Стулик

26

Дзрр-дзрр!..

Господин Набоков!.. Владимир Владимирович! Проснитесь же, наконец!! Самое время сейчас нам с вами подвести итоги. Теперь вот, всплывая из моей чудесной грёзы, у самой поверхности яви я вдруг случайно и невольно, но вместе с тем и неожиданно уместно – как это порой случается с натурами ищущими – задел за некий поплавок. Торчащий знак вопроса, позабытый в конце нашей с вами летней полемики – с моей стороны преждевременной, самонадеянной и совершенно неподготовленной…

Дзрр-дзрр!..

Владимир Владимирович! Простите, признаю: Вы безусловно правы во всём. Сценарий… нет, итог! – всегда аналогичный. Почти даже… обязательный. Неизбежный! Везде – долгожданная и обещающая поездка к морю, мыслимая нами абсолютным апогеем (если не апофеозом)… На самом деле вскоре, конечно, проясняется, что так навязчиво взлелеянное стремление понежить нимфетку всего-то на миг восполнит сокрытые с детства глубокие и тёмные комплексы и дыры. Далее. Всегда почему-то – какая-нибудь авария или роковая коллизия с участием автомобиля… То пагуба, то обречённость. Раздавленность. Несостоятельность в борьбе с собой…

Дзрр-дзрр!..

Ну, при этом каждый, конечно, искал своё. (И по-своему даже нашёл!) Гумберт ваш просто болен, он душу принёс в жертву своей мании и потому боялся полиции. Кречмар богат и женат, но вот захотел простого человеческого счастья с существом совершенно дьявольским… Эти двое – там, где им быть надлежит. Один ведает миру о любви своей за решёткой. Другой – с пулей в боку среди лужи крови в своей бюргерской квартире.

А я-то где же? Что же я-то?!

Дзрр-дзрр!..

А-а-а-а, это туда, на ту, настоящую – единственную и прекрасную – сторону бытия с его изнанки (наконец-то!) выносит меня телефонный звонок… Стремительно. Радостно. Легко!

Дзрр-дзрр!..

(Но… я-то – где же? Что же я-то?!)

– Алё, Р-р-р-р-р-р-рама-н-н-н-н! Узнал?.. Ты где?

– Где – я?.. Я, кажется, наконец-то… пришёл. Обратно. К себе!

– Что, уже дома? А мы вот в «Курвуазье». Завтракаем! – (Ой, а голосок-то свой-свой…) – Слушай, как же тогда… ты только что был в «Зиме»?..

– А я это. Телепортировался.

– Не ври-не ври. Я… с тобой не поговорила – я не одна была! И вообще – обо мне в «Зиме» такая плохая слава…

– …(Зевок зевок зе)

– Это… Р-р-р-ряма-н-н-н?.. Я вот что хотела! Мы тут поспорили – кто из наших стриптизёров снимался в клипе у Хлебниковой?

(Ну конечно. Когда-то надо уже и о деле?! Я чуть уже не хохочу…)

– Володя снимался, Маугли по прозвищу!

– А разве не… – обрыв фразы. Разочарованное «у-у-у», мужской смешок за кадром, конец связи.

Конец связи!!

С минуту оставался я распластанным во всеобъемлющей блаженной судороге, нескончаемом утреннем потягивании. Впервые за последние месяцы проснулся я почему-то совершенно здоров и свободен. Со странным, непередаваемым чувством полноценности. Не находя в себе компонента агрессии. Моего всегдашнего утреннего мучителя.

Ну здравствуйте, глазастые мои-цветастые ковёр, салют-торшер и сталинская ваза!

Здравствуй, Новый год! (Ну и первое января…)

…конечно. Всё дело в Перце! Во втором моём «я», не посчитавшем возможным более молчать. Наконец-то взявшемся за меня… Мой добрый друг! Прости, порой я резок был с тобой, но ты… ты не кинул меня. Подобно лакмусовой бумажке, ты всегда являл мне истинное моё состояние! И по мере скромных своих возможностей влияния на меня старался помочь мне справиться с собой… Ты не дал мне упасть, ты не мог совсем бросить меня. Но, видно, не нашёл уже ничего, кроме как отправить меня в опаснейшую дрёму, похмельный транс, из которого могло бы и не быть возврата!.. Ты знал, ты знал, мой старый новый друг, что в трудный час, взывая безотчётно к тому, что похоронено глубоко внутри, – я неожиданным образом выберусь из Фединых лабиринтов.

