволяла максимально быстро переправлять отсортированных и прооперированных раненых к санитарным эшелонам.

Мы подъехали не к парадному крыльцу, а к «черному» входу, со стороны хозяйственного двора. Именно сюда, судя по глубокой колее, размешанной тысячами колес в жидкую, чавкающую грязь, подвозили «тяжелых» с передовой.

Окна первого этажа были наглухо заложены мешками с песком по самую верхнюю перемычку. Все, как обычно. Это превращало школу в подобие крепости.

Прямо во дворе стояли большие армейские палатки. Там размещали легко раненых, ожидающих погрузки, или тех, кому места в переполненном здании уже не хватило. Рядом дымила полевая кухня. Тут же, в огромных чанах, над кострами кипятили белье и бинты. Пар поднимался в небо белыми столбами.

В стороне, в специально вырытой яме, что-то горело. Тяжелый, жирный, сладковатый дым стлался по земле, не желая уходить. Я постарался не думать, что именно там сжигают — окровавленные обмотки, срезанную одежду или… ампутированные конечности. Варианты в голову лезли не самые радужные. Война, она такая. В ней вообще нет ничего радужного.

Двор гудел, как растревоженный улей. Крики санитаров, надрывный рев моторов, матерная ругань водителей, которые пытались развернуть машины на пятачке, лязг носилок. Жизнь и смерть здесь переплелись в такой тугой, кровавый узел, что не разрубить.

— Карасев, Сидорчук — тащите его! Аккуратнее! — скомандовал Котов, выпрыгивая из кабины. — Соколов, за мной.

— Во дожили… — буркнул Карась, — Врага, предателя и сволочь — под белые ручки туда-сюда носим.

— Разговорчики! — прикрикнул капитан на Мишку.

Мы вошли внутрь через широкие, обитые железом двери запасного выхода. Впереди топали я и Котов. Следом за нами Сидорчук и Карасев тащили Лесника. Сержант держал диверсанта за ноги, старлею досталась верхняя часть.

Воздух в госпитале казался слишком насыщенным. Им физически было трудно дышать. Крепкий коктейль, от которого моя и без того нездоровая голова заболела еще сильнее.

Едкая карболка — ею мыли полы так часто, что запах въелся в стены. Эфир — сладковато-удушливый, тошнотворный запах наркоза. Крепкий, ядреный самосад. И… кровь.

В этом времени я чаще всего ощущаю именно ее запах. Запах крови. Но здесь он был концентрированным. Свежий, металлический «аромат» смешивался со сладковатым, гнилостным душком гангрены и гноя.

Мы двинулись по коридору. На стенах, между обшарпанными панелями, все еще висели портреты классиков литературы. Пушкин, Гоголь, Толстой смотрели на происходящее с немым укором. Отчего-то этот факт зацепил меня сильнее всего.

Электричество давал дизель-генератор. Он надрывно, с перебоями, тарахтел где-то во дворе. Лампочки под потолком горели тускло, вполнакала, желтым болезненным светом. Периодически они мигали, заставляя тени на стенах плясать зловещий, дерганый танец. Кое-где виднелись зажженные керосиновые лампы. На случай, если движок сдохнет окончательно.

Тут и там стояли деревянные «козлы». Их использовали для первичного осмотра. Чтоб определить, куда отправить раненного.

— Врача! — рявкнул Котов, перекрывая многоголосый гул. — Врача! СМЕРШ! Срочно!

Его командный бас заставил кое-кого из раненых вздрогнуть. Пожилая санитарка с пустым металлическим судном шарахнулась в сторону.

Дверь одного из классов, на которой мелом, прямо по коричневой краске, было размашисто написано «Операционная № 1», распахнулась.

Оттуда вышла раздраженная женщина. Вышла, остановилась, посмотрела прямо на меня.

И тут впервые в моей жизни произошло нечто странное. Я вдруг почувствовал, как сердце совершенно непривычно и неуместно ёкнуло. Даже дыхание сбилось.

Не потому, что незнакомка была красивой. Хотя, безусловно, была. Просто она выглядела… Черт. Я даже не могу подобрать слов.

Потрясающая? Да. Необычная? Тоже да. Привлекательная? Еще бы! Но помимо этого в ней чувствовалась сила, внутренний стержень. То, чего в дамочках своего времени я никогда не видел.

Молодая. На вид не больше двадцати четырех — двадцати пяти лет. Военврач.

Глаза у нее были… синие-пресиние. Глубокие, как озеро Байкал. Два охренительно выразительных озера. Меня настолько торкнуло от этих глаз, что в голову полезли нелепые, поэтические сравнения. Хотя я — вообще ни разу не романтик.

