СМЕРШ – 1943

Глава 18

В общем-то, выбора у меня не было. Спорить бесполезно, только потратим время. Да и потом, доктор права. Кто-то же должен помогать ей во время операции.

Я подошел к умывальнику. Взял жесткое мыло и принялся тереть руки так, словно хотел содрать кожу. Все остальное тоже сделал соответственно указаниям Скворцовой.

Елена Сергеевна, убедившись, что «ассистент» готов, протянула мне марлевую повязку, пару резиновых перчаток. Совсем не таких, как в будущем. Перчатки оказались толстыми, многоразовыми. Они пахли тальком и вареной резиной. Я с трудом натянул их на мокрые руки. Повязку нацепил на лицо.

— Вставайте напротив. Ваша задача — держать крючки. Вот эти. — Синеглазка кивком головы указала на небольшой лоток с инструментом, — Заводите в рану и тянете на себя. Сильно тянете, мышцы будут сопротивляться. Вот тут — тампоны. Они тоже понадобятся. Их берёте пинцетом. Все ясно?

— Предельно, — коротко ответил я, — Начинайте.

Скворцова набрала в шприц новокаин. Посмотрела на меня, а потом пояснила.

— Не беспокойтесь. Не собираюсь вашего самого важного диверсанта резать наживую. Общего наркоза не будет. Делаем тугой ползучий инфильтрат по Вишневскому. Анестезия идет впереди скальпеля. — Ее взгляд метнулся к старлею, — Карасев, светите в рану, а не мне в лицо! Все. Начали.

Доктор вогнала длинную иглу под кожу Леснику. Нажала на поршень. Ткани мгновенно набухли, побелели, стали похожи на лимонную корку.

Одно резкое движение скальпеля — плоть разошлась.

Скворцова тут же снова взяла шприц и… воткнула иглу прямо в обнажившееся мясо, вглубь.

Карась громко сглотнул. Да и мне, честно говоря, стало немного не по себе. Картина, прямо скажем, та еще.

— Нагнетаю… — равнодушно пояснила Синеглазка.

Не знаю, зачем она говорила все это вслух. Наверное, во избежание недопонимания. Чтоб сотрудники СМЕРШ не расценили ее действия, как попытку угробить диверсанта.

Струя новокаина ударила в мышечные волокна. Я видел, как ткани на глазах вздуваются, расслаиваются, становятся водянистыми. Жидкость сама раздвигала плоть, прокладывая дорогу хирургу. Жесть, конечно. Готовая сцена для триллера про врачей-маньяков.

— Режу, — голос Синеглазки звучал абсолютно буднично. Словно мы занимались каким-то повседневным, бытовым делом.

Скальпель прошел по набухшей мышце легко, как по маслу.

— Игла!

Снова укол, еще глубже.

— Режу!

Это был какой-то безумный марафон.

Укол — ткани побелели. Разрез. Укол — мышцы разошлись. Разрез.

Никаких пауз, никакого ожидания. Новокаин «полз» вглубь, выключая нервы за секунду до того, как их касалась сталь. И судя по тому, что Лесник не дёргался, не орал и не впал в болевой шок, он реально ни черта не чувствовал.

Наконец — поврежденное место. Снова разрез. Кровь хлынула темным потоком.

— Сушите! — рявкнула Скворцова.

Я прижал марлевый тампон, собирая кровь. Елена Сергеевна тут же наложила зажим, передавила кровоточащий сосуд.

— Опасная вы женщина, товарищ лейтенант… — тихо высказался Карась. — Вот так что не по-вашему, ножичком — чик по горлу, и все. Пишите письма мелким почерком. Вон как ловко орудуете.

Скворцова его комментарий проигнорировала. Даже не взглянула.

— Межреберная артерия. Сейчас разберемся… — бубнила она себе под нос, но достаточно громко, чтоб было слышно мне, — Убирайте тампон! Не спите, Соколов! Вводите крючки!

