СМЕРШ – 1943

Глава 3

«Виллис» не ехал в общепринятом понимании этого слова. Он скакал по ухабам как взбесившийся бык на родео.

Американская рессорная подвеска может и считается вершиной инженерной мысли где-нибудь в Детройте, но перед курским чернозёмом, развороченным танковыми траками, она спасовала.

Я чувствовал себя мешком с битой в хлам посудой, который швыряло из угла в угол. Каждые пять минут меня подкидывало и било плечом о стойку. Контузия отзывалась в затылке глухим, ватным гулом. Словно кто-то методично долбил в набат, обернутый мокрой подушкой. Во рту стоял привкус металла и пыли. Прикусил язык.

— Сержант, ты дрова везешь или людей? — не выдержал я после очередного прыжка на кочке, когда зубы клацнули так, что искры посыпались из глаз. — У меня сейчас позвоночник в штаны ссыплется!

— Виноват, товарищ лейтенант! — весело отозвался водитель, лихо выворачивая «баранку». При этом его лицо вообще не выглядело виноватым. Наоборот. Было каким-то подозрительно счастливым, — Это не я, это география такая! Но другой дорогой нельзя. Слышали, что товарищ майор сказал? Там мы уедем, знаете куда? — Семён оглянулся, подмигнул мне одним глазом, — На тот свет. Помчим на всей скорости. Так что лучше потерпеть здесь.

Назаров сидел молчал. Не обращал внимания на дорогу, на наши разговоры. Он сосредоточенно смотрел вперед. О чем-то размышлял. Лицо — каменная маска, меж бровей залегла глубокая, как шрам, складка. Его что-то сильно беспокоило.

Минут через двадцать мы въехали в зону оперативных тылов Центрального фронта.

Мимо, обдавая нас гарью, сизым дымом и пылью, ползли бесконечные колонны грузовиков. Не просто машины. Настоящие «ветераны».

Первыми шли ЗИСы. Угловатые, будто вырубленные из цельного куска железа и сосны. Кабины — тесные, плосколобые, с двумя прямоугольными стеклами-глазницами.

Краска, когда-то зеленая, сейчас была сложной палитрой войны — рыжие подтеки ржавчины, серая корка засохшей грязи, матовые пятна металла. На крыльях и дверцах мелом нарисованы номера и условные знаки — язык, понятный только своим.

Следом тянулись американские «Студебеккеры». Их кабины — обтекаемые, с округлыми крыльями, выглядели чудаковато на фоне угловатых «ЗИСов». Шесть массивных колес с мощным протектором вгрызались в землю. Уверенно катили длинный, как вагон, деревянный кузов.

Все машины были наглухо запечатанны брезентом, из-под которого доносился глухой, мощный стук. Везут что-то очень тяжелое.

Наравне с колонной автомобилей, по обочинам, шла пехота. Так близко, что я мог разглядеть лица солдат.

В горле отчего-то встал ком. В прошлой жизни видел их только в граните памятников, на пожелтевшей хронике да в фильмах о войне. А сейчас — вот они. Прямо тут. Живые. Настоящие. Из плоти, матерных словечек и какой-то удивительной, неистребимой силы.

Шли не парадным строем. Просто двигались вперед. Гимнастерки на спинах потемнели от пота. В некоторых местах выцвели до белизны. Пилотки сбиты на затылки или засунуты за пояс.

Винтовки Мосина, ППШ с круглыми дисками, тяжелые скатки шинелей, саперные лопатки, котелки — все это позвякивало, скрипело, жило своим ритмом. Сапоги, покрытые коркой грязи, месили землю с методичной, упорной злостью.

Лица… Не плакатные. Пыльные, решительные, усталые. Кто-то жевал травинку, глядя по сторонам. Кто-то переговаривался с товарищами. Кто-то просто молча топал вперёд.

Внезапно над монотонным гулом моторов и топотом тысяч подошв взлетел звонкий наигрыш гармони. И молодой, чуть хриплый голос. Он запел… частушки. Реально.

Это было неожиданно. Сам не знаю, почему. Мне казалось, пехота непременно должна строем выводить что-то героическое, а тут — просто веселые куплеты и смех.

