СМЕРШ – 1943

Глава 6

Я покосился на Котова. Он продолжал вдохновенно делиться тяготами армейской жизни снабженцев с «племянником». Все такой же бестолково-расслабленный. И совершенно не понятно, видит ли капитан то, что вижу я.

Твою мать… Хреново, когда человека знаешь без году неделя. Будь мы сработанной командой, уж как-нибудь точно подали друг другу знак.

Снова посмотрел на Федора. Тот одним ухом слушал Котова, кивал в нужных местах башкой, но при этом, мрачно поглядывал на меня.

Похоже, он уловил мою настороженность. Поэтому напрягся. Занервничал. Понял, что-то не так. Это читалось в его глазах.

Ленивое равнодушие, которое Федор так старательно изображал, сменилось холодным, колючим вниманием. Зрачки сузились. Рука с пустым ведром чуть дрогнула. Правая, свободная, медленно, по миллиметру, начала смещаться к бедру. Под полу пиджака.

Чертово дежавю. Снова я должен принимать решение, исходя из момента «здесь и сейчас».

Котов трындит без перерыва, играет роль простоватого тыловика-снабженца. То ли раскусил капитан долбанного Федю, то ли нет. Ни черта не поймешь. Если ряженый диверсант выхватит ствол первым, Котов может не успеть среагировать.

Твою мать! Думай, Волков. Думай! Как лучше поступить?

Сразу совать «племяннику» оружие в физиономию — риск. А вдруг всё-таки ошибка? Вдруг это просто ушлый тип, разжившийся немецким барахлом? Грохнешь вот так гражданского человека, пусть даже с гнильцой, будешь потом виноват. Сам перед собой.

Нужно его спровоцировать. Заставить ошибиться. Раскрыться. Сорвать эту маску деревенского дурачка.

Я сделал шаг вперед, бесцеремонно оттеснил Котова плечом. Он меня потом, конечно, кончит. Но это — потом. Сейчас важнее разобраться с Федей.

Капитан дернулся, зыркнул в мою сторону. Я нагло ломал его игру. Однако сказать что-то вслух он не мог. Иначе всё вообще полетит к чертям собачьим.

— Погодите, товарищ капитан, — перебил я жалобную песнь Котова, который продолжал перечислять все тяготы сегодняшнего дня.

Затем поднялся на первую ступеньку крыльца, ближе к врагу. Видел, как пульсирует тонкая вена на его виске, как напряглась жилка на шее.

— А вот у меня, значится, созрел вопрос, — говорил совсем иначе, не в своей манере. Подхватил интонации Котова, — Племянник, значится? Федор? — я прищурился, сделал максимально отвратную физиономию. Такую, что плюнуть хочется. — А документы у тебя имеются, Федя? Или ты так, перекати-поле?

«Племянник» выдохнул. Резкая перемена моего поведения дала ему возможность оправдать пристальное внимание. Он решил, что я — штабная крыса, которая на передовой не была, но очень любит козырнуть властью. В любые времена такие мудаки имеются. И этот типаж Федору был понятен. Перед ним не опасный противник, просто — гнида

Его правая рука так же медленно опустилась обратно, расслабилась.

— Так в избе документы, товарищ лейтенант. Все чин-чинарём. Принесть?

Слишком уверенно ответил. Значит, с бумажками все в порядке. Идеальные бумажки. Не подкопаешься. На хрен мне на них смотреть? Тем более, сам не очень-то знаю, как они должны выглядеть. В деталях.

— Успеется, — я махнул рукой, — Справку, значится, и нарисовать можно. Ты мне вот что скажи, Фёдор. Где воевал-то? В какой части? А то говоришь, значится, контуженный, а вид у тебя больно цветущий. Морда, вон, гладкая. Небось, при кухне околачивался? Или на складе тушенку перебирал?

Котов за моей спиной от неожиданности тихонько «крякнул». Потом еле слышно втянул воздух сквозь сжатые зубы. Такого он точно не ожидал. По-моему, конкретно в данный момент, капитан готов пристрелить не потенциального диверсанта, а меня.

Но фишка в том, что это была не просто грубость. Это был точный, выверенный шаг. Нейтрализация маркировки через эмоциональный сбой. Мощная штука в психологии влияния.

Федор маркирует себя как честного человека, настоящего деревенского парня. До зубовного скрежета любит дядю Кузьмича. Так любит, что приперся сюда, на хутор, чтоб ухаживать за ним. Имеет за плечами боевое прошлое. Бил бы врага до сих пор, если бы не контузия.

