СМЕРШ – 1943

Глава 8

Карась сидел на лавке возле здания школы, вытянув ноги. Он с увлечением чистил ногти трофейным ножом, что-то насвистывая себе под нос.

Как только увидел нас, выходящих на крыльцо, сразу расплылся в широкой улыбке, пружинисто вскочил на ноги и в два шага оказался рядом:

— Ну что? Орден дадут? А? Андрей Петрович?

Это снова был тот самый бесячий раздолбай. Недолго длилась его рефлексия по поводу убитого радиста. Психика у парня гуттаперчевая. Такого хрен сломаешь.

— Ага, — мрачно буркнул Котов, поправляя фуражку. — Дадут. Потом догонят и еще раз дадут. По шее. И банкет устроят. Прямо сейчас. В Золотухино. Выезд через десять минут. Ты с описью разобрался?

— Обижаете, Андрей Петрович, — протянул Мишка и состроил скорбную физиономию, — Все, как положено.

— Добро, — Котов повернулся к Назарову, — Товарищ майор, можно вас на пару слов?

Тот молча кивнул, потом внимательно посмотрел на Карася. Пожевал губами. Открыл рот. Закрыл.

Приличных слов у начальника, видимо, не нашлось. Майор просто сжал кулак и очень не по-командирски сунул его Мишке под нос. Намекал, что терпение у руководства не бесконечное, и штрафбат по нему плачет горючими слезами.

— Да я что? Я вообще ничего! — с деланым возмущением запричитал старлей, пряча нож за голенище.

Как только Котов и Назаров отошли в сторону, Карась сразу начал меня доставать расспросами.

— Ну что там? Лейтенант, не томи! К чему готовиться? Дырочку под новую звезду пробивать или шею намыливать?

— Едем в Золотухино, — коротко ответил я, — Искать Лесника. Того самого, который диверсионной группой командовал. Думаю, если и тут обосремся, тогда нас без намыливания вздернут.

— Расстреляют… — задумчиво поправил меня старлей.

— Это было в переносном смысле. Метафора.

— Лейтенант, — Мишка нахмурился, зыркнул в мою сторону недовольным взглядом. — Как же бесит этот твой интеллигентский бубнеж. Метафора… Хренафора! Тут вон опять трястись километров двадцать по ухабам… Эх, как же охота жрать, дорогие товарищи. С утра на голодняка. Кишка кишке кукиш кажет.

— В дороге пожрешь, — раздался за спиной голос Котова. Он закончил свое короткое «совещание» с Назаровым и подошел к нам. Неслышно подошел. Я его вообще не заметил. — Или тебе брюхо набить важнее, чем диверсанта поймать?

Честно говоря, я был согласен и с капитаном, и с Карасевым. Жрать хотелось нестерпимо. Это — факт. Гречневая каша с тушенкой, которую варил Сидорчук в оперативной комнате, так и осталась нетронутой.

С другой стороны, где-то там, на забитой эшелонами станции, ходит мой враг. Человек, который знает, что будет завтра. Который хочет превратить это «завтра» в ад, переписав историю кровью. При таком раскладе кусок хлеба поперек горла встанет.

Крестовский для меня — это не просто операция СМЕРШ. Это личная дуэль. Я должен остановить гада. Потому что знаю, к чему может привести одно только его существование в этом времени.

Не прошло и получаса, как мы уже снова тряслись по бездорожью в кузове «полуторки» Сидорчука.

Самое интересное, слова капитана «в дороге пожрешь» — оказались правдой. Ильич, прежде, чем выехали в Золотухино, притащил котелок с той самой кашей и пару ложек.

— Ой, Ильич… Ой, сукин сын… — бубнил старлей ухитряясь метать кашу с такой скоростью, что она таяла буквально на глазах. — Вот уж порадовал, так порадовал. Слышишь, Сидорчук⁈ Сын родился, Степаном назову!

Я тоже ел. Молча. Заодно переваривал случившееся.

Вадис очень конкретно дал понять — за мной будут приглядывать. Кто? Да вон, тот же Назаров. Или Карась. С него станется. Соответственно, нужно вести себя так, будто я — Алексей Соколов. Спокойный, уравновешенный.