— Эй, сержант! — крикнул высокий, жилистый боец. — Притормози, браток! Пыль глотать надоело! Имей совесть!

— Пыль, пехота, она полезная! — со смешком крикнул в ответ Сеня. Он не сбавлял хода, но старался держаться бровки. — Чтоб злее были! Чтоб фрицев били на раз!

В строю грохнул смех. Хриплый, мужской, грубый.

— Так может тогда до Берлина подбросишь? — С хохотом спросил другой солдат.

— До Берлина пешком надежнее! — усмехнулся Семен, — Техника, она сломаться может. А русский солдат — никогда!

По строю снова прокатился смех.

Я смотрел на них во все глаза. Странное это чувство. Отвечаю. Видеть тех, кто принес победу, вот так, прямо перед собой.

Они прекрасно знают, что там, за горизонтом, их ждут «Тигры» с лобовой броней в сто миллиметров, «Фердинанды», минные поля плотностью в две тысячи штук на километр и смерть, воющая пикирующими бомбардировщиками.

Но они идут вперед без малейшего сомнения. Как хозяева, которые собираются вычистить свой дом от паразитов. С шутками, с яростью, с той иррациональной, непостижимой для немца уверенностью, что сила не в железе и оружии, а в правде.

Назаров обернулся. Заметил мой взгляд и выражение лица, с которым я пялился на солдат. Складка на его лбу чуть разгладилась.

— Гляди, Соколов. Запомни их, — тихо сказал майор, — Железо сгорит — новое наклепать можно. А людей — нет. Люди зубами гусеницы грызть будут, но не отойдут. Потому что за спиной — всё. Их дом за спиной.

Назаров помолчал секунду, потом снова отвернулся и уставился вдаль.

— Жми, Сеня! — рявкнул он сержанту, — Хватит прохлаждаться. Нас ждут.

«Виллис» взревел, выплюнул клуб сизого дыма и рванул вперед.

Пока мы ехали, я пытался сообразить, что это за посёлок Свобода. Вытаскивал из памяти обрывки информации, полученной в школе, и в институте МВД. Сведения, которые почерпнул в процессе работы над делом «реконструкторов».

По-моему, если не ошибаюсь, Свобода — главный узел всей обороны. Место дислокации штаба Центрального фронта. Где-то здесь монастырь Коренная пустынь. Опять же, если не ошибаюсь.

Мы еще не въехали в поселок, а я уже понял, память не подвела. Верно мыслил.

Сначала появился специфический запах. Резкий коктейль из выхлопных газов десятков моторов, прелой соломы и сладковатого, тревожного духа полевой кухни. Он накрывал всё, как одеяло.

Потом звук. Гул. Густой, низкий, сотканный из рёва грузовиков, лязга лопат о камень, приглушённых окриков. Это был звук непрекращающейся работы.

И только потом — виды. Без того не самая лучшая дорога стала еще хуже. Она окончательно превратилась в глубокий, чавкающий коридор между стеной из грузовиков. Машины стояли, уткнувшись мордами в кюветы. Их брезентовые бока были покрыты слоем бурой грязи. Между ними сновали люди: связисты с катушками кабеля, красноармейцы с канистрами, офицеры.

За этим первым кордоном открывался сам посёлок. Вернее, то, чем он стал.

Старые избы тонули в море землянок. Коричневые, сырые бугры с чёрными, похожими на пустые глазницы, входами. Их было сотни. Они «карабкались» по склонам, лепились к огородам, теснились под яблонями, будто грибы после дождя.

И над всем этим — паутина. Густая, из толстых чёрных телефонных кабелей. Они висели на столбах-козлах, перебегали через дорогу, скручивались в огромные бобины у бревенчатых блиндажей. Связывали этот хаос в единое целое, как нервы. Вот, наверное, самая честная метафора происходящего. Посёлок стал нервным узлом организма по имени «фронт».

В просветах между крышами виднелся монастырь. Белые стены и купола старой Коренной пустыни. У его подножия чернели свежие амбразуры пулемётных дотов. На колокольне — тёмный силуэт зенитного пулемёта. Перед воротами стояла покрытая маскировочной сетью радиостанция на шасси грузовика, её антенны-ёжки зловеще торчали в небо.