Я же навешивал на него другой ярлык. Маркировал как обманщика, вынуждая либо смириться с этой унизительной ролью, либо сорваться.

В такой момент и происходит главное — эмоциональный сбой. Человек, живущий легендой, запрограммирован на конкретные реакции.

Солдат, который по окопам ползал и смерть товарищей видел, взорвется праведным гневом. Схватит меня за грудки, приложит мордой о косяк. Будь я хоть трижды офицером. Хоть самим маршалом.

Диверсант, чья настоящая личность жестко скована рамками, проглотит смертельную обиду. У него есть границы, за которые выходить нельзя.

— Рымин… Лейтенант…

Котов шагнул ко мне, тронул за плечо. Одновременно, другой рукой, со всей силы ткнул костяшками пальцев в спину. «Заткнись!» — вот что означал этот тычок.

Голос капитана звучал виновато, будто ему неудобно за поведение «коллеги». На самом деле, думаю, мысленно он сейчас поливает меня отборным матом.

— И чего ты как взбесился, Рымин?

— Все нормально, товарищ капитан. Видать лейтенант просто за Победу радеет.

Федор криво ухмыльнулся. Ни злости, ни раздражения. Железная выдержка в ответ на мой конкретный наезд — весомая улика. Она обнажила холодный, расчётливый механизм там, где должна была быть живая, опалённая войной душа.

— Под Харьковом воевал, — «племянник» с вызовом посмотрел на меня, — В пехоте.

— Под Харьковом? — я сделал вид, что заинтересовался. Котова упорно игнорировал. Особенно его тяжёлое сопение и прожигающий затылок взгляд. Главное — вывести ряженого диверсанта из себя. — В сорок первом? Или позже?

— В сорок втором. В мае. Сто третья стрелковая.

— Жёстко там было, — кивнул я со знанием дела.

Сам тихонечко поднялся еще на одну ступеньку. Дистанция сократилась до критической. Метр. Зона личного комфорта. Зона удара.

— А кто у вас комдивом был? Не Петров часом? Лысый такой, с усами? Ох, и суровый он мужик, значится… — Моя физиономия смягчилась. Будто мы с Федором однополчане, решившие вспомнить прошлое, — Как выйдет, как рявкнет…

Федор на секунду завис. Его взгляд метнулся влево-вверх. Верный признак того, что мозг конструирует ложь, а не вспоминает образы.

— Нет, не Петров… — протянул он. — А фамилию точно не скажу. Контузия. Провалы в памяти. Да и вообще… Наше дело маленькое — в окопе сидеть, фрица бить.

Все! Попался, гнида! Солдат своего комдива знает, даже если в лицо никогда не видел. Фамилия всегда на слуху. И контузия тут точно ни при чем. Если бы Федя имена забывал и фамилии, он бы так бодро по крылечку не скакал. Человек с амнезией ведет себя абсолютно иначе.

Я почувствовал, как за спиной напрягся Котов. Он тоже понял — «племянник» сейчас конкретно спалился. А я понял, что Котов понял. Наконец-то полное согласие!

Мало. Мало этого. Федор должен себя сам закопать. Окончательно. Чтоб вообще никак отмазаться не мог. А то мы его заластаем, притащим в Свободу, он глаза вылупит, скажет — налетели, твари. Били, убивали. Тем более, если документы в идеальном порядке.

Федя точно не радист. Он скорее — боевая часть группы. А нам нужна рация.

— Да… Вот тебе, конечно, досталось. — Я, типа, окончательно «размяк». Помотрел на «племянника» с сочувствием, — Слышь, браток, угости, значится, куревом? Мои в машине остались. Покурим тут с тобой и пойдём обратно. Черт его знает, где лошадь, значится, брать. Сами вместо кобылы впряжёмся.

Я хохотнул, подался вперед и хлопнул диверсанта по плечу. Он сам не заметил, как дернулся от моего прикосновения. Совсем чуть-чуть. Если бы я не ждал такой реакции, то и не увидел бы.

У «племянника» сработали рефлексы. Реакция бойца-рукопашника, которого учили не подпускать противника в клинч.

Федор сунул руку в карман вытащил пачку. «Беломор». Советские. Отлично подготовлен, гад.

— Угощайся, — протянул папиросы мне.

— Благодарствую, — я вытащил «беломорину» сунул в зубы. — А огоньку?

Федор глянул так, будто искренне, от всей души желал настырному лейтенанту сдохнуть. Но промолчал. Полез в другой карман, достал зажигалку. Простую, самодельную, какие часто мастерили умельцы во фронтовых условиях. Самый распространенный тип, похожий на классическую Zippo. Гильза-резервуар, фитиль, кресало с колесиком.