Насчёт безынициативного — не уверен что получится. Это прямо совсем не моя роль. Просто буду потише, попроще. Иначе, если я снова привлеку внимание генерала, могу встрять по самые помидоры. А мне этого никак нельзя допустить. Я должен найти шизанутого Крестовского. Потом будет видно, как жить дальше.

С едой было покончено достаточно быстро. Карась сразу заявил — у него обеденный сон-час. Он завалился на лавку. Подложил под голову плащ-палатку. Мое замечание, что на улице сейчас так-то ночь, старлей прокомментировал в своей обычной манере:

— Ночь. Ага. И что? У нас всё с ног на голову перевернуто. Когда обед случился, тогда и послеобеденный сон наступил. Смекаешь?

Я решил взять пример с Карася, который засопел буквально сразу, едва устроился на лавке, и тоже прикрыл глаза. Башка гудела, как разбитый колокол.

В итоге реально вырубился и проспал до самой станции.

Проснулся от тяжелого, вибрирующего гула. Этот гул, казалось, поднимался из самых недр земли. Вибрация ощущалась даже сквозь жесткую подвеску грузовика, сквозь подошвы кирзовых сапог. Отдавалась в коленях мелкой, противной дрожью. Звук движения составов по рельсам.

Мы подъехали к станции около полуночи. Небо на севере было багровым, словно воспаленная рана.

Передовая близко. Отсюда рукой подать. Километров двадцать пять. Со стороны фронта наблюдалась активность. Глухо, как цепной пес в будке, ворчала артиллерия, вспыхивали далекие зарницы.

— Твою бога душу мать… — присвистнул Ильич, с трудом втискивая нашу «полуторку» в узкий зазор между лакированной штабной «эмкой» и тяжелым, заляпанным грязью «Студебеккером». — Тут не станция, товарищ капитан. Тут чистый Вавилон. Народу-то! Народу сколько. Столпотворение. Как же мы того диверсанта разыщем?

Задвижка между кабиной и кузовом была открыта, поэтому голос сержанта я слышал хорошо.

— Не гунди, Ильич. Разыщем. Другого варианта нет. Соколов, ты там как? Нормально? Карасёв! — позвал капитан старлея. — Подъём! Прибыли.

Мишка даже не дёрнулся. Ему по хрену был гул поездов, грохот колес по рельсам, громкий окрик Котова. Он лежал неподвижно, сложив руки на груди и прикрыв лицо пилоткой.

Я наклонился, убрал пилотку с физиономии старлея.

— Твою ж… — от неожиданности отшатнулся.

Карась смотрел в черное небо остекленевшими, неподвижными глазами. Рот приоткрыт. Будто неживой.

— Эй… Старший лейтенант… — я подался вперед, собираясь проверить пульс на шее.

В жизни всякое бывает. Может, тромб оторвался или сердце не выдержало перегрузок. Даже успел за эти секунды немного расстроится. Старший лейтенант — бесячья сволочь. Но если двинет кони, будет, наверное, жаль.

— Ха! — громко выкрикнул Карась и резко принял сидячее положение.

А потом заржал в голос, глядя на мое офигевшее лицо.

— Что такое, лейтенант? В штаны нассал?

— Идиот, — констатировал я. — Тупая шутка.

— Ну, тупая не тупая, а ты поверил, — хохотнул старлей, потягиваясь. — Видел бы свою рожу. Смех да и только.

Я наклонился, сгреб его за грудки, одним движением подтянул к себе.

— Ты, наверное, что-то попутал, товарищ старший лейтенант. Принял меня за клоуна. Так я тебе поясню. Цирка здесь нет. Еще раз что-нибудь подобное выкинешь, я тебе нос в лицо вобью. Просто так. Для профилактики. Вместе посмеёмся.

Я разжал пальцы, отодвинулся и сразу встал на ноги. Перемахнул через борт.

Мысленно себя, конечно, ругал. Надо было сдержаться. Решил же, не привлекать внимания. Просто Карасёв вывел своим тупым поведением. Еще и ржёт, сволочь.