До самого конца ты на боевом посту – всегда там, где… как это? – где я знаю и умею, но вот почему-то не могу или не хочу …

И кстати: как выяснилось только что, теперь не один только Федя может находиться в разных местах одновременно…

Ничуть не удивлённый этому новому своему таланту, я бодро вскочил с постели.

Но что же дальше?.. Здесь, сейчас, за пологом кровати, за приоткрытой кухонной дверью, из невнятных звуков свежего новогоднего утра должен начаться для меня новый мир?.. Господи, я весь как новорожденный – я жил только ею! (Откуда, откуда такие идиоты?)

Ну, и какой она будет, моя новая вселенная?

Перчик, вездесущий ворчун, мне уже без тебя одиноко!!

Вдруг кто-то крякнул. (На кухне?..) Отчётливо так. Раз, потом два, ещё… Я кинулся туда. Под стулом, ровнёхонько между четырьмя его ножками, явно ощущая себя смысловым центром квадрата, сидел… Лавруша! Большой и глупый горный попугай, подзабытый мною, некормленный несколько дней подарок. Каким-то чудом выбрался он из тесной клетки и сейчас, притихнув, косился прямо на меня. Господи, ты-то за что здесь страдаешь?! Я осторожно подсел, я хотел ему всё объяснить, я прилёг к нему, близко, совсем близко… Он не шелохнулся. По-птичьи склонив головку, попугай косился прямо на меня, но взгляд его… птичьим не был. Перед моими глазами, в десяти сантиметрах, сидело дивное олицетворённое существо – оно сияло смыслом. Вот я здесь, дур-рак, возьми меня и не теряй больше, говорило оно. Что?.. Что такое. Я присматриваюсь, я не шевельнусь, я вглядываюсь в его осмысленное око, оно смотрит совсем по-человечески (только немножко круглое), и там, за капсулой роговицы, точно так же, всеми цветами отливает восторженная радужная…

И что-то дрогнуло уже в тонком мире, в нашем с Лаврушей дышащем подстульном пространстве. Будто ненароком окунулся в чётко очерченную – но при том бесконечную сферу, простейшие элементы которой внезапно обрели странную, доселе невиданную резкость и глубину… а главное – свою, мне неподвластную важность. Вот ожил в стулике шуруп, зарделись солнцем перекладины, вертолётом прошуршала муха – у уха… А я, притихнув, вслушиваюсь в тёплые токи осознания, исходящие из такого знакомого мне серого глаза, всеобъемлющего и дружественного. Вот он моргает – долго-долго, и смешная шторка века нахлопывается на око медлительно и неспешно, скомкиваясь по кромке инерцией нахлёста… Движение клюва бесконечно, оно раскладывается веером, выдавая мне шумовую копию следа. Что?.. Да что это! Непередаваемой, неизъяснимой гармонией дышит самая последняя, элементарная, незначимая частность…

Она пронизана высшим смыслом и логикой.

И ты не знаешь физики процесса, вершащегося в этом так внезапно остановленном моменте – затяжном, размытом… В твоём осознанном сне! Только внезапно понимаешь ты: всё-всё происходящее вокруг – банальное, тихое, невзрачное – имеет невыразимое значение…

Как, откуда, зачем?..

Тому оценки нет и быть не может, ты просто знаешь, знаешь: пресловутое остановленное мгновение – это когда вдруг пропадёт идиотское, агрессивное кружение мыслей… когда напрочь выключится мозг, который вечно над тобой довлеет, мозг, готовый переделать весь мир, подчинить себе любой пустяк…

И когда твоё собственное «я» – любящее, боготворящее, настоятельное, упёртое, уязвлённое, израненное, эгоистичное – замрёт, забывшись, растворяясь в несказанном видеоряде… в котором изумлённо увидит себя же, но уже среди великого множества ему подобных – неприметных, изнутри светящихся деталей бытия, из которых и состоит каждая секунда жизни.

И тогда всё откроется с другой, неизвестной и прекрасной и, наверно, истинной стороны. А там… там, солнечный рисуя свет, нас ждёт художник и поэт?

Но это был лишь миг. Потом всё разом стало, как обычно. Только вот Лавруша своего выражения не лишился. Я почему-то вдруг уверен, что если, скажем, попытаться водрузить его сейчас на плечо, он не заорёт, как всегда, не вырвется и даже в висок не долбанёт клювом. И я бережно извлёк попугая из его непонятного квадрата, из-под ставшего вдруг обыденным стула, стандартного стулика из кухонного гарнитура… а Лавр, взмахнув крылом, самостоятельно примостился ко мне на плечо. Ну совершенно же немыслимый акт. Как боевой пост занял.