Люди здесь двигались с особой, сдержанной скоростью. Не бежали, но и не плелись. Шли целенаправленно. На их лицах не было ни паники, ни показного героизма. Только сосредоточенная усталость.

Водители копались в моторах, повара мешали еду в котлах огромными поварёшками, размером с лопату. Два майора, склонившись над картой, разложенной на капоте «эмки», негромко спорили, тыкая пальцами в невидимые мне точки.

И сквозь эту деловую суету проступал холодный каркас контроля.

У каждой развилки стоял пост. Не просто часовой, а бдительная троица: солдат с винтовкой, младший командир с планшетом и всегда — человек с пристальным взглядом. Этот взгляд скользил не по лицу, а как бы сквозь него. Выискивал нестыковку, фальшь, лишнюю эмоцию. СМЕРШ. Мои новые соратники.

Все посты проехали быстро. Документы Назарова работали как отмычка. Буквально пара минут разговора на посту — и мы уже двигаемся вперед.

Штаб Управления контрразведки разместился в крепком двухэтажном кирпичном здании бывшей школы. Снаружи оно казалось вымершим, слепым. Окна первого этажа были заложены мешками с песком почти под самый верх.

Под маскировочными сетями, натянутыми между деревьями, натужно, с надрывом гудели мощные дизель-генераторы. От них в подвальные окна тянулись толстые черные удавы кабелей. Спецсвязь.

Я бы мог сказать, что все происходящее напоминало огромную съемочнаю площадку. Типа, почувствовал себя человеком, который оказался на съемках фильма про войну. Но не скажу. Ничего общего. Это были не декорации, а настоящая жизнь.

— Вылезай, Соколов. Приехали.

Назаров спрыгнул на землю, разминая затекшую спину. Я вывалился следом. Ухватился за борт, чтоб позорно не упасть в пыль. Ноги были ватными. Земля под сапогами качалась, как палуба.

— Сеня, машину убери. Прикрой, — бросил майор, отряхивая гимнастерку.

— Понял. Не дурак, — Семён мгновенно подобрался, исчезла его напускная веселость.

Назаров двинулся ко входу. Я, естественно, за ним.

Массивная дверь, обитая железом, была открыта. Часовой — боец войск НКВД — молча посторонился. Его взгляд, цепкий, «фотографирующий», скользнул по мне, фиксируя новое лицо.

В коридоре стоял гул. Туда-сюда сновали офицеры. Из-за закрытых дверей доносился пулеметный стук пишущих машинок и характерный треск телетайпа.

Пол был густо застелен старыми газетами. Но это слабо спасало от грязи. Бумага просто превратилась в серое месиво.

— Назаров! Сергей Ильич! Майор! — раздался громкий мужской голос

Навстречу нам, лавируя между сотрудниками, несся подполковник. Лицо землистое, глаза красные от хронического недосыпа. Ворот гимнастерки расстегнут, галифе в пятнах грязи.

— Назаров, где тебя носит, мать твою⁈ — сходу заорал он, не дойдя трех шагов до нас с майором. — Второй отдел уже сорок минут сводку ждет по 13-й армии! У меня генерал Вадис на проводе висит, требует доклада по ситуации с «сигнальщиками» в полосе 70-й!

— Доставлял пополнение, товарищ подполковник. Вы же в курсе. Я отчитывался. Машина уничтожена авиацией на марше. Все убиты. В том числе — капитан Воронов.

Назаров доложил это ровно, без эмоций. Просто сухой факт.

— Ах ты, черт! Точно. Вылетело из головы, — подполковник устало провел ладонью по лицу, будто стирал невидимую грязь. — Воронова особенно жаль. Он нам ой как пригодился бы. Башковитый мужик. Был.

Назаров кивнул на меня.

— Вот. Тот самый выживший. Лейтенант Соколов. Шифровальщик из Особого отдела.

Я скромно топтался рядом с майором, пока старался не привлекать внимания.

— Подполковник Борисов. Петр Сергеевич, — Крепкая мужская рука протянулась в мою сторону.