Сапоги чавкнули, погружаясь едва ли не по щиколотку. Под ногами была чёрная жижа — жирный курский чернозем, перемешанный тысячами колес и гусениц.

Воздух казался плотным, тяжелым. Едкий угольный дым паровозов, которые продолжали кочегарить котлы даже на стоянке. И резкий химический запах креозота, которым пропитывают шпалы.

Станция Золотухино представляла собой гигантский, перегретый распределительный механизм. Аорту фронта.

Вокзал — старое кирпичное здание постройки конца прошлого века — темнел выбитыми глазницами окон. Стекла давно вылетели от близких разрывов, проемы были забиты досками или заклеены крест-накрест бумажными лентами. Часть крыши перекрыта шифером, стены посечены осколками. Следы недавних налетов люфтваффе.

Я огляделся. Здесь имелось как минимум семь путей, а то и больше. Ни один из них не пустовал.

На запасных ветках, укрытые маскировочными сетями, стояли бесконечные платформы. Я узнал приземистые силуэты Т-34, хищные профили самоходок.

Рядом — теплушки с пехотой. Двери вагонов открыты настежь. Солдаты сидели, свесив ноги. Курили. Кто-то наяривал на гармошке, пытаясь заглушить лязг буферов и свистки маневровых.

Это — пополнение. Свежие дивизии, которые двигаются к Курской дуге.

С другой стороны шел встречный поток. Мимо пролетел эшелон с разбитой техникой. Её везли в тыл на переплавку.

Тут и там виднелись маркированные красными крестами вагоны санитарных поездов.

— Почему он пошел именно сюда? — спросил я вслух, разглядывая станцию. — Тут же на каждом шагу велик риск нарваться на патруль.

Котов поправил портупею, окинул перрон цепким взглядом.

— Наоборот, Соколов. Это идеальное место. Золотухино — не просто станция. Через нее идут все эшелоны, что в одну сторону, что в другую. Здесь располагается Полевой эвакуационный пункт. Госпитальная база. Свозят раненых на «летучках» с передовой, а уже потом решают — кого в госпиталь, а кого в тыл. Представляешь, какое движение людей? Поселок забит военными. В каждой избе — постой. Штабы, медсанбаты, связисты. Хаос, толчея, суета — лучший друг диверсанта.

— Ага, — поддакнул Карасев. Он тоже выбрался из машины и теперь стоял рядом со мной. Физиономия у него была совершенно спокойная. Будто ничего не случилось. — А еще тут, можно сказать, две, а то и три «головы». С одной стороны — военная комендандатура гарнизона. Отвечают за дисциплину и режим. С другой — военная комендатура станции. ВОСО. Эти отвечают за перевозки. И каждый считает себя важной птицей. С третьей стороны — Транспортный отдел НКГБ. У этих — своя песня. Коменданту станции плевать, кто ты. Главное, чтоб поезда шли по графику. Транспортному отделу плевать на график, главное — чтобы ты не был шпионом.

Мишка уже привычно «цыкнул», сплюнул под ноги.

— А у семи нянек, сам знаешь, дитя без глазу. В этой круговерти Лесник с правильными документами может пройти хоть к черту в пасть.

Котов покачал головой и недовольно зыркнул на Карасева. Капитану не понравилось, что сказал старлей. Хотя, он в общем-то с этими словами был согласен.

— Ладно, разговорчики отставить. — Распорядился Котов, — Искать надо. Приметы знаем. Лысоватый, шрам на щеке. Форма — скорее всего, интендантская или общевойсковая, раз он здесь околачивается. Прибыл утром. Вряд ли постой искал. Скорее ждет чего-то или кого-то. Я беру на себя транспортный отдел и наведаюсь в комендатуру гарнизона. Ильич, ты с машиной в резерве. Не глуши мотор, смотри в оба. Если увидишь кого-то подозрительного, перекрывай дорогу.

— Понял, товарищ капитан, — отозвался Сидорчук. — Мышь не проскочит.

— Соколов, Карасев. На вас — комендатура ВОСО, офицерская столовая и залы ожидания. Где-то здесь он кружит. Шкурой чую.