Я отбросил окровавленную марлю, схватил эти чертовы крючки. Вставил их в разрез, потянул на себя, чтоб развести края раны. Живая плоть была упругой, тяжелой. Пришлось приложить усилие. В желудке что-то неприятно булькнуло. Надеюсь, меня не вывернет от всего происходящего.

— Тяните сильнее! Равномерно! — командовала Синеглазка, работая иглодержателем в глубине раны. — Мне нужен обзор!

А я, как бы, и так тянул. Куда уж сильнее. Тянул и смотрел, как ловко мелькают пальцы доктора, завязывая узлы. Если где-то проступала кровь, Елена Сергеевна сама быстро промокала её маленьким шариком на зажиме.

Работала она, конечно, виртуозно. Какой-то несуразный стол, хреновое освещение, нервное подергивание фонарей — ей ничего не мешало. Делала все необходимые манипуляции прямо внутри разреза с точностью ювелира. Фантастическая женщина, мощный профессионал.

В какой-то момент я с ужасом понял, что любуюсь ею. Почему с ужасом? Да потому что это — верный признак съехавшей кукухи. Война, бомбежка, мы прячемся в инфекционном изоляторе от врагов, а я стою и пялюсь на Скворцову с каким-то идиотским восторгом.

— Крючки! Тяните на себя! Соколов, не отвлекайтесь.

Я снова развел края раны.

— Плевра повреждена, — нахмурилась Скворцова. — Легкое спалось, но ткань цела. Задето по касательной. Повезло дураку. И вам. Еще сантиметр — он бы захлебнулся кровью.

— Действительно повезло. Особенно нам, — буркнул Карась. — Так повезло, что я теперь долго во сне буду видеть, как вы по локоть человеку в грудь залезли.

— Не преувеличивайте, — судя по интонациям голоса, Елена Сергеевна улыбалась, — По локоть мне там делать нечего. А вам нечего делать на операциях. Хирургия явно не ваша история, Карасёв. Ловите лучше шпионов.

— Да уже понял, — старлей снова громко сглотнул. Выглядел он подозрительно бледным.

Я его понимаю. Одно дело — стрелять во врага или смотреть на раненных после взрыва. Кровь не пугает. Даже вид тяжелых ранений не пугает.

Это — война, все понятно. Она такая. Сволочь с некрасивым, отвратительным лицом.

И совсем другое — наблюдать за методичным действием скальпеля. Как лезвие режет плоть, а руки врача ковыряются в ране. Меня и самого слегка мутило.

Старлей упорно отводил взгляд от Лесника, не смотрел в развороченную грудную клетку. В итоге, чтоб отвлечься, он просто начал пялиться на Синеглазку. С таким нескрываемым восхищением, что это не заметил бы только слепой идиот.

— Елена Сергеевна, — вдруг тихо выдохнул Мишка. — А у вас руки… золотые. Честное слово. Я такого даже в кино не видел.

Скворцова фыркнула под маской.

— Товарищ старший лейтенант, вы бы лучше за светом следили. У меня тут человек с дыркой в груди, а вы комплименты отвешиваете. Не время.

— Ну почему комплименты? — смутился Мишка, луч фонаря дрогнул. — Факт. И вообще… Вы бледная очень. Устали. Вам бы шоколада. Хотите, достану?

— Карасев, свет! — рявкнула она. — Если вы не прекратите фонарями рамахивать в разные стороны, ничего у нас не выйдет.

— Виноват, — Мишка поспешно вернул луч на место, но я заметил, как предательски покраснела его физиономия.

Ну точно. Втрескался. По уши.

Хреново. Что еще сказать. Такие как Карасев на жизнь смотрят сквозь циничную призму своего опыта. Особенно на отношения с женщинами. А опыт у Мишки явно большой. Думаю, там и улица, и криминал, и много всякого дерьма. Но фишка в том, что, если «шпана» влюбляется — все. Раз и навсегда.