Я на секунду растерялся. Что делать-то? Мы в армии, не в ментовке. По идее, старшему по званию лейтенант должен отдать честь. А подполковник руку тянет. Черт… Как бы не спалиться на всех этих деталях. Ни черта не знаю о реальной субординации в условиях фронта.

— Контузило лейтенанта, — усмехнулся Назаров, — Еще в себя не пришел.

Я виновато улыбнулся и пожал протянутую руку. Точно. Контузило. Если что, все буду валить на поганое состояние. Мол, башка хреново работает. Туго варит.

— Тот самый выживший… — повторил подполковник фразу Назарова и удрученно покачал головой, — Один, значит. Ну и то хлеб. Давай, в работу его. Срочно. У нас завал, сам знаешь. Диверсанты прут изо всех щелей. Чувствуют, суки, что подгорает. Потом сразу ко мне приходи.

Борисов махнул рукой, смачно выругался и побежал дальше, добивая сапогами газетную «жижу».

Назаров проводил его взглядом, затем легонько толкнул меня в плечо.

— Идем. Кабинет 14. Вон туда, прямо.

Мы прошли в конец коридора. Майор открыл дверь.

Комната оказалась школьным классом, из которого вынесли парты. Три грубых стола, сбитых из неструганых досок, стояли буквой «П». На них — горы папок, пепельница. В правом углу комнаты — сейф. В левом — буржуйка.

На стене — огромная карта района, исколотая флажками так густо, что живого места не осталось. Красные, синие, черные… Похоже, каждый цвет имеет свое значение. Черных больше всего.

В помещении находилось двое.

Первый сидел за одним из столов. Капитан. Невысокого роста. Немного даже тщедушный. Лицо… Про такие лица говорят — «никакое». Обычное, с прямым носом, светлыми глазами и жестким подбородком. Брови выгоревшие. Ресницы тоже. Физиономия не особо неподвижная. Мужик — как мужик. А вот взгляд — умный, внимательный, сосредоточенный.

Он чистил трофейный «Вальтер». Движения скупые, точные, медитативные. Похоже, успокаивает нервы. Монотонная работа, чтоб подумать.

Второй — темноволосый парень, ровесник Соколова. Глаза хитрые. Смотрят оценивающе. В буквальном смысле слова. Прикидывает, кто я есть и что из себя представляю.

Он устроился на широком подоконнике. Худой, вертлявый. Крутил монету между пальцев с такой скоростью, что она сливалась в блестящее пятно.

— Вернулись, товарищ майор? — голос капитана неожиданно оказался басовитым. Совсем неподходящим облику.

— Вернулся, Котов. Принимай пополнение. На замену Бобрикову, — Назаров досадливо поморщился. Похоже неизвестный мне Бобриков погиб. — Лейтенант Соколов Алексей. Бывший штабной из Особого отдела. В твою группу.

Назаров выделил слово «бывший» с легкой, едва заметной усмешкой. Не совсем понятно, что его развеселило. То ли, что штабная работа осталась в прошлом, то ли сам факт — молодой пацан отсиживался в штабе.

— Вводи в курс дела. Только учти, он контуженный малясь, — добавил майор и снова усмехнулся.

А-а-а-а-а… Ну, ясно. Товарищ Назаров не сильно высоко оценивает мои способности. Для него я — очень слабенькая замена того самого Воронова, о котором убивался подполковник.

Ладно. Поглядим.

Капитан встал. Подошел ко мне. Протянул руку.

— Старший оперуполномоченный Котов. Андрей Петрович.

Я ответил рукопожатием. Ладонь у него была жесткой, как наждак. Мои «новые» тонкие пальцы выглядели нелепо на фоне этой ладони.

Котов вдруг прищурился. Взгляд его серых глаз изменился.

— Любопытно, лейтенант. А хватка у тебя совсем не как у штабного… Крепкая.

Я мысленно сделал отметку. Капитан не дурак, обращает внимание на детали. Оценивает. Он явно хорошо соображает. Умеет выстраивать причинно-следственные связи. Дружит с логикой и аналитикой. Хотя, думаю иначе его бы не держали здесь.

— Так это от волнения, — ответил я с широкой, открытой улыбкой.

Похоже, мои настоящие рефлексы лезут даже сквозь это слабое тело. Вот и вышло рукопожатие, привычное для меня настоящего, а не для лейтенанта Соколова.