— Ага… — Снова влез Карасев, — Или на хутор вернулся. А там — картина маслом. Ни рации, ни соратников. И кровищей крыльцо залито.

— Если он, Миша, на хутор вернулся, нам же хуже, — отрезал Котов, — Будем рассчитывать на удачу. Она не помешает. Сейчас надо всю станцию перетряхнуть. Кто-нибудь да видел нашего Лесника. Главное — след взять. Соколов, и давай без твоих выкрутасов. Действуем четко по плану. Нам еще за случившееся на хуторе рапорт писать. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Заодно обращайте внимание на всех, кто ведет себя странно, — напутствовал Котов. — Любое несоответствие. Слишком чистый, слишком грязный. Слишком спокойный, слишком наглый. Действуйте.

Мы с Карасем двинулись в сторону кирпичного здания вокзала. Старлей топал впереди, я — за ним.

По перрону бегали военные и железнодорожники с фонарями. Нас толкали, задевали, периодически беззлобно материли.

Я заметил кучку гражданских. Они жались к стене вокзала. Сидели прямо на мешках.

— А эти откуда? — Удивился я. — Здесь же практически прифронтовая полоса. Разве можно местным появляться на станции ночью?

— Видать в тыл переправляют. — Ответил старлей. Хотя я не спрашивал конкретно его. Скорее рассуждал вслух, — Отселяют. Организованно. Подальше от линии боев. Видишь, сидят кучно, лишнего шага боятся сделать. Поезд ждут. Чёрт… Ну и каша… — проворчал Мишка, ловко уворачиваясь от носилок с раненым. — Тут шпиону раздолье. По мне, так каждый второй подозрительно выглядит.

— Смотри на глаза. И на руки. Шпион в такой толпе чувствует себя как волк в овчарне. Он напряжен. У обычного солдата взгляд либо пустой от усталости, либо деловой — ищет кипяток или коменданта. А у того, кто боится быть раскрытым, взгляд внимательный. Он оценивает угрозу. Прикидывает пути отхода в случае засады.

Вся эта информация вылетела на автомате. Я не собирался учить Карасёва подобным вещам. Оно само как-то получилось.

— Умный ты, лейтенант, — хмыкнул Карась. — Прямо профессор. Вроде математику учил, а такие любопытные вещи рассказываешь. Ладно, давай искать нашего гада.

Мы прошли метров тридцать, лавируя между группами солдат. Вдруг Карась резко остановился.

Его лицо, только что выражавшее скуку и усталость, мгновенно изменилось. Исчезла вальяжность, пропала напускная дурашливость. Появилась хищная, профессиональная заинтересованность. Ноздри раздулись, глаза сузились. Карасев стал похож на гончую, которая взяла след, но пока не лает, чтобы не спугнуть дичь.

— Тш-ш-ш… — шикнул он мне. Больно схватил за руку и потащил за угол дощатого ларька. — Стой, лейтенант. Не отсвечивай.

— Что там? — шепнул я, пытаясь проследить взгляд старлея.

Сердце радостно екнуло. Неужели Лесник?

— Видишь пацанчика? Вон того, в потрепанной форме. Типа, раненный. Левая рука на перевязи. Прихрамывает. Возле полковника-танкиста трется.

Я присмотрелся. Щуплый парень лет двадцати, действительно стоял слишком близко к грузному полковнику. Офицер громко распекал какого-то железнодорожника. Размахивал руками и совершенно не обращал внимания на то, что происходит рядом.

— Вижу. И что?

— А то, — криво усмехнулся Карась. — Это щипач. Причем высокой квалификации. Работает по ширме… Ну наглец… Прямо под носом у комендатуры…

Старлей замолчал, подозрительно покосился на меня. Посмотрел так, будто я бестолковый дурачок.

— Ты ж наверное, лейтенант, ни черта не понял… Вор-карманник он…

— Можешь не объяснять, — коротко ответил я. — Вопрос в другом. Ты как его выкупил?

— Чуйка… — начал было Карась, но тут же заткнулся. Снова переключил свое внимание на парня с перевязанной рукой.