Этого нам только сейчас не хватало. В том плане, что я, надо признать, сам абсолютно нелепо увлекся Синеглазкой. Вон, Карась на нее пялится, и мне до одури хочется чертов крючок воткнуть ему в ухо. Видимо, из-за того, что тело молодое, гормоны гуляют. Эмоциональные реакции сильнее.

Вот и получается — проблема на ровном месте. У нас Крестовский где-то бегает, война может изменить свой ход, а мы с Карасем женщину «делить» будем. Бред.

Нет. Сейчас Лесника подлатаем, и надо от Скворцовой подальше держаться. Обоим. Ну его на хрен. По воле обстоятельств Карась — мой напарник. Типа того получается. Не хотелось бы, чтоб мы в приступе ревности морду друг другу начали бить.

— Лейтенант! Тампон! Не слышите? — голос Елены Сергеевны вывел меня из состояния мысленного ступора.

Операция заканчивалась. Скворцова ушила плевру, восстановила герметичность грудной клетки.

— Теперь дренаж, — она ловко вставила резиновую трубку в разрез, зафиксировала её к коже. Конец опустила в стеклянную банку с фурацилином, которую поставила на пол.

Жидкость в банке булькнула, выпустив пузырь воздуха. Потом еще один. И затихла. Содержимое трубки начало колебаться в такт дыханию — вверх-вниз.

— А это что за хреновина? — поинтересовался Карасёв.

— Хреновина, товарищ старший лейтенант, знаете где находится? — Скворцова подняла взгляд, с усмешкой посмотрела на Мишку, — А это — дренаж по Бюлау, — она, стянула окровавленные перчатки, бросила их в таз. — Воздух и жидкость выходят, обратно не заходят. Всё. Сделала, что могла. Теперь перекладываем.

— Куда? — не понял Карась.

— На койку, куда же еще. На столе ему лежать нельзя. Здесь холодно, он тепло теряет.

— А-а-а-а-а… Ну так бы и сказали, — протянул старлей. Убрал фонари, положил их на тумбочку. Шагнул обратно к столу.

— Стоять! — резко скомандовала Елена Сергеевна, перехватывая руку Мишки, который потянулся к плечам раненого. — Сначала банка! Если опрокинете её — вода пойдет в легкие, и вся работа насмарку.

Она сама взяла стеклянную тару с пола. Поднимать высоко не стала. Держала низко

— Я слежу за дренажем. Вы берете за клеенку. Вдвоем. Раз-два-взяли! Аккуратно, не дергайте!

Мы осторожно, стараясь не делать резких движений, синхронизируясь под команды Скворцовой, подняли бесчувственное тело Виноградова вместе с подстилкой и перенесли его на панцирную койку. Сетка жалобно скрипнула.

Елена Сергеевна тут же поставила банку под кровать, проверила, не перегнулась ли трубка.

— Укрыть! — скомандовала она. — Ему нужно тепло.

Карась «кабанчиком» метнулся к тумбочке, на которой лежало свёрнутое одеяло, схватил его и накинул на диверсанта.

Елена Сергеевна присела на край табурета, стянула маску. Выглядела она устало.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Вы спасли не только этого человека. Вы спасли… всех нас.

— Я просто сделала свою работу, Соколов. А теперь скажите мне… Что дальше? Вы его заберете? Как в прошлый раз? Если что, имейте в виду, любая транспортировка сейчас нежелательна. Прям очень нежелательна.

— Нет, — я покачал головой. — Мы не можем забрать. Пока что. Обстоятельства не позволяют.

Карась, который топтался рядом со Скворцовой, поднял на меня хмурый взгляд.

— Лейтенант, ты серьезно? Мы что, тут куковать будем? А доложить?

— Доложить⁈ Вспомни наш разговор, — я многозначительно посмотрел на старлея, намекая на предателя в управлении. — Пока Лесник не очнется и не даст показания, никуда никто докладывать не будет. Голову включи. Только имея всю информацию, мы можем возвращаться в штаб.