— Вон там, — кивнул Назаров на второго парня, — Михаил Карасев. Старший лейтенант. Карась! Да хватит уже играться! В глазах рябит!

Старлей спрыгнул с подоконника пружинисто, бесшумно, как кот. Пятак исчез в рукаве, будто растворился.

— Виноват, товарищ майор. Привычка. Сами знаете, — Он повернулся ко мне, усмехнулся. — Здоро́во, лейтенант! Соколов, значит?

Я кивнул. Снова вежливо улыбнулся. Но уже с меньшим энтузиазмом. Карась вызвал у меня настойчивое желание «заластать» его и отправить куда-нибудь под замок. Ушлый тип.

Мозг автоматически запустил систему оценки «коллег».

Котов… Этакий «батяня». Надежный как скала. Опыт боевых действий — колоссальный. До СМЕРШ уже успел повоевать. Немало. Взгляд выдает. Мог до войны работать в органах. Ошибок не прощает, но за своих порвет. Флегматик. Сложно вывести из себя. Злится только по делу. Такого лучше не провоцировать. В ярости он реально страшен.

Карасев… А вот тут интересно. Когда смотрю на его хитрую физиономию, во мне сразу просыпается мент. Половина статей уголовного кодекса в голову лезет.

Скорее всего, из бывших «уличных» босяков. Жестикуляция щипача или форточника. Глаза бегают, постоянно сканируют пространство. Машинально оценивает, что бы скомуниздить.

На самом деле, как ни странно, такой тип должен быть ценным кадром для контрразведки. У него очень гибкие понятия добра и зла. С дисциплиной сто процентов не дружит. Авантюрист. Любопытно, как он сюда попал? Вряд ли с улицы. Либо отличился в боях, либо кто-то из «своих» подтянул.

Назаров тяжело опустился на свободный стул. Снял фуражку, бросил на стол.

— Садись, лейтенант. Бумага вон, чернила есть. Пиши рапорт. Подробно. Как ехали, где бомбили, как погибли твои попутчики. Особенно капитан Воронов. Каждое слово, каждая деталь. Хронометраж поминутный.

Майор достал папиросу, смял мундштук.

— У тебя час. Потом оформим довольствие.

Я уселся за стол. Пару секунд пялился на чистый лист серой бумаги.

Как, интересно, рассказать то, о чем не имею ни малейшего понятия? В памяти из прошлой жизни Соколова — ничего. То ли контузия повлияла, то ли передача воспоминаний изначально не предусмотрена базовыми настройками. Кроме имени, звания, понимания, где и зачем оказался — ни хрена нет в башке. Бомбежку тоже не помню.

Это — первое.

А второе… Чертов Крестовский упорно не шел из головы. Особенно одна конкретная мысль — вдруг этот шизик тоже оказался в прошлом. Очень, очень хреновый расклад.

Сказать «коллегам» правду не могу. Типа, эй, парни, а вы в курсе, что сюда мог переместиться один псих из будущего? С важными сведениями. А, да. Я сам, кстати, тоже из 2025 года, если что.

Но закинуть суть данной информации по-любому надо. Без деталей и подробностей. Она слишком важная. Чтоб среди кучи диверсантов мы искали конкретного. Самого опасного. На всякий случай. Дай бог, я просто накручиваю себя и паранойю.

В общем, будем рисковать.

Я взял стул, развернул его спинкой вперед, сел верхом. И только в следующую секунду сообразил, что сделал. Это было слишком дерзко. Нагло.

Назаров замер с папиросой у рта. У него даже челюсть слегка опустилась от изумления. Котов перестал протирать затвор. Уставился на меня, как на мутанта. Карась тихо хмыкнул.

Твою ж мать… Вот тебе и матёрый волк. Мент со стажем. Гроза маньяков. На такой ерунде сразу палюсь. Привычки прошлой жизни надо забывать. Привычки, словечки, выраженьица.

Я медленно встал, вернул стул в исходное положение, сел, как положено.

— Контузия… — коротко сказал вслух и сделал немного глупое лицо.