Тот как раз, якобы случайно, качнулся от толчка проходящего мимо солдата. На секунду прижался к полковнику, но сразу отскочил в сторону. Извиняюще покивал головой, развернулся и сдал назад.

Полковник даже не прервал свою ругань. Был слишком увлечен.

— Срезал, — восхищенно констатировал старлей. — Шары увел. Серебрянные, на цепочке. Красиво сработал, чисто. Писку даже не засветил…

Карась снова посмотрел на меня с сомнением.

— Да понял, понял, — я раздраженно огрызнулся, — Лезвие. Или бритву. Исключительно руками сработал. Лучше объясни, мы будем стоять и смотреть? Ты решил бывшим коллегой похвастаться?

— Нам информация нужна. А воры — это лучшие глаза и уши. Они всех видят. И всех оценивают. Пошли, побалакаем с парнишей. Только не спугни.

Вор между тем не стал задерживаться на месте. Он боком, по-крабьи, сместился к путям, в тень длинного товарного состава. Прихрамывая, пошел вперёд.

— Уходит!

— Щас! От старшего лейтенанта Карасева ещё никто не уходил, — Мишка поймал мой скептический взгляд и тут же добавил, — Почти никто.

Карась двинулся сквозь толпу. Текуче, мягко, огибая препятствия. При этом ни на секунду не терял из виду нашу цель. Я едва поспевал за ним.

Вор нырнул под сцепку товарных вагонов, перебирался на соседний путь, где было темнее и тише. Направлялся в сторону жилых домов. Они находились буквально в ста метрах от железнодорожного полотна.

Мы тихонько шли следом.

Парень ускорил шаг, упорно продолжая хромать. Потом, наверное, почуял «хвост». Обернулся, увидел двух офицеров, идущих за ним целенаправленно, и рванул с места. Вся хромота «слетела» с него в одну секунду.

— Стоять! — гаркнул я, забив на просьбу старлея «не спугнуть».

Вор метнулся вправо.

— Держи его, лейтенант! Обходи! — крикнул Карась и сиганул куда-то в сторону, прямо через аккуратно сложенную кучку шпал.

Началась старая, добрая погоня. Прямо как в начале моей ментовской карьеры. Сто лет уже такого не случалось. Даже как-то взбодрился.

Парень был шустрым и местность знал отлично. Он петлял с улочки на улочку. Перепрыгивал через лужи.

Попытался проскочить в узкую щель между двумя сараями, но там его уже ждал Карась.

Старлей появился перед щипачом неожиданно, словно материализовался из темноты. Одним прыжком сократил дистанцию, подсек парня. Тот рухнул в грязь. Тут же вскочил, выхватил из рукава заточку.

— А ну, ша! — рявкнул Карась.

Удар сапогом по запястью выбил оружие. Вторым движением Мишка впечатал вора в стену и прижал локтем горло.

Нож-финка, возникший в руке Карася, хищно блеснул в лунном свете, уперся щипачу под кадык.

— Тихо, родной, не шелести, — ласково, почти нежно проворковал старлей, переходя на «профессиональный» жаргон. — А то перо в бок — и в дамки. Дышать можно, дергаться — нет.

Парень захрипел, покосился на лезвие. На вид молодой, а глаза — старые, колючие. Нет, не двадцать. Просто типаж такой. Маленькая собака — всегда щенок. А я еще удивился. Подумал, больно юный пацан для вора высокого класса.

— Вы чего? — просипел щипач. — Не имеете права…

— Рот закрой, босота, — усмехнулся Карась. Он немного отодвинулся назад, чтоб парень мог говорить. Нож не убирал, — Хорош баки вкручивать. Я видел, как ты полкана ошманал. Красиво сработал. Не совестно? Шары-то, поди, наградные.

Вор замер. Понял, что отпираться бесполезно. Перед ним не простые армейские служаки, которые сразу тащат в комендатуру, а люди «в теме».

— Чего надо? — буркнул он, сплевывая кровь с разбитой губы. — Долю? Забирай, подавись. Только отпусти.

Он полез правой рукой в карман, достал массивные часы на цепочке.