Смотрела она почему-то только на меня. Молча. С такой вселенской, беспросветной усталостью, какая бывает только у стариков, видевших в своей жизни вообще все.

Лицо серое от недосыпа, заострившиеся черты. Под глазами залегли глубокие темные тени, похожие на синяки. Из-под белой, туго повязанной косынки выбилась непослушная темная прядь, прилипшая к мокрому от пота лбу.

Но все это совершенно не имело значения. Ни мешковатая одежда — бесформенные брюки и рубаха из грубой ткани. Ни клеентчатый фартук, надетый поверх неказистой «хирургической пижамы». Ни тот факт, что этот фартук «украшали» свежие пятна крови и белесые разводы от дезраствора.

Эти синие глаза перекрывали все. Вообще все. Я вдруг понял, что резко позабыл подходящие ситуации слова.

Доктор, видимо, только что отошла от операционного стола. Она вытирала руки полотенцем. Движения ее казались резкими, нервными.

Самая колоритная деталь — обувь. Синеглазка была обута в тяжелые, стоптанные кирзовые сапоги. Явно на размер, а то и на два больше, чем нужно.

Вот они меня и выручили. Сапоги. Я смог, наконец, оторваться от ее потрясающих глаз и, как дурак, уставился на «кирзачи». Зато сердце перестало ёкать. Черт знает что, если честно. Я же не подросток в пубертатном периоде, чтоб так реагировать на женщин.

— Чего орете? — спросила врач. Голос был низкий, хриплый Сразу понятно — курит. И много. — Вы не на параде, товарищ капитан. Здесь раненные. Тише можно?

Котов от ее резкого тона даже как-то прибалдел. Эта пигалица в кирзачах смотрела на него как на нашкодившего школьника. Пожалуй, с капитаном подобным образом точно никто не разговаривал. Даже начальство.

Те наорут, звездюлей навешают, расстрел пообещают. Всего-то делов. Эта же синеглазая красавица вела себя так, будто мы в грязной обуви по паркету топчемся. Стало как-то неудобно. Стыдно.

— Я… Мы… — начал наш бравый командир. Сбился. Потом нахмурился, взял себя в руки и резко отчеканил, — У нас раненый. Важный. Государственной важности. Нужна операционная.

— Операционная занята, — отрезала Синеглазка. Скомкала полотенце и бросила его в большой металлический таз, стоявший прямо в коридоре. — У меня там лейтенант-танкист. Я его три часа собирала, сейчас шьют.

— Освободить надо бы, — как-то неуверенно высказался Котов. — У меня приказ. Вот, — капитан обернулся, ткнул рукой в сторону Лесника. — Этот человек — диверсант и он вот-вот может умереть. Этого нельзя допустить.

Капитан решительно шагнул к двери «операционной». Синеглазка без малейших сомнений тоже шагнула. В ту же сторону. Перегородила ему путь.

Она была ниже Котова на голову, хрупкая, но при этом смотрела на капитана с такой злостью, будто готова вцепиться ему в лицо. И что-то мне подсказывает, если придется — вцепится.

— Вы глухой? — её голос был ледяным. — Я сказала, занято. Там человека спасают. Он герой, между прочим. Горел в танке, но вытащил свой экипаж. А вы мне предлагаете вышвырнуть его в коридор ради вашего диверсанта?

— Мой диверсант знает такое, что может стоить жизни тысячам! — Котов начал заводиться. Его очевидно раздражал тот факт, что ему, взрослому человеку, капитану, старшему оперуполномоченному, приходится спорить с какой-то девчонкой, — Вы не понимаете, насколько это важно! Я — капитан Котов, СМЕРШ…

— А я — начальник хирургического отделения Скворцова Елена Сергеевна! — перебила Котова Синеглазка, даже бровью не повела. — И здесь, в этих стенах, я главная. Я решаю, кому сейчас в операционной быть, а кому подождать. Вот ваш «важный» диверсант подождет. Вы тоже подождете. Или берите скальпель и оперируйте сами.

Котов открыл рот, чтобы ответить, но слов, видимо, не нашел. Думаю, капитану была непривычна вся эта ситуация.

А вот Карась очень даже взбодрился. Красивая женщина подействовала на Мишку как мощный глоток охранительного энергетика.

— Доктор, милая! — Карась, продолжая удерживать верхнюю часть Лесника, маленькими шажочками сдвинулся в сторону, чтоб лучше видеть Синеглазку, — Вы на капитана-то не ругайтесь. Растерялся он от вашей харизмы. Нам бы вот эту сволочь подлечить. Немного. Чтоб он в машине до Свободы доехал. Помогите. А то знаете, что… — Мишка улыбнулся. — А то у вас тут еще один больной сейчас будет при смерти. Я. У меня сердце так заболело, вот прямо колет! Это из-за красоты вашей. Может, полечите? Нас обоих.