— Ну да… — Мишка с досадой «цикнул» сквозь зубы. Тут же испуганно покосился на Елену Сергеевну: успела ли она заметить его эту босяцкую привычку или пронесло? Потом спросил, — И сколько ждать?

— Часа два-три, — ответила вместо меня Скворцова. Она поднялась с табуретки, подошла к кровати, пощупала пульс диверсанта. — Шок, кровопотеря, новокаин. Он будет спать. Потом бредить. Осмысленной речи раньше ночи не ждите.

— Значит, будем ждать до ночи, — решил я. — Карасев, смотри, как предлагаю. Ты караулишь дверь. Я — окно.

Синеглазка встала, поправила халат.

— Ну а я ничего не караулю. Пойду. Там еще раненные. Буду заходить каждые полчаса или час. Как получится. Нужно наблюдать за дренажем. Если трубка забьется сгустком, он задохнется. Вы, конечно, лейтенант, удивительный самородок. Из советских журналов основы медицины познаете. Кто-то годами в институтах учится, а кто-то просто периодические издания читает. Но тут, пожалуй, лучше я сама. Да, кстати… Вам поесть надо. Лизу пришлю, она принесет чаю и сообразит что-нибудь.

Скворцова подошла к двери, остановилась, обернулась. На ее лице появилась улыбка. Открытая, искренняя.

— Лизе то можно прийти? Если хотите, прикройте вашего важного диверсанта одеялом по самый лоб. Чтоб она его не рассмотрела.

— Не надо нам есть! Мы — крепкие. Потерпим, — Карасёв расправил плечи и «выкатил» грудь колесом.

Наверное, чтоб точно было понятно, где именно у него находятся самые крепкие места. Вдруг кому-нибудь захочется прилечь на грудь или припасть к плечу.

— Ну вам-то, может и не надо, товарищ старший лейтенант, — Елена Сергеевна окинула Мишку с ног до головы насмешливым взглядом, — А вот Соколову необходимо в его состоянии. Если вы забыли, напомню. У вашего товарища — контузия. Серьёзная травма. — Она повернулась ко мне, — Порошки, подозреваю, с собой не взяли? Не отвечайте. Лизе дам, она принесет.

Елена Сергеевная вышла за дверь. Мы остались в изоляторе вдвоем с Карасёвым.

— Черт, Соколов, — тихо сказал Карась, усаживаясь на пол у двери. — Нам кровь из носа надо, чтоб диверсант заговорил. Мы должны узнать имя предателя, который сидит в штабе. Если это действительно кто-то из наших…

Старлей удрученно покачал головой и замолчал, не договорив. Вид у него был расстроенный. Он явно переживал, что люди, с которыми пришлось бок о бок врагов искать, сами могут оказаться врагами.

Я ничего отвечать не стал. Переместился к окну. Сел на подоконник так, чтоб видеть кусок двора, который попадал в сектор обзора.

Бо́льшая половина стекла была закрашена белой краской, поэтому приходилось вытягивать шею. Или периодически вставать на ноги, чтоб нормально контролировать периметр возле окна изолятора. От греха подальше.

Время текло как густая, липкая патока. Казалось, оно вообще не двигается. Хотя на улице уже начало темнеть. Медленно опускалась сумеречная мгла. Плотная, душная. Похоже, ночью снова пойдет дождь.

Свет в палате был совсем хреновенький. С приходом темноты это особенно стало заметно. Лампочка выхватывала из полумрака железную спинку кровати, бледное лицо спящего диверсанта, но при этом в комнате царил полумрак.

Елена Сергеевна заходила раз в полчаса, как и обещала. Проверяла дренаж, щупала пульс Виноградова, хмурилась. Потом снова исчезала за дверью.

Зато к нам присоединилась Лиза Петрова. Та самая курносая медсестричка, которую я пытался разжалобить своим видом в кальсонах.

Она притащила алюминиевый чайник с кипятком и пару кусков черного хлеба, намазанных чем-то, отдаленно напоминающим повидло.