— Спрячь, — брезгливо бросил Карась. — Не за тем пришли. Погутарить надо. За жизнь нашу скорбную. Ты здесь, на станции, давно работаешь?

— Второй день. Гастролирую.

— Не заливай. Место хорошо знаешь. Просёк, что раненным лучше всего прикидываться. Поди и документиками разжился. Стало быть, ощиваешься тут уже неделю, не меньше. Слушай сюда. Мы ищем человека. Чужого. Не из наших, не из ваших, не из местных.

— Тут до хрена чужих, — огрызнулся вор.

— Этот особенный, — вмешался я, — Он маскируется. Скорее всего в военной форме, но может быть одет как железнодорожный работник. Лысыватый. Вот тут… — я провел указательным пальцем по своей щеке, — Шрам. Старый.

Вор прищурился, разглядывая меня. Потом перевел взгляд на Карася.

— А что мне за это будет?

— Жизнь тебе оставим, — пообещал Карась. — И отпустим. Говори, падаль. Видел кого странного? Кто не вписывается? Да словами нормальными выражайся. Товарищ лейтенант человек интеллигентный.

Вор задумался.

— Был один… Пару часов назад. У водокачки на перроне. Думал, фраер залетный, хотел чемоданчик подрезать. Кожаный, хороший чемодан. И тяжелый.

— Ну? — поторопил я.

— Он стоял в тени, курил. Одет… ну, как майор. Да, точно. Майор и есть. Эмблемы змеиные.

— Медик? — переспросил Карась. — И что с ним не так? Медиков тут полно, госпиталь рядом.

— Не, начальник. Этот не такой. У наших лепил… — Вор испуганно посмотрел на старлея и тут же исправился, — У наших врачей глаза уставшие. А этот… Стоял, будто лом проглотил. Я к нему сзади подошел, тихо, что твоя мышь. Уж поверь, опыт имеется. Меня ни один фраер не почует. Хотел чемоданчик экспроприировать, пока он на паровоз смотрел. Только руку протянул…

Вор передернул плечами, словно от озноба.

— А он меня срисовал. Не знаю как. Спиной, что ли, почуял. Обернулся резко, перехватил мою руку. Как в клещи взял. Я думал — всё, хана. Сейчас орать будет, патруль звать, зубы выбьет.

— А он?

— А он даже голоса не повысил. Улыбнулся так… криво, одними губами. Глаза ледяные, пустые, как у дохлой рыбы. И говорит тихо: «Брысь отсюда» Ага. И отшвырнул меня, как котенка. Сильный, хоть с виду и не скажешь. И еще…

— Что еще? Вспоминай! — Карась встряхнул вора.

— Запах. От него несло хорошим, земляничным мылом. Чистоплюй. Брезгливый. Платочек достал, руку вытер после того, как меня коснулся. А на руке…

Вор замялся.

— Ну⁈

— Наколка. Странная. В виде молнии. Между большим и указательным пальцем. Вот такая.

Щипач ногтем начертил на ладони знак. Это была руна. Совило. В принципе, любой фашист может её наколоть.

— Опиши его детально, — потребовал я. — Лицо.

— Лицо… Плохо разглядел. Глаза серые. Вроде. Морда такая… Как у благородных. А шрам имеется, это да. Все как вы говорили.

— Куда он пошел? Видел? Или на перроне остался? — спросил Карась.

— Нееее… Он почти сразу двинул к комендатуре. Смотрел на часы свои, будто время засекал. Все. Больше ничего не знаю. Хоть режьте!

— Вали отсюда, — бросил Мишка.

Вор не стал ждать повторного предложения. Рванул так, что только пятки сверкали. Секунда — и он растворился в темноте быстрее, чем паровозный дым.

Мы остались одни в проулке.

— Медик, значит… — протянул Карась, убирая нож за голенище. — Майор.

— Да. И был в комендатуре. Совсем недавно. Что-то узнавал. График? Маршрут?

— Надо проверить, — кивнул Карась. — Идем. Его дежурный должен запомнить.

Мы вышли из тупика и направились обратно к станции. Теперь хотя бы понятно, кого искать. Не просто абстрактного диверсанта, а конкретного человека. Майора медслужбы со шрамом.