Елена Сергеевна перевела взгляд на старлея. В её глазах на секунду мелькнуло что-то живое, теплое — тень улыбки? — но тут же погасло. Скрылось за маской профессионального цинизма.

— Сердце? Так это вы не по адресу, товарищ старший лейтенант. Кардиологии у нас нет. Это вам в Курск надо, — отрезала она сухо, но уголки губ чуть дрогнули. — С вашим диверсантом… — доктор кивнула на Лесника, — С ним разберёмся. Хорошо. В перевязочную несите. Живо! Я посмотрю.

Елена Сергеевна снова переключилась на меня. Наши глаза встретились.

Я вдруг очень ясно понял, эта женщина не просто красива. Она умна и категорична. Привыкла принимать решения за доли секунды. А еще я понял, что синеглазка оценивает меня. Чисто по-женски. С интересом. Ну или просто долбанная контузия шалит. Вызывает галлюцинации.

— Что с ним? — спросила доктор, подходя ближе.

— Огнестрел, — ответил я. Как назло язык вдруг начал слегка заплетаться, в голове нарастал проклятый колокольный звон. — Правая голень и колено. Стреляли дважды. Повреждены мягкие ткани. Большая кровопотеря. Нам нужно, чтобы он пришел в норму, не умер и мог говорить.

Елена Сергеевна кивнула. Никаких лишних вопросов типа «кто стрелял?», «за что?». Профессионал.

— В перевязочную. Вторую. — повторила она. Затем крикнула кому-то вглубь коридора, — Петрова! Лиза! Готовь инструмент! Морфий, камфару!

Из-за двери следующего за «операционной» кабинета выглянула медсестра. Видимо, та самая Петрова.

— Елена Сергеевна, там же майор должен был… — попыталась она возразить.

— Подождет! — рявкнула Синеглазка. — СМЕРШ приехал. У них, как всегда, «государственная важность».

Она произнесла это с легкой иронией, но при этом четко расставила приоритеты. Черт. Какая-то фантастически удивительная женщина.

— Идем. За мной, — велела Елена Сергеевна. Развернулась и двинулась вперед.

Мы дружно рванули за ней.

Перевязочная оказалась небольшим классом, где вместо парт стояли два грубых деревянных стола, обитых рыжей клеенкой. Запах йода здесь был таким густым и концентрированным, что во рту моментально стало горько, а глаза заслезились.

Карась и Сидорчук водрузили диверсанта на скользкий, бурый от засохших пятен стол. Он громко застонал, когда старлей неловко задел простреленную ногу.

— Тихо! — рыкнул Котов, прижимая его плечо.

Лесник открыл глаза. Мутный взгляд метнулся по лицам, пытаясь сфокусироваться.

— Где я? — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. — Вы… ангелы?

— Ага, с крыльями. Щас апостол Петр подойдёт. Просил без него не начинать, — буркнул Карась. — Считай, что ты в раю, гнида.

Лесник попытался приподняться, но тут же рухнул обратно.

— Все скажу… — забормотал он в бреду. — Не убивайте…

Я наклонился к нему, пытаясь разобрать слова.

В этот момент напряжение последних часов, помноженное на духоту перевязочной и одуряющий запах эфира, сыграло со мной злую шутку.

В ушах резко, пронзительно запищало. Тонкий, противный звук, похожий на комариный писк, стремительно перерос в рев турбины. Казалось, внутри черепа лопнула струна.

Перед глазами поплыло. Лицо Елены Сергеевны вдруг начало двоиться, троиться, расплываться в белое пятно. Стены комнаты качнулись, пол ушел из-под ног, словно палуба корабля в девятибалльный шторм. Я попытался ухватиться за край стола, но пальцы соскользнули.

— Лейтенант? — голос Котова прозвучал глухо, словно из бочки. — Соколов, ты чего?

Я хотел ответить, что все нормально, просто душно, но язык отказался повиноваться. Он стал огромным, неповоротливым и чужим. Горло перехватило спазмом.

— Держите его! — крикнул кто-то. Кажется, это была Елена Сергеевна. Её голос пробился сквозь гул в голове.

Последнее, что увидел перед тем, как свет лампочки схлопнулся в черную точку, — испуганные синие глаза, которые смотрели на меня с неожиданным участием.

В следующую секунду меня накрыла темнота.