С этим тоже не надо переигрывать. А то совсем за дурака примут, отправят в обычную часть. Мне теперь от СМЕРШа отбиваться нельзя.

Назаров кивнул, зажал папиросу зубами, полез за спичками или зажигалкой. Котов снова занял руки оружием. Отлично. Прокатило.

— Товарищ майор, — я повернулся к Назарову — Есть кое-что… Не для протокола. В рапорт написать-то можно. Но не уверен в правильности своих выводов.

В комнате повисла тишина. Звенящая, плотная. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Говори, — велел майор, — Здесь все свои.

— Капитан Воронов… Я так понял, вы его очень ждали. Товарищ подполковник даже расстроился. Не знаю, насколько он проверенный человек, но… Тут вот какое дело. У капитана был с собой портфель. Кожаный. Слишком… как сказать-то… слишком новый и очень неуместный. Когда началась бомбежка, Воронов его к груди прижал. Как самую большую ценность. С этим портфелем и выкинуло его.

Я сделал паузу, делая вид, что подбираю слова.

— Нет… начну с другого. Пораньше. Перед налетом он нервничал. Смотрел на часы. Каждую минуту. И на небо. На запад. Такое чувство, будто ждал. И когда «Мессеры» зашли, когда дали первую очередь, били они не по машине. Метрах в двухстах перед нами. В другие цели. Нас будто изначально старались уберечь. Воронов сразу к краю переместился. Я еще подумал — как знает, что и откуда прилетит. Понимаете, капитан выбрал самое удобное место, чтоб в нужный момент выпрыгнуть или «вылететь». Мне это показалось подозрительным. Я за ним тоже сдвинулся. Нас двоих и отшвырнуло ударной волной.

Назаров поморщился, медленно положил папиросу на край стола. Так и не успел закурить.

— А потом… Когда ударило… Не могу утверждать, приложило знатно… Мне показалось, что Воронова из машины выкинуло слишком… как бы сказать… организованно. Будто он сам выпрыгнул. Взрывом уже потом нас обоих добило.

Это был блеф. Чистый, наглый блеф, за который в данном времени и расстрелять могут. Абсолютно бессовестное вранье. Я не помню никакого налета. Нет такой информации в голове. Понятия не имею, как погибли все, кто был в машине. И тем более — Воронов.

Однако вся эта брехня имеет конкретную цель.

Мне нужно дать майору и капитану неизвестного, но очень опасного врага. Где-то здесь, совсем рядом. Лучше, если среди своих же. Так они сильнее землю рыть будут, в поисках предателя. И я вместе с ними.

Сейчас, в 1943 году, перед решающей битвой, версия предательства — самый оптимальный вариант. Не знаю Воронова. Может, он был прекрасным человеком и абсолютно честным коммунистом. Просто использую его гибель, как прикрытие. Как ширму, за которую можно спрятать Крестовского.

— Так я к чему… — смущенно почесал указательным пальцем бровь, — Портфель. Вы бы узнали, нашелся ли он. Там однозначно было что-то важное.

Котов и Назаров переглянулись. На лицах обоих не было ни единой эмоции. Хотя верить в предательство неизвестного мне Воронова, ни первый, ни второй, не хотели.

— Если парень ничего не перепутал… — пробасил капитан. — То Воронов знал о налёте. И портфель этот… Там могла быть важная информация. Паника во время налёта — отличное прикрытие. Но что-то не сложилось. Сам случайно погиб… Или не погиб. Ушел в лес.

— Да этих «может» — сколько угодно, — процедил Назаров. Затем обернулся к карте, внимательно на нее посмотрел, — Рядом с переправой — глухие леса, ты прав… Черт… И Воронова мертвым я не видел.

Майор вскочил так резко, что стул отлетел назад. Ударил кулаком по столу.

— Карасёв!

— Я! — старлей подобрался, исчезла вся его расслабленность.

— Бегом к Семену. Возьми из комендатских несколько человек. Двоих хватит. Потом шуруйте к переправе. Прочесать каждый куст в радиусе километра. Ищите любые следы. Все проверить. Землю носом рой, но найди подтверждение или опровержение! Хоть портфель. Хоть самого Воронова. По хрену мертвого или живого. Информацию о его гибели я получил в госпитале. Там тоже опроси подробно. Кто и что знает.

