Стихи. Мелодии. Поэмы

Так случилось, что осенью года

жэньсюй,

Когда уж седьмая луна на ущербе была,

С гостем плыли мы в лодке у Красной

скалы;

Чуть прохладой дышал ветерок,

Не тревожили волны реку.

Гостю я предложил, поднимая свой кубок

с вином,

Строки вместе припомнить о Светлой луне,

Спеть о Деве Прекрасной стихи.

Вскоре

Над восточной горой появилась луна,

Поплыла-поплыла между звезд.

Засверкала река,

Словно капли росы ниспадали на водную

рябь,

И смешались в одно небеса и вода.

Как велик этот водный простор!

Это — в тысячи цинов вокруг —

необъятная ширь!

В колеснице-ладье мы по ветру летим

и летим

В пустоту и безбрежность, не ведая, где

их предел.

Кружим в вечности, кружим, от мира

сего отрешась,

И как будто на крыльях — взлетаем

в обитель святых..

Так мы пили вино, и веселью, казалось,

не будет конца,

А потом, на борта опираясь, мы начали

петь.

Пели так:

«Из корицы ладья — о-о-си! —

Из орхидеи весло.

В пустоте-чистоте — о-о-си! —

Мы стремимся туда, где светло.

Постигаю простор — о-о-си! —

Но увы, лишь в мечтах.

Где же Дева Прекрасная — о-о-си! —

В небесах?»

…Гость мой флейтой отменно владел:

Вторя песне,

Звучала мелодия грустно-протяжно

в ночи,

В ней и слезы и жалобы слышались,

Скорбь и печаль;

Эта музыка вдаль уплывала,

Тянулась, как нить,—

И, быть может, драконы проснулись

в пещерах в тот миг

И слезу уронила вдова в одинокой ладье…

Вот объятый тоскою, оправив халат,

Сел учитель по имени Су перед гостем

И с досадой спросил:

«Что ж ты песню прервал?»

«Посветлела луна, звезды стали редеть,

Ворон к югу летит, — мне ответствовал

гость.—

Эти строки, — сказал он, — начертаны

Цао Ман-дэ.

Поглядите на запад, — мой гость

продолжал, —

Там Сякоу вдали.

Обернитесь к востоку — на востоке Учан.

Русла рек, цепи гор меж собою сплелись,

И леса разрослись — зелены-зелены…

…Это здесь Чжоу Лан проучил так

жестоко Мэн-дэ!

Под Цзинчжоу врага разгромив,

По теченью спустившись в Цзянлин,

Плыл Мэн-дэ на восток…

Путь проделали в тысячу ли тупоносые

судна его,

Неба синь затмевали полотнища

флагов-знамен.

По прибытье в Цзянлин, разливал он

хмельное вино

И с копьем, на коне восседая, сочинил

эти строки,

Что ныне припомнились мне…

Был героем он в жизни своей,

А теперь — где обитель его?..

Я и вы, мой учитель, рыбачили, хворост

сбирали

На острове, что посредине реки, —

С каждой рыбкой, креветкой знакомы,

С каждым лосем, оленем дружны.

Лодку — лотоса лист — направляя вперед,

Пили вместе вино.

Мы казались себе мотыльками

Между ширью небес и землей

Или зернами риса в безбрежной стихии

морской…»

И изрек он, мой гость:

«Опечален я: жизнь — это миг!

Полон зависти я: бесконечно теченье

Чанцзян!

Если б вечно летать мне, подобно

небесным святым!

Эту яркость луны если б мог я навечно

объять!

Знаю, мало мгновенья, чтоб это постичь,

И поэтому тонут мелодии музыки

в скорбных ветрах…»

Я сказал ему так:

«А доподлинно знает ли гость,

Что такое — вода, что такое — луна?

Все идет чередой, как вода, как теченье

реки,

Все идет чередой, но ничто никогда

не уйдет.

И луна — то кругла, то ущербна,

но вечно — луна,

И не в силах никто

увеличить-уменьшить ее.

Ибо, если изменчивость ставить началом

начал,

В миг единый не в силах мы вечность

вселенной постичь;

Если ж будем считать постоянство

за первоисток,

То и я, и мой гость, да и все, что мы

видим вокруг,—

Вечно все!

Так зачем же завидовать тщетно

Чанцзян?

Между тем в небесах и на этой земле

Всякой твари и вещи свое назначенье

дано.

Если есть что-то в мире, чем я обладать

не могу,

То йоты того не посмею присвоить себе.

Но ведь ветер, что чист в небесах,

Не запретен для наших ушей,

А луна среди звезд, что светла,

Не боится взглянуть нам в глаза.

Мы возьмем их себе — и не будет

препятствий тому,

Ибо Высшим Создателем нам во владение

дан

Этот вечный источник живой красоты,

Мы им можем владеть как хотим!»

И от радости тут засмеялся мой гость,

Засмеялся и кубок наполнил вином.

А потом, после трапезы,

Кубки и плошки вокруг разбросав,

Мы лежали на дне нашей лодки вдвоем

И не знали, объятые сном, что восток

побелел.