И тогда мы с ним встретились снова – глаз в глаз…

Так вот и стояли они на кухне или, положим, вышли даже на заснеженный балкон – приобщиться немножко к новогодней жизни: полуголый странный человек и ручной пернатый, в им одним пока понятном единстве… Финальная сцена, фронтально, широким объективом: зима, балкон, розовый взлохмаченный мужчина с попугаем на плече. (За кадром: хлопушки, веселье…) От мужчины и попугая обильный пар. Оба загадочно улыбаются. Их глаза устремлены ввысь, в них пылает зимнее солнце. Камера плавно уходит наверх. Появляется отражение в балконном окне: внизу, невдалеке, веселится компания подростков. Камера перехватывает озарённый, невидящий взор мужчины и резко взмывает. Вид двора сверху. (Сильный хлопок петарды, столб шампанского, взрыв смеха.) От компании отделяется хрупкая девушка лет четырнадцати и решительным модельным шагом идёт прочь. Несмотря на холод, на ней обтягивающие лосины и сапожки на каблуке, подчёркивающие крайне стройные ноги. Камера: резко вниз, наезд на ноги, походка замедленно – не походка! – это упругая и невесомая поступь породистого жеребёнка… Укрупнение сзади! (Бёдра 86 – не больше!) Разворот! Крупный план с другой стороны, почти снизу, оператор на боку в сугробе…

Последний кадр: ножка игриво зависла над снегом. Носок оттянут, другая ножка выгнута в коленке… Девушке – стоп-кадр!! Через её застывшие на ходу ноги – резкость на балкон: мужчина ошарашенно смотрит вниз, по направлению к камере, его поза изменилась, мышцы напряжены, он весь устремлён сюда… Попугай, прощально взмахивая крыльями, медленно снимается с его плеча по направлению к солнцу. Мужчина его не замечает. Будто очнувшись, он стремительно исчезает в двери балкона…

(девушке – стоп-кадр!!)

…и тут же вылетает из двери подъезда. Он полуодет, дублёнка обнажает голую крепкую грудь. Через застывшие на ходу ноги девушки видно, как по мере приближения мужчины наполняются новым смыслом его глаза…

Голос за кадром: Остановись, мгновенье, ты – прекрасно!…

P. S. Что, что вы от меня хотите?! Я опять запутался. Уже и не пойму, состоялась ли данная картинка на самом деле. Если да – то и пусть. Пусть! Значит, жив ещё запал и пушка заржавела не совсем – ведь тёмный и мудрый кукловод по имени Жизнь по простоте душевной открывает всё новые божественные виды её чёрному жерлу…

Но если серьёзно… скорей всего, девушка та выдалась мне сверху – чтоб отразился весь перед собой, как есть, в естественности первого порыва. Чтоб горько усмехнулся, почувствовав подобный разворот уже маловозможным. Ведь жалко же сдавать позиции, когда вдруг – ни с того, ни с сего, плохо ли – хорошо, рано или поздно – а наступит всё же осмысление.

И ещё с некоторых пор я знаю – да, просто знаю: всё, что ты ни делаешь в этой жизни, обязательно повторяется там . Это неясное, но почему-то твёрдое знание наполняет меня особым… счастьем! Оно очень ровное и спокойное, потому что оно глубоко внутри. (Я ни с кем пока не делюсь, потому что сам ещё не разобрался.)

И чувствую я: оно, именно оно когда-нибудь даст мне не ключик, а Ключ.

А пока… исходит день, и начинается самое интересное. Я засыпаю, и несказанный вибрирующий поток уносит меня под всё тот же усталый и вечный речитатив «Снэпа» – какого какого ну какого цвета любовь… Всегда так запредельно, минорно вступает женский голос, и в звуках этих что-то абсолютно непреложное, бессмертное… Если вмёрзнуть в них и смотреть сквозь широко закрытые веки вперёд, да, только вперёд, то всё наносное пролетит, умчится, всё отойдёт назад, и вот опять этот припев – какого какого ну какого цвета любовь, и только только впереди впереди в чёрном переди – мой ответ… И я радостно всматриваюсь сквозь оболочку образов, в рваную череду явлений – и знаю – да, я знаю точно: цвет Любви вовсе не красный, он всегда разный – он такой, каким хотим и чувствуем его мы, и да будет так… Но что-то – что?! – всё время остаётся недосказанным, и розовое – розовое?! – почему-то всегда становится красным… и вот опять этот припев, и вон ещё один поворот и опять этот припев – какого какого ну какого цвета любовь… И я мчусь – я лечу – я парю – на красный…

Мой ответ – там, за поворотом.

Москва, 2003–2005