— Есть! — Карась схватил пилотку, вылетел из кабинета.

Назаров обошел стол, навис надо мной.

— Слушай, лейтенант. Внимательно слушай. Если ты сейчас наврал… С перепугу, от контузии или чтобы цену себе набить… Если Карась вернется и скажет, что Воронов действительно героически погиб… — он понизил голос, — Сам знаешь, что бывает за дезинформацию. Лично выведу во двор и шлепну. Понял?

— Понял, — я выдержал взгляд майора спокойно, — Ошибиться мог, конечно. Но, честно говоря, думаю — вряд ли. Слишком уж странным было поведение вашего капитана Воронова. А насчёт наврал… За свои слова отвечаю.

Моя физиономия была максимально честной, открытой. Хотя, на самом деле, мысленно повторял одну и ту же фразу из старого фильма: «Ой, что твою⁈ Что делаю⁈».

С другой стороны, доказать мою ложь невозможно. После бомбёжки я один выжил. А так, глядишь, повезет. Где «мессеры» прошлись, вряд ли что-то целым осталось. Думаю, Карась Воронова если только по частям найдёт. И то не факт. Но главное — портфеля никакого нет. А мысль о важности этой несуществующей вещи — есть.

— Да уж… — Назаров отстранился, посмотрел на меня сверху вниз. Внимательно, изучающе, — Любопытно. Сам ты все время в штабе просидел. А хватка у тебя не штабная. Злая хватка. Детали замечаешь. Анализируешь.

— Так шифровальщик же, — возразил я, — В том работа и заключается. Детали замечать. Анализировать.

— Ну да… — многозначительно ответил майор. — Давай-ка я тебе, лейтенант, кое-что покажу. В свете твоего рассказа… думаю, это будет интересно.

Он подошел к сейфу в углу комнаты. Тяжелая дверца скрипнула. Достал потертую кобуру с ТТ и пухлую картонную папку.

Швырнул папку на стол передо мной. Рядом положил оружие.

— Держи. Пистолет тридцать третьего года, надежный. Котов оформит. А пока Карась рыщет, хочу, чтоб ты вот это изучил.

Назаров достал из папки лист, исписанный мелким машинописным текстом.

— Читай, лейтенант.

Я опустил взгляд.

«Спецсообщение. Срочно. Начальнику Управления СМЕРШ Центрального фронта. В квадрате станции Золотухино (оперативный тыл 2-й Танковой Армии) с 1 июня фиксируется работа мощной, неустановленной агентурной радиостанции. Условное наименование „Лесник“. Передачи ведутся нерегулярно, короткими сеансами по 2–3 минуты, цифровым кодом высокой сложности. Смена частот — постоянная. Характер передаваемых сведений непонятен. Москва дешифровать радиограммы не смогла. Структура шифра не соответствует известным образцам».

Я дочитал до конца, посмотрел на майора.

— Понял? Москва не смогла. Лучшие умы зубы обломали. Но вот, что интересно… — Назаров уперся руками в столешницу, — За четверо суток, со дня первого выхода сволочей в эфир, пострадали два эшелона. Три платформы с техникой разбиты. Не дошли до станции. Потери личного состава. И бьют, суки, ровнехонько в нужную точку. Есть мнение, что этот «Лесник» передает информацию о движении эшелонов с вооружением. Первый удар был дальше от станции. Второй — ближе. Третий может прилететь в станцию. А это — снабжение всего северного фаса дуги. Вот их передачи. Посмотри. Тоже две…

Назаров перевернул первый лист и положил передо мной следующий.

— Пеленг есть, «летучки» работают. Но район — чертовы болота и лес. Овраги, бурелом. Искать этого «лесника», все одно что пытаться рассмотреть иголку в стоге сена. Нам нужен ключ. Алгоритм. Если поймем, что они передают, узнаем их цели. Место нахождения. Появится возможность взять тепленькими. Не понятно, связан этот «Лесник» с налётами или нет. Нужна ясность. Так что, давай.

Майор надел фуражку, поправил портупею и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла.

Я остался один на один с папкой. И с Котовым, который молча наблюдал за мной слишком уж внимательным взглядом.