Щелк. Пламя вспыхнуло ровно, без копоти. Запахло хорошим, качественным бензином. А хорошего бензина у простого деревенского парня быть не может.

Все. Пора заканчивать. Если он не диверсант, то мы с Котовым — папа Римский и Санта Клаус.

Я затянулся, выпустил дым Федору в лицо.

— Хороший бензинчик, — говорил тихо, смотрел врагу прямо в зрачки, — Трофейный? Или гуманитарная помощь от абвера?

Веки «племянника» дрогнули. Микровыражение страха. Буквально доли секунды

— Ты чего несешь, лейтенант? — возмутился он.

— А того, — я расплылся самой милой улыбкой, — Сапожки-то у тебя, Федя, знатные. Я такие только у немецких сволочей видел. На резиновом ходу. Тихие. Чтоб наших часовых резать сподручнее было. Где взял?

Мгновение стояла тишина. За эти секунды Котов успел сместиться чуть в сторону, открывая сектор обстрела тем, кто страхует нас из кустов.

Федор медленно, очень медленно начал поднимать правую руку к отвороту пиджака. Будто ему внезапно стало душно.

— Ты ошибся, лейтенант, — тихо сказал он. Голос звучал абсолютно спокойно, пусто. — Ошибся.

Я усмехнулся. Нагло, вызывающе. Странно, но эта мелочь окончательно добила Федора. Слабенький он какой-то. Психологически. Хреново готовили, что ли.

В следующее мгновение его лицо исказила судорога ненависти. Маска слетела.

— Сдохни, сука! — рявкнул «племянник», а потом резким взмахом швырнул мне прямо в рожу ведро.

Вот этого я не ожидал. Готовился к тому, что гнида выхватит ствол.

Инстинктивно закрылся рукой, отшатнулся назад. Соскочил со ступеней. Вслепую. Спиной.

Ведро больно ударило по предплечью.

Правая рука Федора нырнула под пиджак. Секунда — и в меня целится «Парабеллум».

Реакция Котова оказалась феноменальной. Он просто упал влево, уходя с линии огня. Одновременно, в падении, выхватил «Вальтер», который, оказывается, уже был наготове.

Черт. Капитан давно выкупил гада. Зря я сомневался.

Бах! Бах!

Два выстрела слились в один. Я рухнул в грязь, инстинктивно уходя перекатом в сторону, под защиту крыльца. Пальцы, черт бы их побрал, скользили по гладкой коже кобуры. Слабые, интеллигентские пальцы Соколова! Они не слушались, путались в застежке.

— Не двигаться, сука! — рев Котова перекрыл звон в ушах.

Первый выстрел сделал Федор. Второй — капитан.

Я поднял голову. «Племянник» лежал на крыльце, неестественно выгнувшись. Из его тела, чуть выше живота, прямо через грязную рубаху, толчками, выбивалась темная, густая кровь. Глаза закатились, дыхание было хриплым, булькающим.

В общем-то, насчёт «не двигаться» Котов погорячился. Хана Федору. Точно могу сказать, подыхает он.

Из кустов выбежал ефрейтор. Следом за ним — Сидорчук.

— Оставайтесь здесь! Мы в дом! — заорал Котов, вскакивая на ноги. — Лейтенант, живо! Там радист!

Мы рванули к двери. Капитан ударил ногой, вышиб створку.

В глубине дома загрохотало, зазвенело. Звук разбитого стекла.

— Уходит! В окно лезет! — крикнул я, врываясь в горницу следом за капитаном.

В полумраке мелькнула тень. Путаясь в занавесках, она попыталась вывалиться через заднее окно, которое выходило в огород.

Я вскинул ТТ. Стрелять? Нельзя! Назаров приказал брать живым.

— Стоять! — прыгнул вперед, через опрокинутую лавку, сшиб ногой табуретку.

Но меня снова опередили.

С улицы раздался глухой, влажный удар. Следом — сдавленный хрип. И веселый голос Карася:

— Куда собрался, родной? Мы еще не познакомились! Да что ж ты такой нежный⁈ Эй! Ну-ка! Тьфу! Вырубился как баба!

В оконном проеме появилась довольная физиономия старлея. Он держал за шиворот молодого парня. Тот обвис в Мишкиной руке и очень натурально изображал обморок. Недолго.

Карасёв тряхнул свою добычу, основательно приложил об оконную раму. Пацан взвизгнул. Дернулся.

— Товарищ капитан! Принимайте посылку! Пытался огородами уйти.

Старлей с силой толкнул задержанного внутрь. Прямо через разбитое окно. Щучкой.