— Елена Сергеевна велела вас покормить, — смущенно сообщила Лизавета, бросая заинтересованные взгляды в сторону Карася.

— Золотой человек ваша Елена Сергеевна! — старлей моментально обрёл бравый вид, — И ты, Лизавета, золото. Просто клад, а не девушка.

Я усмехнулся. Ну Карась, ну дает. Увидел симпатичную, молоденькую медсестричку и тут же распушил хвост.

Перед Лизой Мишка вообще не робел. Прошло меньше получаса, а они уже сидели возле двери вдвоём, плечо к плечу. Лизавета смотрела на Карасева влюблёнными глазами. Он с энтузиазмом травил ей какие-то байки.

— … И вот представляешь, Лиза, вылезаю я из погреба, весь в паутине, морда в саже, граната в руке. Думаю — всё, фрицы окружили. А передо мной — коза! Стоит, жует мою портянку, которую я сушиться повесил, и смотрит так нагло.

Лиза хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Она поглядывала на Карася с нескрываемым обожанием.

— Ой, скажете тоже, товарищ старший лейтенант… Коза…

— Честное слово! — Мишка картинно приложил руку к сердцу. — Я потом эту козу…

Дверь скрипнула. На пороге появилась Скворцова.

Карася в секунду словно подменили. Из вальяжного, уверенного в себе рассказчика-ловеласа он мгновенно превратился в суетливого, влюбленного школьника.

— Елена Сергеевна… — Мишка вскочил на ноги. — А мы тут… это… чай пьем. Хотите?

— Сидите, товарищ старший лейтенант, — устало махнула рукой Скворцова. Нахмурилась, посмотрела на медсестру, — Петрова, ты почему еще здесь? У нас что, всех раненных выписали?

— Ой… — Лиза вскочила, одергивая халат. — Бегу, Елена Сергеевна!

Она шмыгнула за дверь, бросив напрощание быстрый взгляд в сторону Карася. Тот даже не заметил. Он во все глаза пялился на Елену Сергеевну, которая склонилась над диверсантом. А потом с тоскливой физиономией смотрел, как она уходит.

Короче, как в песне. Я люблю ее, она — его, а ему, как видно, нравится другая.

Мне вдруг стало не по себе. Странное чувство. Смесь зависти и тоски. Вот он, Мишка Карасев. Человек, который находится в своем времени, на своем месте. Флиртует с Лизой, восхищается Скворцовой. У него все просто и понятно.

А я… Я — призрак из будущего в чужом теле. Моя задача — найти и уничтожить врага. У меня нет права на сантименты, на романы с красивыми военврачами, на планы после войны. Потому что для меня никакого «после» может и не быть. Мое «после» осталось в 2025 году.

Внезапно дыхание Лесника сбилось. Он застонал, дернулся, попытался перевернуться на бок.

— Тихо! — я метнулся к кровати.

Прижал его плечи к матрасу.

— Не дергайся, сволочь. Швы разойдутся. Я тебя придушу тогда.

Диверсант открыл глаза. Сначала в них была муть, потом появилась паника. Он шарил взглядом по потолку, по моему лицу, по темным углам комнаты.

— Где я?.. — прохрипел Лесник. Голос был слабым, с присвистом.

— В госпитале, — ответил я, — С того света тебя, гниду, вытащили.

Лесник моргнул. Его зрачки сузились. Он узнал меня. И, похоже, сразу вспомнил все, что произошло.

— Ты… — выдохнул он. — Почему не добил?

— Потому что это было бы слишком просто. Хрен сбежишь от меня. Да еще на тот свет. Сначала расскажешь все, что тебе известно.

— Очухался, гнида? — раздался голос Карася.

Старлей, до этого момента сидевший у стены, вскочил на ноги. В один миг оказался у койки, оттесняя меня плечом. Его лицо исказила злоба.

— Ну, здравствуй, «майор Виноградов», — прошипел Мишка, нависая над раненым. — Сейчас мы с тобой поговорим. По душам.