Радист влетел в комнату, ударился о печь, сполз на пол и затих, хватая ртом воздух.

— Должен быть третий! — рявкнул Котов. — Ищите! Соколов, свет.

Я метнулся к столу. Там лежали спички, стояла керосиновая лампа. Чиркнул, поднес огонь к фитилю. Желтый, уютный свет залил комнату.

Обычная изба. Лавки, печь, какой-то таз в углу.

Самое важное было тут же. На столе. Рация. Стандартная. Немецкая.

Рядом лежал блокнот. Я схватил его.

Страницы были исписаны колонками. Сплошные ряды точек, тире и тут же цифры. Радист записывал сообщение сразу кодом. Он переводил немецкие слова в последовательность нулей и единиц, потом — в морзянку.

Пацан, зашевелился на полу.

— Я свой, товарищи. Свой. Русский. Лёней звать. Меня в плен просто… И сказали, что есть шанс выжить… Предложили…

— Ой, заткнулся бы ты, гнида! — В окне снова появился Карась, — Слыхали мы байки поинтереснее. Товарищ капитан, Сидорчук и Лыков прочёсывают территорию. Второй комендантский дежурит у входа.

Старлей подтянулся на руках, залез внутрь. Подскочил к диверсанту, быстро его обшманал. Выудил документы. Протянул их Котову.

— Сержант Краснов… — произнес капитан, пробежав глазами по бумажке. Даже не вглядывался особо. Его сейчас интересовало другое. — Поднимай гада.

Карась рывком вздернул радиста на ноги, усадил на лавку.

— Где таблица? — сразу спросил я, нависая над парнем. — Как кодируешь?

— Нет таблицы… — прошептал Леня. Его буквально колотило от страха. Мне казалось, диверсанты должны быть более крепкими. А этот просто ссыкун какой-то, — Мы… мы наизусть учили.

— Врешь! — рявкнул Котов. — Такой объем цифр не запомнить!

— Это не цифры! — взвизгнул пленный. — Это система! Нам объяснили принцип! Восемь знаков на букву! Это… это как математика!

Котов и Карась переглянулись. Они ни черта не поняли. А вот мне все было предельно ясно.

Кто-то научил радиста основам кода ASCII.

— Кто? — я схватил диверсанта за грудки. — Кто дал эту систему? Имя! Фамилия!

— Я не знаю фамилии! Честно! Он… он выглядел обычно. Чисто говорил по-русски. Без акцента. Приехал в школу неделю назад. В диверсионную школу, где нас…

Радист замялся.

— Где вас учили Родину предавать. Говори как есть. Не стесняйся! У-у-у… Тварина… — Карась отвесил пленному подзатыльник. Громкий, смачный.

— Рассказывай! — толкнул я Лёню в плечо.

— Не знаю! Не знаю, что рассказывать! Приехал. С ним как с писаной торбой немцы носились.

— Внешность. Как выглядел? — быстро спросил я.

— Обычно, говорю же. Среднего роста, лысоватый, лицо круглое. Шрам на щеке вот здесь, — радист показал на скулу.

Я был прав в своих домыслах. С Крестовским случилось то же самое, что и со мной. Его сознание оказалось… где? В теле немецкого офицера? Или перебежчика? То, что сволочь отлично говорит на великом и могучем, это понятно. Он знает язык. Естественно. Даже если сейчас является каким-нибудь немецким офицером.

— Он… Он… тут… с нами. Третий, — радиста трясло и колотило. — Возглавил группу. Отправили быстро. Очень. Так не планировалось. Мы ещё не были готовы.

— Где? Сейчас он где? — Карась с силой тряхнул диверсанта.

— Уехал. Еще утром.

— Куда?

— В Золотухино. На станцию. Сказал, там важное дело.

— Неизвестный мужик, с которым в диверсионной школе обходились, как с важным человеком, повел плохо подготовленную группу… — задумчиво подытожил Котов. — Бред.

— Не бред, товарищ капитан, — тихо сказал я. — Есть причины.

Котов перевел на меня взгляд. Его брови удивлённо поползли вверх.

— Наверное, — пришлось быстро уточнить, чтоб мои слова не выглядели подозрительно.

— Ладно. Разберемся. — Котов снова повернулся к радисту. — Садись за ключ.

— Я не…

— Садись! — Капитан ткнул «Вальтером» в Лёнину рожу. — Сейчас ты передашь то, что скажет лейтенант. Ошибка — пуля. Лишняя пауза — пуля. Понял?

Радист кивнул

— Лейтенант, ты в этой лабуде разобрался. Что передавать? — капитан посмотрел на меня.

— Сигнал отмены. В той системе, которой их научили.

Продиктовал последовательность. Радист, всхлипывая, начал отбивать.

Я стоял рядом, слушая ритм. Почерк был ровный, хотя рука у парня дрожала. Страх смерти — отличный мотиватор.

Ти-та-ти-та…

Последний знак ушел в эфир.

Мы замерли.

Через минуту рация пискнула. Пришел ответ. Короткий.

— Что там? — спросил Котов.

— Принято. Конец связи.

— Есть! — выдохнул Карась. — Сработало!

Котов спрятал пистолет. Вытер пот со лба.

— Всё. Уходим. Карасёв, скажи Ильичу, пусть подгоняет машину. Этого связать. Мешок на голову. И глаз с него не спускать.

Пока старлей передавал Сидорчуку приказ капитана, я нарыл в доме грязный, потертый мешок. Натянул его на трясущегося Леню.

Мы вышли из душной избы на свежий воздух.

Настроение было приподнятым, похожим на эйфорию. Во-первых, спасли эшелон, взяли радиста. Во-вторых, теперь я точно знаю, что Крестовский здесь. Рядом. И даже приблизительно могу составить его портрет. Приедем в штаб, заставлю радиста описать подробно.

Лёню вывели на крыльцо. Руки ему скрутили за спиной.

У порога стояли комендантские. Ильич уже умчался за машиной.

Я двигался первым, за мной Котов вёл пленного. Прошли мимо тела Федора. Оно лежало так же — неестественно выгнувшись. В луже крови. «Парабеллум» валялся рядом.

Я сделал несколько шагов, но потом остановился. Обернулся. Мой взгляд скользнул по трупу. Какого черта не забрали пистолет?

— Оружие надо… — начал я.

Но не успел договорить.

«Труп» вдруг дернулся. Это было напряжённое, последнее усилие умирающего зверя, живущего ненавистью.

Федор не мог встать. Но его рука метнулась к пистолету. Пальцы сомкнулись на рукояти. Эта сволочь ухитрилась развернутся. Немного. Настолько, чтоб выстрелить. Он не целился. Просто поднял ствол и нажал на спуск.

Радист резко остановился, словно споткнулся о невидимую преграду. Глухо охнул и начал заваливаться на бок. На его спине, чуть левее позвоночника, мгновенно появилась тёмная точка. А спереди, на грязной мешковине, в районе груди, расплылось черное пятно. Пуля прошла навылет.

Тут же, следом прозвучал еще один выстрел. Это уже среагировал один из комендантских. Ефрейтор Лыков добил Федора.

Тело диверсанта дернулось в последний раз и обмякло окончательно. Теперь точно. Пистолет с стуком выпал из руки.

— Твою мать!!! — заорал Котов.

Он подскочил к упавшему радисту. Сорвал мешок с головы.

Парень лежал на спине, широко открыв остекленевшие глаза. Выстрел оказался фантастически точным. Никаких шансов. Специально будешь прицеливаться, такого попадания не получится. Фёдор ухитрился сделать практически невозможное.

— Идиоты! — ревел Котов, — Идиоты, твою мать! Вы почему оружие не забрали⁈ Почему не проверили⁈

— Товарищ капитан… так он же мертвый лежал… кровищи вон сколько… мы думали… — забубнил Лыков.

— Думали они! Чем⁈ Жопой⁈ — Котов в бешенстве пнул перила крыльца. — У нас был «язык»! Единственный, кто мог дать информацию! А теперь — два трупа!

Я стоял и смотрел на Федора. Даже после смерти он ухмылялся. Диверсант выполнил задачу. Убрал свидетеля. Обрубил концы. Ниточка, которая вела к Крестовскому, оборвана.

Враг тут, рядом. Он уже начал действовать. А я понятия не имею, как и где его искать. Лысый и круглый — такое себе описание. Единственная зацепка — шрам на щеке.

Я посмотрел на Котова, который продолжал материть наше «подкрепление» и Сидорчука с Карасевым.

— Товарищ капитан, у нас есть рация. И факт уничтожения группы «Лесник». Этот бой мы выиграли.

— Бой выиграли, — огрызнулся Котов, сплюнув под ноги. — А вот войну… С таким цирком мы еще долго будем ее выигрывать. Грузите трупы. Оба. Возвращаемся.

Он повернулся ко мне. Взгляд его был тяжелым.

— А с тобой, Соколов, будет отдельный разговор. За то, что диверсанта «раскачал» — хвалю. Хорошо сработал. Не ожидал. А вот за самовольство придётся отчитаться.